1: #УРМАНКАКТУС

      Кухню заполнил сладкий и тёплый запах свежесваренной овсянки, яблок и корицы. Мало кому пришло бы в голову вставать пораньше в первый учебный день, вставать в восторженном предвкушении, готовить себе вкусный завтрак, распахнув окно, через которое проникал мягкий осенний воздух и отражения персиковых лучиков солнца, и каждой клеточкой тела встречать утро — а Потёмкину вот пришло такое. Его, наверное, с самой поездки в Берёзовку не покидало стойкое предчувствие чего-то хорошего. Там он наконец-то отдохнул, полноценно отдохнул! Там можно было праздно лениться в часы зенитного солнца, а в остальное время заниматься только тем, что нравится. Читать на веранде, готовить, ходить купаться к речке, ходить к одной знакомой бабке и болтать с ней ни о чём — а как приехала тётя Лена, сестра его папы, так он и вовсе забыл, что такое скука. Ей, оказывается, кто-то нашептал, что в её доме берёзовском кто-то копошится, и она, благо что была в то время в Перми, рванула туда и чуть ли не в ночи уже грозно разбудила Потёмкина — но как только увидела знакомое личико с белокурыми кудряшками, так напоминавшее её брата, сразу успокоилась и растаяла. Несколько дней она пробыла с ним, обучая разным штукам. Она показывала, как сушить травы для чая, как делать овощные заготовки на зиму, как шить ароматные подушечки с мятой, как принимать не просто баню, а со сладко-хвойными эфирными маслами…       Потёмкин был счастлив. Даже несмотря на то, что его бабули рядом не было и не могло быть, он всё равно чувствовал вокруг что-то тёплое и доброе, чувствовал, что все его здесь любят и мягко обнимают, даже когда он один.       А ещё, особенно в моменты одиночества, он думал много о Леденцове; думал, как было бы здорово, если бы он был тут, рядом. Он знал, что он боялся расстояний — и не понимал, как можно было их вообще бояться. Он много писал Леденцову, описывая всё-всё-всё в подробностях и высокохудожественным языком, и отправлял, когда оказывался в Перми: в Берёзовке связи не было. Леденцов читал, но ничего не отвечал, и Потёмкин иногда прямо обижался на него, решая, что он просто просматривает и не вчитывается, но потом изредка мелькало всё же ответное сообщение, что-нибудь вроде «я очень рад, что тебе хорошо» — и Потёмкин расплывался в сметанной улыбке и всё-всё ему прощал. В конце концов, кому, как не ему, знать, насколько Леденцов не любит разговаривать и переписываться, не видя человека.       Только ради одного Леденцова Потёмкин ждал своего возвращения в Яндск. Ранним утром на платформе ему стало отчего-то очень грустно и неприятно; зачем-то вспомнилось, как он вот так же уезжал отсюда пять лет назад, после смерти бабушки. Тоже сначала в Пермь, чтобы склонить там покорно голову и сказать, что переедет вместе с мамой, Алёнкой и её отцом в Яндск, а потом и в сам Яндск на поезде, где Потёмкин то и дело выходил из купе и смотрел печально в окно на пейзажи залитых солнцем рек, лесов и болот. Он не любил вспоминать, что был теперь лишним в этой семье. Он думал, что с переездом в Яндск всё наладилось, что как он улыбнулся тогда и сказал, что всё хорошо, так и действительно всё стало хорошо; ему понравилось в школе, ему понравились одноклассники, учителя в нём души не чаяли — но теперь он всё яснее понимал, что ничего к чёрту не наладилось. Он так и остался странненьким и наивным мальчиком, витавшим в облаках, мальчиком, что предпочёл каникулам в богатой высокоразвитой Америке каникулы в забытой богом деревушке, а нормальному непринуждённому общению с адекватными людьми — вечные эмоциональные качели с таким же странненьким социальным изгоем.       Потёмкин постарался сконцентрироваться на хорошем; подумать, что вот-вот он увидит Сежку и всё-всё ему расскажет и покажет, что у него есть запас чая, который будет напоминать ему о Берёзовке — и у него всё-таки получилось вернуться в Яндск таким же счастливым и приятно уставшим. Даже мама не стала ругать и поучать его, спросила только: «Ну что, не жалеешь, что съездил?» Да разве можно было о чём-то жалеть!..       Зашумев кофеваркой, Потёмкин соорудил себе кофе со сливочками и решил ещё в кашу добавить яблочного варенья, которое они делали с тётей Леной. Вспомнил, как просиял вчера Леденцов, когда он вечером передал ему пакетик с гостинцами, в котором такое яблочное варенье тоже было, — и сам тоже снова просиял, и улыбка сама запросилась ему на лицо.       — Вадь, ты закончил? — прервал идиллию голос Татьяны из коридора, в коем особого энтузиазма слышно не было. — Давай, у Алёнки первый день в гимназии, нам надо собираться!       — Да-да, мамуль, конечно, — Потёмкин схватил кружку и мисочку и поспешил к себе в комнату. Проходя мимо мамы, он лучезарно улыбнулся и тряхнул кудряшками. — Доброе утро!       Он и кушал теперь только в своей комнате, но даже не потому что его прогоняли с кухни, просто ему самому вдруг стало так спокойнее. Относительная тишина, фотографии Берёзовки на столе, прямо перед глазами, возможность сделать всё неторопливо и основательно, отгородившись от вечно суетившихся мамы и Алёнки. Да и он понимал, что у сестрёнки теперь другая школа и что нужно ей помогать адаптироваться, а он всё-таки был уже большой. Ну как большой — он надеялся за лето хоть немного подрасти, но, похоже, рост его ещё в прошлом году остановился, и он так и остался ниже остальных ребят, даже немцев, и всего на несколько сантиметров повыше крохотного Леденцова. Даже этот новенький, Генка, оказался выше… Кстати, хорошо было бы его сегодня встретить, спросить, может, ему интересно или непонятно что по школе. А то вчера он таким потерянным был!       Опять Потёмкин взваливал на себя ответственность, о которой его никто не просил.

***

      Утро было довольно тёплое, и Потёмкин надел только светло-кремовую рубашку с зелёной вязаной жилеткой и тёмно-коричневые брючки. Мир вокруг задышал уже осенью — или, может, это только сейчас он заметил хрустящие листья под ногами, опавшие яблоки и пока ещё зелёные жёлуди. Аромат тёплого асфальта дополнялся лёгкой сладостью гнили; детские площадки пустовали, зато на остановках народу толпилось предостаточно. Тут среди людей Потёмкин различил знакомый по вчерашнему дню синий пиджак — и кинулся к нему.       — Гена!       Геннадий, который шёл погружённый полностью в себя, разумеется, тоже узнал этот светлый голосок, и безразлично обернулся.       — Привет! А ты что, тоже на Урманке живёшь?       — Ну, выходит, так, — Геннадию совершенно не было понятно, что здесь можно было найти удивительного и хорошего, а у Потёмкина глаза так и блестели.       — Здорово! У нас тут, на самом деле, почти весь класс живёт.       Геннадий поморщился: значит, вероятность встретить кого-то из одноклов по дороге в лицей многократно возрастала. Потёмкин, похоже, сегодня решил увязаться за ним до самого школьного крыльца, и он попробовал аккуратно его отстранить:       — А… я думал, ты со своим другом в школу ходишь… как его там…       — С Сежкой? — Потёмкин, наоборот, заговорил ещё больше, всё ещё следуя за Геннадием. — Да нет, к сожалению, это редко получается. Он за лето так режим свой, говорит, испортил, что рано пока выходить не сможет, ему бы не опоздать… А я такой жаворонок!.. Да, кстати, ты его лучше по фамилии называй, а то он… ну, бесится немного и только мне разрешает называть себя по имени.       — Ладно, — пожал плечами Геннадий, не особо-то стремившийся вступать в какой-либо диалог с Леденцовым и даже не помнивший его фамилии.       Так вся дорога до школы и прошла в непрекращавшемся трещании Потёмкина; благо, она была недолгой. Но даже внутри школы Потёмкин от него не отстал.       — Я вот всё думаю, — глянул он мельком на расписание на стене, пока они шли к раздевалке, — у нас лит-ра первая, а Николаич не говорил даже, кто её будет вести…       — А что? — машинально спросил Геннадий и тут же пожалел; не то что ему было это интересно, а Потёмкина теперь заткнуть стало совершенно невозможно.       — У нас просто раньше классная вела русский и лит-ру, но она вот погибла в прошлом году… И Николаич сначала сделал так, что к нам другая русичка ходила в свободное от других классов время, и как-то так мы занимались, но из этого особо ничего хорошего не вышло. А потом, во втором полугодии, он пригласил сюда Тафгиля Назаровича, он из Голубого Города к нам ездил, вот… Ты шкафчик выбрал уже себе?       — Да… да мне без разницы, какой, — Геннадий прошмыгнул в соседний сектор, чтобы не дай бог не оказаться невдалеке от Потёмкина, но тот продолжил говорить, даже когда их разделила стена из шкафчиков.       — Вот, Тафгиль Назарович вообще очень хороший был. Строгий, но хороший, он сначала нас как будто терпеть не мог, а потом что-то проникся прямо… Но он теперь директор в своей школе в Голубом Городе. Вот я и думаю… Нашёл Николаич кого-то нового? Но я вчера вроде новых учителей не видел…       — Ну, по-хорошему надо было бы сказать, — Геннадий понял, что не отвертится уже от Потёмкина, и решил всё-таки поддержать разговор, хотя бы очень лениво. — Через старосту хотя бы…       — Так в том-то и дело, что староста наш — это Марьянов, который укатил в Италию! Ему теперь дела до нас нет… А, кстати, тебя ведь нужно в беседу ВК добавить! Сейчас я… А у нас кабинет какой указан в расписании?       — М… Сто первый, — Геннадий глянул на сделанную им вчера фотку расписания.       — Это ОБЖ, — Потёмкин вышел из своего сектора и нагло зашёл в тот, где обосновался Геннадий. — Пойдём? Мне интересно вообще, открыт он или нет…       Кабинет оказался открыт, и там сидели уже все девчонки, Игорь и Кропоткин. После ухода нескольких человек после девятого, да ещё и при отсутствии Марата и Марьянова класс казался совсем опустевшим. Геннадий стал прикидывать, куда бы ему сесть, а Потёмкин занял своё место на первой парте у стены и, заметив его замешательство, стал объяснять:       — Вот тут на первой у нас Пионт сидит, ну, раньше с Марьяновым ещё. А вторая свободна, выходит… Дань, а ты поближе не будешь пересаживаться?       Кропоткин, сидевший на третьей парте вместе с Настей, которая забежала к нему ненадолго на правах девушки, насмешливо поднял взгляд на Потёмкина.       — Нафига? Чтобы эта лысая башка была прямо передо мной?       — Ну смотри, — пожал плечами Потёмкин и обернулся к своему, третьему ряду. — Тут, со мной Сега сидит, за мной Марат, а там… блин, а там, получается, вообще никого.       — Тут свободно? — Геннадий устало подошёл к тому месту, на котором и раньше сидел, в прошлой школе — первый вариант второй парты у стены.       — Да, — закивал весело Потёмкин. — Перед тобой только Сега будет, но не волнуйся, он низенький и спокойный. А потом Марат вернётся, он тоже хороший…       Геннадий промолчал, подумав, что, в случае чего, всегда может пересесть. В этот момент в кабинет зашёл Пионтковский. Увидев Настю возле Кропоткина, он закономерно разозлился и, кинув рюкзак на первую парту и опёршись об неё руками, язвительно спросил:       — Что, Настенька, бросаешь свою подружку?       — Если ты про то, что я пересела, то нет, — захихикала Настя.       — Ну-ну. А подвинулись бы ближе, нафиг пустоту оставлять тут.       — Проживу как-нибудь без твоей лысой башки передо мной, — оскалился Кропоткин.       — Вот как, — Пионтковский вдруг взял рюкзак снова и переместился на вторую парту. — А я думаю, всё-таки не проживёшь!       — Так ты ж сам теперь пустоту оставил, только впереди!       — Ты чего? Там же священное место Марьянова!       — Скорее проклятое, — улыбнулась Настя.       Наконец, за пару минут до звонка, в кабинет приплёлся Леденцов — на этот раз в чёрной рубашке, но такой же просторной, как и вчерашняя белая, и Геннадий понял, что что-то совсем ступил. Перед ним — эти два странных дружка: Потёмкин, как Леденцова увидел, сразу бросился хватать его за ладошки и засиял так ярко, что похоже было, будто второе солнце взошло на небе; слева от него — этот вечно напряжённый, то невыносимо грустный, то ядовито озлобленный Пионтковский, другим Геннадий его пока не видел; а справа — какой-то неизвестный Марат, пустой персонаж со знаком вопроса, который ещё неизвестно, каким окажется. Геннадий не знал, уместно ли было сейчас переместиться куда-нибудь, а тут, к тому же, прозвенел уже звонок. Ладно, пока он решил оставить всё так, как есть.       Настя вернулась к Миле и, не успев даже сесть, так и застыла стоя. В кабинет торжественно вошёл приземистый мужчина восточной внешности, с мягким лицом с густой щетиной и резкими залысинами на висках, в коричневом клетчатом костюме. Потёмкин ошеломлённо подскочил и воскликнул:       — Тафгиль Назарович!       За ним поднялись все остальные.       — Здравствуйте, — ТН, улыбаясь и прищуривая глазки, прошёл к учительскому столу, окидывая взглядом класс, и как-то прямо засиял изнутри, осознав, что снова встретил своих учеников после весьма долгой разлуки. Настя, как обычно, задорно смеялась, стараясь сделать это беззвучно, Леденцов всё так же смотрел в пол, пытаясь тоже скрыть смущённую улыбку на своём лице. Пионтковский еле стоял, так и норовя упасть на место от шока; глаза его, полные ненависти, едва моргали, и он прикусывал губу, сдерживаясь, чтобы не выпалить что-нибудь язвительное. Кропоткин закатил глаза и отвернулся немного вправо, всем видом демонстрируя своё недовольство.       — Ну, что? — ТН развёл руками. — Давайте садиться!       — Тафгиль Назарович, а вы что, снова к нам ездить будете? — спросила Настя. — Как вас Николай Николаич уговорил-то?       — Всё гораздо лучше, Настя, — тот загадочно вскинул брови. — Я перевёлся в ваш лицей на постоянную, так сказать, основу!       — А как же директорство в Голубом Городе? — с какой-то претензией поинтересовался Кропоткин, скрестив руки на груди: ему Лилия последнее время только и рассказывала, что про ТН и его блестящую столичную карьеру.       — Отказался, — ответил ТН так легко, будто это было совершенно обыденное дело, будто отказался от покупки новой обуви. — Подумал, взвесил всё — и переехал сюда, в Яндск. Но и это ещё не всё! — он поднял указательный палец и сделал небольшую паузу. — Я буду не только вести у вас русский и литературу; я буду теперь вашим классным руководителем!       Класс заверещал: кто-то одобрительно, кто-то возмущённо, кто-то просто с удивлением. Потёмкин весь аж раскраснелся от счастья, а Пионтковский обхватил обречённо голову руками.       — Ну, допустим, торжественная часть окончена, — ТН взялся за классный журнал. — Так, Юру мне можно наперёд отмечать как отсутствующего, верно?       — Конечно, — кивнула Настя.       — Ой, как вас мало-то стало… А с Маратом что?       — Он в лагере от спортшколы, — подал голос Потёмкин. — Через пару недель вернётся.       — А, ну ради бога, — пожал плечами ТН, а Мила вся помрачнела: ведь в этом лагере был и её объект обожания, Евгений Ким из 11А. Конечно, видеть Лолу без него было весьма приятно, но лучше было бы наоборот: чтобы это Лола сгинула куда-нибудь…       — Так, и, я смотрю, у нас новенький? Гена?       — Кгхм, да, — Геннадий растерянно закивал, не понимая ещё, как ему к литератору относиться, когда мнения класса о нём поделились примерно поровну.       — Что ж, добро пожаловать! Я надеюсь, тебе тут понравится; даже мне понравилось, видишь? Хотя я очень привередливый — спроси любого!       — Тафгиль Назарович, — приподнял руку Потёмкин. — А можно спросить?       — Конечно, Вадим, что такое?       — Ну, в общем… у нас ведь Марьянов уехал, стало быть, старосты теперь нет.       — А! Ну так подумайте и выберите ему замену. Я, знаете, подойду к вам сегодня в конце последнего урока, это у вас будет экономика, и обсудим тогда. Ну, я думаю, дня вам хватит, чтобы решить, вас ведь немного, и вы друг друга хорошо знаете?       — Да хватит, — махнула рукой Настя.       Кропоткин сидел в отчаянии: мало того, что его девушка была в восторге от этого татарского тирана, так ещё и он теперь, похоже, собирался возобновить свои чайные похождения к Лилии, а то и вообще прописаться у неё в кабинете. И чего ему в своём распрекрасном Голубом Городе не сиделось?..

***

      Мозги Геннадия работали на пределе. Вместо того, чтобы слушать лекцию ТН про закат классицизма и зарождение романтизма, он бесконечно анализировал сидевших вокруг него людей: на отношение к ТН и просто так, на общие человеческие качества. Надо же было понимать хотя бы, с кем ему предстоит учиться! В сторону первого ряда он даже не смотрел, ему даже его видно особо не было: там сидели одни девчонки, а они, по мнению Геннадия, ничего стоящего из себя представлять не могли. Одни просто весёлые, другие скучные. Игорёк ему ещё вчера показался каким-то гоповатым. Не понимал он, почему средний ряд так враждебно взирал на ТН; ну, наверное, было за что. Либо они просто оказались недостаточно смышлёнными, чтобы войти в число любимчиков ТН?..       — А что это я ещё не услышал самый хорошо поставленный голос школы, м? — хитро сверкнув глазами, спросил ТН, сосредоточив взгляд как раз на среднем ряду. — Пионтковский, может, обрадуете меня своим блестящим ответом?       — Сегодня не хочется, — тоже язвительно, но всё ещё как-то печально ответил Пионтковский.       — Что ж, ради бога, — развёл руками ТН, но в журнал ничего ставить не стал. — Кто в таком случае желает рассказать о романтизме?       Прямо позади Пионтковского вскинулась вверх огромная рука Кропоткина, будто он только сидел и ждал с нетерпением того момента, когда ему можно будет блеснуть — ошеломить ТН и заодно опустить Пионтковского.       — Кропоткин, — ТН покачал головой и улыбнулся. — Что ж, пожалуйста.       — Ну, романтизм… его отличает как бы то, что в нём фокус смещается внутрь человека. Это произведения в основном про человека, который находится в конфликте с обществом и вообще с миром вокруг, он кажется ему тленным, бренным, несправедливым, а сам человек, стало быть, — исключительный, непонятый… гордый одиночка такой, в общем. Он разочаровывается в реальном мире и начинает искать истину в другом мире, который зачастую идеализирует. Это может быть или его внутренний мир, или прошлые времена какие-то, или далёкие страны, мечтания, пейзажи всякие красивые…       — Что-то в вашей интонации сквозит какое-то… презрение, — улыбнулся ТН.       — Разумеется! Потому что это совершенно неправильная и даже жалкая позиция. Ставить какой-то там свой необыкновенно сложный внутренний мир выше окружающего, который, конечно, правда неидеален, но… но обособляясь от него, его нельзя сделать лучше, и подобная борьба не имеет смысла! Человек просто бежит от внешних проблем в какие-то фантазии, считая, что именно в них скрывается истина…       — А что плохого в том, чтобы обращаться внутрь себя? — подал вдруг голос Потёмкин, развернувшись в сторону среднего ряда. — Да, может быть, внешние проблемы этим не решишь, но… хотя бы себя можно сделать немножко лучше.       — Я тебя умоляю! — закатил глаза Кропоткин. — Постоянным смакованием своей исключительности и того, как жестокий мир тебя не понимает и не принимает, ничего не добьёшься.       — Но иногда нужно немножко попереживать! И в такие моменты правда очень хорошо иметь что-то, пусть нереальное, пусть фантазийное, но успокаивающее тебя.       — Успокоиться и избавиться от переживаний можно лишь одним простым осознанием! Осознанием того, что твои личные переживания — ничто по сравнению с общественными проблемами, и все силы пустить на их решение.       — Все общественные проблемы — тоже ничто, — решил подключиться к их спору Геннадий, — по сравнению с чем-то глобальным. Потому что перед ликом беспощадной природы и огромного космоса меркнет всё: и экономические и политические системы, и отдельный человек…       — Так человек — это маленький космос, — заявил Потёмкин, наивно и мечтательно улыбнувшись. — Кстати, романтисты вполне себе видели в природе отражение своей души и сопоставляли их, а раз трудно вообще найти что-то гармоничнее, чем природа, то и в душе гармония тоже возможна. Правда, у природы много чему можно научиться, чтобы лучше узнать себя.       — Типичное проявление эгоцентризма, — ядовито хмыкнул Геннадий. — Природе так-то всё равно, есть человек или нет, и прививать ей человеческие качества глупо.       — Нет, это всё просто бездумное созерцание! — не унимался Кропоткин. — Это отвлекает от главного! Все эти эстетические поиски, что в природе, что в искусстве, да где угодно — они просто затуманивают разум, заставляют забыть о социальных проблемах…       — Да? — протянул иронично ТН, сидевший до этого, подперев голову, будто смотрел какой-то низкосортный фильм, поражаясь выходкам сценаристов. — А что вы, Кропоткин, скажете о существовании в рамках романтизма гражданской и патриотической лирики в таком случае?       — А это доказательство, что, сколько бы ты от внешнего мира не прятался, он всё равно тебя настигнет и с ним придётся столкнуться. А вообще, это единственное нормальное, что эти романтисты написали.       — Так они точно так же, — Геннадий откинулся на спинку стула, — делали из воинов там всяких и декабристов таких же романтических героев.       — Ну, вот это… не очень хорошо! Общественные события и нужно рассматривать через призму общества; ведь сражения с восстаниями происходили как раз потому, что люди собирались, отвергали свою личность во имя чего-то большего!       — Но ведь каждый из них был человеком, со своими чувствами и страхами, — сказал Потёмкин. — И, мне кажется, гораздо важнее видеть в человеке что-то большее, чем просто участника сражения или восстания, и за всеми этими событиями тоже видеть что-то большее, видеть, как они отзываются именно в твоей душе…       — Если бы каждый вот так вот думал и размышлял, никаких великих событий не было бы.       — А ты, — развернулся к Кропоткину Геннадий, — предпочитаешь больше коммунистическую заказуху, где все жертвуют собой ради великих событий? И интересов партии?       — Это не заказуха, а совершенно правильное описание того, как в идеале должно быть, — огрызнулся Кропоткин: видимо, его это почти что лично оскорбило. — А заказуха — это всякие там классицистические оды монархам, изображающие их как просвещённых благодетелей и закрывающие людям глаза на их бесчеловечность.       — Ну, классицизм вообще-то был неплох — хотя бы тем, что он прославлял разум и просвещение. Потому что только через разум человек может совершенствоваться, а вовсе не через чувства, и только окружающий мир достоин того, чтобы его познавать, а не внутренний.       — Только это не должно быть познание ради познания! Всё, что познаётся, должно быть использовано на благо общества, а раз это нельзя никак использовать, то это бесполезно.       — Какой приземлённый взгляд, — несколько высокомерно отметил Геннадий. — Разве тебе не интересно, например, откуда произошло человечество? Как устроена Вселенная, есть ли жизнь на далёких планетах?       — А что мне с того, что я об этом узнаю? Это точно такой же побег от реальности, только в науку, вернее, в бесполезные её области.       — Когда узнаешь — поймёшь, что бесполезных областей в науке нет, — возразил Геннадий и очень обрадовался прозвеневшему после его слов звонку, который будто завершил спор именно на его реплике, которая от этого будто стала казаться более правильной.       — Что ж, очень интересный урок у нас с вами вышел, — с долей иронии сказал ТН, поспешно закрывая журнал и свою книжечку. — Ну, поскольку он у нас первый, я вас особо останавливать не стал. Значит, домашнее я вам сказал, на экономике сегодня тоже встречаемся, помните?       — Помним, Тафгиль Назарович! — весело засмеялась Настя. А Кропоткину стало немного даже обидно с её беззаботного смеха и особенно симпатий к ТН.

***

      Математичка Галина Семёновна никем выдающимся особо не оказалась, а Николая Николаевича, ведущего биологию и химию, Геннадий уже знал, так что последним учителем, которого ему предстояло открыть в первый учебный день, оставалась Лилия Сергеевна, на коей лежал весь огромный пласт гуманитарных наук: история, общество, право, экономика… Его класс поднялся в очень душный и залитый солнцем кабинет на третьем этаже; самой Лилии, однако, там пока не было.       — Дань, может, попросишь, чтоб она чай нам соорудила? Что-то в столовке вообще фигня какая-то была… — Настя снова переметнулась к Кропоткину и села рядом, положив голову ему на плечо. Пионтковский, увидев это, оставил свои вещи на парте и вышел.       — Да без проблем, ты ведь знаешь, что она мне не откажет, — Кропоткин приобнял её одной рукой.       — Эт точно… Дань! — Настя вскинула резко голову вверх. — А давай ты старостой будешь? А я твоим замом, ахах!       — Ну а что, идея, — ухмыльнулся он в ответ. — Я ж и так со всеми учителями на короткой ноге.       — Тогда нужно спросить глас народа! Милк! — Мила несколько раздражённо обернулась. — Как тебе Даня в качестве старосты?       — Нормально, — огрызнулась она и отвернулась снова.       — Да не обижайся, ну, я ж только на перемене с Даней! Со звонком я вернусь к тебе!.. Так, продолжаем соцопрос, — в этот момент в кабинет зашли как раз Потёмкин с Леденцовым; второй мгновенно упал на стул и сложил руки на парте, уткнув в них голову. — Вадим! — Настя оставила Кропоткина и подошла к ним. — Ты не против, чтоб Даня был старостой?       — А? — Потёмкин глянул на неё наивно. — Нет, я вовсе не против, только за, — и приземлился возле Леденцова. — Он ж такой бойкий у тебя, да и учителя его любят…       — Отлично! Серёж! — она потрясла Леденцова за плечо. — Проснись на минутку, ну! — он нехотя поднял голову. — Ты не против, чтобы Даня был старостой?       — Против, — прошипел он.       — Они не очень любят друг друга, — шепнул Потёмкин, виновато улыбаясь.       — Ну ладно, — пожала плечами Настя. — А сам-то ты кого хочешь?       — Пусть Вадим лучше будет, — Леденцов толкнул Потёмкина в плечо и снова улёгся; тот сразу разволновался и покраснел.       — Да ты чего, Сег? Да разве у меня получится?       — Ну смотри, ты же тоже для учителей золотой мальчик-зайчик! — хихикнула Настя и глянула в коридор. — Так, надо Пионта вернуть, а то пропал куда-то…       — Я сейчас приведу! — Потёмкин вскочил с места и кинулся прочь из класса; он горел уже так сильно, тем более в этом жарком кабинете, что стыдно было даже показывать свою разрумянившуюся рожицу. Настя скучающе опёрлась о парту Марьянова, неотрывно глядя на сидевшего напротив Кропоткина и строя ему глазки.       Вскоре Потёмкин вернулся — не только с Пионтковским, но и с Игорем, Ульяной и Елей.       — О, как раз! — Настя хлопнула в ладоши. — Товарищи, кого вы видите всё-таки в качестве нашего старосты? У нас из кандидатур пока только Даня и Вадим…       — Да брось ты, Насть, Сежка просто пошутил, — замахал руками Потёмкин.       — Кто угодно, только не этот мамкин коммуняка, — презрительно хмыкнул Пионтковский, откинувшись спиной к доске и засунув руки в карманы.       — Ой-ой-ой, — протянул наигранно Кропоткин. — А сам-то, что, зассал выдвинуться?       — А нахер мне это сомнительное удовольствие в виде постоянных разговоров с этим противным татарином?       — С Тафой, что ли? — улыбнулась Настя. — Да он же лапочка!       — Тэк, нам с Шишей как-то пофиг, дайте пройти, — пробормотал Игорь, поняв, что тут опять назревает какой-то ненужный конфликт, и прошмыгнул с Ульяной, а заодно и с Елей, на своё место. До Кропоткина будто только сейчас дошло, что по должности ему придётся много контактировать с ненавистным ему ТН, да ещё и Настя тут в очередной раз выразила своё восхищение им… и обратила наконец внимание на Геннадия:       — А, Гена! Ну а ты… что? Что думаешь?       — Что я думаю? — Геннадий загадочно скрестил руки на груди. — Я пока что против всех. Я ведь не настолько близко вас ещё знаю.       — Ну, как хочешь… — Настя растерянно вернулась к Кропоткину. — Ну и что у нас получается?       — Получается, что все тут какие-то несознательные, Настюш, — тот снова обнял её, нарочно на глазах у Пионтковского, но тот демонстративно отвернулся к окну.       — Ну, большинство как-то вроде даже за тебя…       — Не, знаешь что? Я думаю, Потёмкин правда лучше подойдёт.       — Да блин, Кропоткин! — тот взволнованно обернулся. — С чего ты это решил?       — А что? Ты ж любишь Тафгиля Назарыча, а он любит тебя, а я тут как бы, получается, скорее в оппозиции!       — И что, только из-за этого?..       — Правда, соглашайся, Вадим, — мгновенно переменила своё мнение Настя. — Зато, если мы вдруг где-то напакостим, нам за твои честные глазки всё простят!       — Соглашайся, — шепнул ему Леденцов, на мгновенье приподняв голову в его сторону. Потёмкин ещё более смутился и зажался, но, чёрт, раз уж даже Леденцов просил его об этом, да и вообще изначально выдвинул его, но тут уж никак нельзя было отказываться.       — Ну… хорошо, — нерешительно кивнул он. — Надеюсь, у меня получится…

***

      Со звонком в кабинет зашла наконец Лилия — вместе с ТН.       — Садитесь, ребята, — воодушевлённо произнесла она. — Ой, ну хоть теперь вы не бесхозные будете!       Кропоткин поморщился: лучше бы даже Лилия забрала их себе, он бы вполне согласился на такое…       — Кстати, Тафгиль Назарович, мы выбрали старосту! — весело заявила Настя.       — Да? — обрадовался ТН; хотя, знал бы он, как это происходило, не спешил бы.       — Да, — растерянно закивал Потёмкин. — В общем, это… буду как бы… я.       — О, замечательно, — сказал ТН прямо с каким-то явным облегчением и подошёл пожать руку Потёмкину. — В тебе, Вадим, я совершенно уверен! Ну, ладно, я пойду в учительскую тогда, не буду вам мешать! В конце урока зайду, хорошо, Лилия Сергеевна?       — Конечно, конечно! Мы вам и чай ещё организуем, правда?       10А особого энтузиазма не выразил, но ТН всё равно покинул кабинет в самом отличном расположении духа, а Лилия, усевшись наконец за свой стол, продолжила:       — Итак, ребята, нам с этого года добавляют курс экономики, но, честно говоря, материала по нему совсем мало: ну, вы сами видите, учебник тонкий, мы бы его совсем быстро прошли. Поэтому мы с Николаем Николаевичем договорились так: мы будем чередовать недели. В одну заниматься экономикой, а в другую — так сказать, политическим просвещением, это поможет вам в том числе при сдаче ЕГЭ по обществознанию, я знаю, его много кто собрался сдавать. Будете хотя бы ориентироваться в сегодняшней обстановке и приводить примеры из неё. Ну, с чего начнём сегодня? Будем проходить экономику или вам поговорить просто хочется?       — А давайте поговорим, — подал голос Кропоткин, — про протесты в Крёкшино!       — Хм… — Лилия немного нервно поправила очки. — Что ты хочешь сказать по этому поводу?       — А много что! — Кропоткин прямо воодушевился, и его одноклассники были ему даже благодарны, что он вызвался просто поболтать, ведь они в это время смогли заниматься спокойно чем душе угодно. — Для тех, кто не в курсе, поясняю. Этим летом землю, принадлежащую Крёкшинскому лесу, выкупил один бизнесмен и решил построить там курорт для таких же богатеньких дядек и их избалованных детей. Естественно, жители Крёкшино не смогли этого потерпеть, и с лета они продолжают бороться против этой стройки!       — И ты их, выходит, безоговорочно поддерживаешь? — с язвительной ухмылкой обернулся к нему Геннадий.       — Разумеется! С какой это стати эти аристократы имеют право прибирать к рукам народную собственность?       — Ну, они же не весь лес скупили, вот пусть деревенские и гуляют в той части, которая свободна.       — Ага? Так если они промолчат один раз — там, кроме шуток, могут и весь лес перегородить!       — А может, так действительно лучше было бы? Глядя на то, что они творят в пределах деревни, страшно подумать, что они творят в лесу.       — Так-так-так, ты это на что намекаешь? — Кропоткин наклонился немного вперёд, ближе к Геннадию.       — Да я вполне прямо говорю, — тот оставался внешне спокойным и уверенным. — Они борются далеко не цивилизованными способами. Устраивают диверсии всякие. Я слышал, они там даже загораживали толпой платформу, что как бы… вмешательство в работу железнодорожного транспорта, нет?       — Так это у администрации надо спрашивать, почему гражданам именно так приходится добиваться, чтобы их лес не трогали. Они начали совершенно мирно, с пикетов и петиций, но никакой реакции не получили, вот и пришлось идти на крайние меры. Администрация же стелится только перед богатыми, на простых людей ей плевать.       — Ага, именно поэтому они выбирают терроризировать таких же простых людей! Они же мешают рабочим, строителям, геодезистам, машинистам ж/д, так что, думаю, они вовсе не за честный трудовой народ стоят там.       — Так они все должны в том числе понять, на кого работают! Достижение великой цели невозможно без жертв, и кому-то придётся пожертвовать зарплатой, работой, но это будет стоить того!..       — Они у нас на лит-ре ещё разругались, — шептала меж тем Настя Лилии.       — Новенький этот — каждой бочке затычка, откуда он только взялся… — раздражённо добавила Мила.       — Ну, девочки, вам же всё-таки учиться с ним!       — Ага, а вам — учить его!       — Николай Николаич говорил, он хороший парень, умный. И он бы не взял его, если бы он не мог принести лицею ничего хорошего!       — А он по какому профилю-то хоть? — спросила Настя.       — Николай Николаич говорил, что вроде по географии…       — О… — закатила глаза Мила. — Нам теперь вообще на географию ходить не надо будет; все уроки будут состоять только из его горячих споров с географом…       — …Я, короче говоря, вижу это так, — продолжал меж тем Геннадий. — В том, что решили построить богатый курорт, нет ничего плохого. Это инвестиции, это новые рабочие места, и Крёкшино от этого только выиграет, просто его жители слишком недалёкие, чтобы это понять. Им просто неприятно, что кто-то ступил на типа «их» территорию, и они инстинктивно бросились её защищать. В виде дворовых разборок из девяностых, плюс ещё и приплели все стереотипы о злых олигархах, стремящихся извести бедный народ. Хотя они сами не замечают, как эти олигархи делают их жизнь лучше.       — Лучше?! — Кропоткин уже чуть не подскакивал на месте, весь переполненный яростью. — Лучше было бы, построй они там санаторий, обычный, для всех! Но они просто захапали себе часть земли, по которой крёкшинцы столетиями ходили, не спросив их об этом!..       — Данечка, — позвала его вдруг Лилия, и ласковая форма имени прозвучала невероятно уничижительно для этого исполина, ставшего уже почти таким же алым, как галстук на его шее. — Может, сходишь водички наберёшь?       — Да вы что, Лилия Сергеевна, ну важная тема ведь…       — Давай, тебе не помешает, — ухмыльнулся Геннадий. — Охладишь свой пыл немного.       — Да нет, это не для этого, — смеясь, повернулась к ним Настя. — У Лилии Сергеевны есть замечательная традиция устраивать нам чаепития по поводу и без!       — Да, правда, — кивнула Лилия, — а сейчас как раз есть повод, у вас ведь начался новый учебный год, сейчас и Тафгиль Назарович подойдёт…       Впервые за день Кропоткин и Геннадий ощутили что-то одинаковое: их легкомысленно, почти издевательски прервали во время обсуждения самого животрепещущего для них вопроса — по крайней мере, этого лета точно. А потом оглянулись и поняли, что это действительно нужно было только им. Еля развернулась к Игорю и Ульяне, они листали ленту ВК и тихо хихикали. Пионтковский с подавленным выражением лица читал что-то на телефоне, погружённый в свои мысли. Леденцов всеми силами старался не заснуть, и Потёмкин занимал его то складыванием самолётиков и корабликов, то игрой в крестики-нолики. А услышав слово «чаепитие» — сразу просиял и восторженно зашептал, что сейчас выберет ему что-нибудь самое вкусное.       Кропоткин покорно поднялся и направился к чайнику, но, уходя, сказал:       — Ладно, Лилия Сергеевна, вы же сами сказали, что это… политпросвещение у нас будет через неделю. Так что мы ещё вернёмся к обсуждению, — и глянул на Геннадия прожигающим, полным ненависти взглядом.