1: #УРМАНКАКТУС

      Теперь вместо просторного перекрёстка Ленинского проспекта и проспекта Науки, обрамлённого бело-голубыми сталинскоампирскими домами и с самого утра заполненного движением автомобилей, автобусов и трамваев, из окна ТН был виден тихий мощёный бульварчик с неровной и покоцанной плиткой и милыми, но нелепыми красно-оранжевыми бархатцами на клумбах. Он сам дивился себе и тому, как ему пришло в голову так здорово переменить свою жизнь: оставить шикарную голубоградскую квартиру с высокими потолками и место директора, на котором он почти уже сидел, и переехать в Яндск. Здесь он, разумеется, тоже не собирался жить на отшибе, потому подыскал себе уютную однушку в одном из первых розовых домиков в самом центре — спокойном, засаженном деревьями и населённом в основном такими же интеллигентными и богатыми людьми. ТН здесь даже почти что понравилось, однако с одним он смирялся всё ещё с большим трудом: в Яндске совсем не оказалось нормальных едален. Да что там едален — даже нормальные магазины располагались почему-то именно ближе к окраинам. Ближайший «Дикси» — возле вокзала, ближайшая «Пятёрочка» — возле урманского отделения почты. Только вечером первого сентября, после своего окончательного приезда, ТН обнаружил, что белая дверь без вывески с торца его дома — это вход в частный магазин: он увидел, как оттуда выходили ученики и родители с тортиками и коробками конфет. Он заглянул и сразу решил закупаться там — в основном из-за того, что там был хотя бы небольшой ассортимент готовой еды; особенно ему зашёл багет, запечённый с ветчиной и сыром. На завтрак и ужин сойдёт, а обед — ну, в лицейской столовой, где же ещё… Честное слово, как будто сам школьник!..       НН летом обалдел, узнав, что ТН собрался идти к нему на постоянку. ТН помнил до сих пор его удивлённое лицо: он думал, ТН заявился к нему в кабинет просто так, поболтать о том о сём, а тут вот такое. Аж ручку на пол уронил.       — Да-да-да, конечно, Таф, честно, я даже не ожидал… — засуетился он, в то время как ТН спокойно и уверенно продолжал:       — Только у меня к тебе будет три условия, — н-да, где такое видано, чтобы соискатель ставил условия начальнику; но ТН имел на это полное право. — Когда я к тебе устроюсь, то буду классным руководителем девятого… теперь уже десятого.       — Отлично, отлично! Как раз прямо! А то я весь прошлый год ума приложить не мог, что с ними делать…       — Второе — ты моих учеников не трогаешь. Никаких разговоров об отчислении или чём-то подобном.       — Хорошо, — НН понял, что он намекал прежде всего на Леденцова, но его после хороших оценок по экзам и сам НН трогать уже не хотел.       — Ну и последнее, — ТН загадочно улыбнулся, а НН насторожился. — Ты отменяешь эти траурные чёрные жилетки.       — Кгхм… — НН замешкался, ведь эти жилетки были тем, что выделяло его лицеистов среди прочих учеников Яндска и всей области, и он даже, наоборот, думал выпустить новые, с вышитым орлом на левой груди.       — В самом деле, пора бы уже стать подемократичней. Небеса на землю не упадут, если они будут ходить без формы, к тому же… — ТН усмехнулся и перешёл на шёпот. — Они, когда тебя в школе нет, все приходят в чём попало.       — Ну… ладно, — сквозь зубы проговорил НН, не понявший особо, почему у ТН пунктик на эти жилетки, но всё-таки поспешивший обрадовать старост приятным нововведением.       Жаль было, конечно, что для нового учителя не выделили новый кабинет. Лилия была, разумеется, всегда готова принять его у себя, но не мог же он торчать у неё вечно. НН большинство уроков его перенёс в кабинет ОБЖ, уместив все уроки Ивана Иваныча в четверг и субботу. По этим дням ТН предстояло снова бегать туда-сюда.       Третье сентября как раз было субботой, и первые два урока русского у 10А поместили в кабинет английского. На вахте ТН обнаружил, что ИВ уже взяла ключик. Н-да… Неминуемо надо было идти в учительскую, которая ещё и рядом с англом; а там далеко не все были столь же рады ему, как НН и Лилия…       …В учительской перед уроками коротали время неразлучные Ангелина Сергеевна с Ириной Владимировной, сидя на диванчике у окна, а также расхаживала туда-сюда неуёмная Татьяна Фёдоровна, размышлявшая уже, наверное, о предстоящем Дне учителя, хотя до того ещё было больше месяца.       — Нет, ну я понимаю, конечно, что ещё один учитель русского был необходим, — говорила ИВ, — но чтоб опять этот татарин! Неужели вариантов других вообще не было?       — Да если бы и были, — вздохнула в ответ АС, — Николаич всё равно предпочёл бы его. Как же, он ведь голубоградский!       — Вот и сидел бы там! Нам ж всё лето говорили, что он там у себя директором стал, мы уже вздохнули все с облегчением, а тут — нате! — в начале года такой сюрприз!       — Причём неприятный…       — А что делать с пятиклассниками? — спросила вдруг ТФ, глянув на распечатку расписания на стене. — У них перед моей музыкой сегодня география, может, мне их на два урока сразу забрать?       — Н-да, вот кому повезло, так это Вадимычу… — с мечтательной завистью закатила глаза АС. — Вот весь год Николаич его держал, чтоб он опять никуда своих учеников не повёл! И это чтобы теперь отпустить его на целых две недели в Тулу?       — Да татарин постарался, — хмыкнула ИВ.       — Зато в девятых такой хаос сейчас, — покачала головой ТФ. — От его класса там человек пять всего осталось, может, они вместе с моими на уроки походили бы?.. А тем как нагонять потом? У них же экзамены! Нет, это совсем недальновидно…       — Главное, непонятно, чего этот татарин так географом проникся, — продолжала АС. — Они ж тут тоже враждовали и спорили! Зачем ему надо было просить его отпускать?       — Непохоже, что он собирался опять как-то наш лицей ослабить, — задумалась ИВ. — У него ж ОГЭ вон все как блестяще сдали, и он не пошёл бы тогда к нам на постоянку… Чёрт знает, что ему надо.       — Да эго своё потешить ему надо! Мы ж не знаем, он сам от директорства отказался или его выперли. Может, там нашли кандидата получше, вот он не стерпел и переметнулся к нам! Чтобы каждый день убеждаться, что он тут лучше всех.       — А вдруг… — ахнула ИВ. — Вдруг он нашего Николаича сместить тут хочет?       В кабинете на мгновенье воцарилась тишина.       — Надо не допустить этого, — замотала головой АС. — Он на нас тогда отыграется!       — Но как не допустить?       — Наверное, нужно найти какую-то альтернативу, — предложила ТФ. — Ну, другого учителя, чтоб было на кого менять. А пока ищем — подмечать за ним все его промахи…       — Точно! — ИВ чуть не подскочила на диванчике. — Мне на праздник мои ежедневник подарили, я туда буду всё записывать!       Вдруг в дверь постучали, и на пороге появился сам ТН, непринуждённо улыбавшийся, но с таким хитрым и насмешливым блеском в глазах, что сразу было понятно: хоть он и ничего толком не слышал, он знал, что обсуждали его.       — Доброе утро, — он бесцеремонно прошёл к шкафу с журналами, чтобы взять журнал 10А. — Ирина Владимировна, меня сейчас в ваш кабинет посадили, ключиком не поделитесь?       — Да берите… — ИВ наклонилась к столу и положила на него ключ.       — Благодарю, — ТН взял всё и гордо удалился из кабинета.       — Блин, Ириш! — толкнула её АС. — Нельзя ж было вот просто вот так ему давать!       — Ну а как ещё? Я не могу так сразу в эту… конфронтацию!..       Выйдя, ТН вздохнул, но едва ли с облегчением: не то чтобы ему было совершенно всё равно на негативное мнение, которое уже сложилось о нём в коллективе. И ходить сюда каждый день, как на поле боя, он тоже не собирался. Надо было бы соорудить какой-нибудь мирный договор, хотя бы на пару лет. Но поди найди условия, на которые все бы согласились…       У кабинета английского ошивался пока один только Геннадий.       — Кавелин! — обрадовался ему ТН. — Доброе утро, сейчас я открою!       — Здравствуйте, — безразлично пожал плечами тот, ещё не определившийся, как бы ему стоило относиться к ТН.       — Ну… что? Мы с тобой, получается, примерно в одном положении сейчас, да?       — По поводу?..       — Ну как, мы же оба вроде как новые в этой школе, — ТН открыл дверь и прошёл в класс; Геннадий проследовал за ним. — И будем сталкиваться с похожими задачами и проблемами.       — Вы ведь уже преподавали тут.       — Это верно… Только вот, знаешь, — ТН присел за стол, сложив руки в замочек, — я допустил тогда одну очень большую ошибку… Я ходил сюда с мыслью, что это ненадолго, и со всеми обращался так, будто они всего лишь безликие попутчики, с которыми мне надо проехать от силы пару остановок. Но они ведь люди, Ген…       ТН прикусил губу, пока Геннадий соображал, как он должен был примерить эту речь на себя.       — Короче говоря, я тогда почти со всеми тут безнадёжно испортил отношения, — ТН снова улыбнулся, сгоняя налёт серьёзности со своих слов.       — Хм… мне показалось, что тут к вам в основном хорошо относятся.       — Исключительно потому, что я ещё тогда экстренно поменял своё поведение и нашлись те, кто это оценил. А теперь мне предстоит исправлять отношения со всеми остальными, а их, поверь, гораздо больше… Я к чему это говорю. Не повторяй моих ошибок, Ген; не смотри на всех свысока. Тебе достался замечательный класс и замечательная вообще школа.       — Да я вроде не… — поспешил возразить Геннадий, как вдруг в открытую дверь кабинета заглянула Лилия.       — Ой, здрасьте, Тафгиль Назарович! Вы сегодня тут?..       И он заулыбался ей в ответ, и она увела его из класса, оставив Геннадия в одиночестве.

***

      Лилин урок у 10А в субботу тоже был: история на пятом месте, сразу после изнуряющей физ-ры. На перемене почти все оккупировали скорее столовую; кроме Потёмкина с Леденцовым, которые там и просачковали физ-ру, давясь макарошками с фаршем и сухими сырными булочками, и кроме Геннадия, который поганой столовской еды старался избегать — и вообще, его физическая выносливость позволяла после нагрузок не бежать сразу за восстанавливающей порцией калорий. Однако находиться в жарком кабинете после тренировки было всё-таки невыносимо, и он открыл дальнее окно.       — Ох, правильно, Ген, спасибо! — улыбнулся Потёмкин. Леденцов возле него безнадёжно завалился спать: он знал, что под монотонный голос Лилии всё равно отрубится, и решил сделать это заранее. Потёмкин ожидаемо заскучал.       — Ген, — повернулся он назад, когда Геннадий вернулся на своё место, — а ты ведь не из Яндска, да? Я что-то просто не помню, чтоб встречал тебя…       — Разумеется, нет, — Геннадию понравилось, что Потёмкин даже не предполагал, чтобы он мог быть родом из этой дыры. — Я из Петербурга.       — Из Петербурга! — воскликнул Потёмкин так восторженно, что аж Леденцов вздрогнул и приподнял голову. — Ой, меня столько раз просто туда возили! Моему папе очень нравилось там, ну, и мне, собственно, тоже!       — М-м… не удивлён. Всем туристам там нравится.       — А тебе разве нет? Нет, я сроду не поверю! Это ж ведь… жить в окружении просто памятников архитектуры! Разве это не здорово?       — Ну, они как-то становятся привычными, когда ты всё время среди них находишься.       — Не знаю… — Потёмкин мечтательно поднял взгляд. — Мне кажется, и всей жизни не хватило бы, чтобы его весь осмотреть, а чтобы ещё и привыкнуть к нему… Там ведь ещё и Карелия, и Выборг рядом — это же вообще как будто другие миры…       — Не знаю, не бывал, — кратко ответил Геннадий, и Потёмкина аж перекосило каким-то разочарованным удивлением.       — Не верю! Тебя даже на паровозике в Рускеалу не возили?..       — Вадим просто очень заядлый путешественник, — тихо проговорил Леденцов, толкнув его легонько, — который совсем не понимает тех, кто сидит дома.       — Нет, ну а что? — Потёмкин развернулся к Леденцову. — Ты сам просто никогда не пробовал, а если бы попробовал — тебе тоже непременно понравилось бы! Я сколько раз предлагал тебе съездить куда-нибудь? В Берёзовку звал тебя, помнишь? Я летом каждый день сидел там и думал, как здорово было бы, если бы ты был рядом…       — Это очень далеко, — пробубнил Леденцов. Геннадий с облегчением выдохнул: наконец Потёмкин переключился с него на кого-то другого.       — Вовсе не далеко! Всего денёк на поезде и полчасика на электричке.       — Это другая область даже.       — Не область, а край, — сказал Потёмкин, будто строгий учитель географии, у которого на опросе ошибся ученик, и Леденцов, видимо, обидевшись, снова положил голову на парту. — Ну, Сежк, — Потёмкин сразу переменил тон на более нежный и вкрадчивый. — Ну извини, я всё время забываю, что ты не можешь вот так вот быстро и резко… Но давай хотя бы потихоньку начнём? Хотя бы с Голубого Города?       Леденцов продолжил молчать, и Потёмкин снова развернулся к Геннадию.       — А ты не был в Голубом Городе?       — Это вроде как ваш региональный центр? Не, не был.       — Нет, по-любому был, нельзя же ведь от Питера до Яндска без пересадки там доехать!       — Я имею в виду, что толком ничего не видел там, кроме вокзала.       — Это совершенно зря. В ГГ тоже хорошо и красиво…       Геннадий внешне выглядел безразличным, но внутри уже кричал от отчаяния, молясь, чтобы возникло хоть что-то, что прервёт Потёмкина и его очередную восторженную речь, и тут, словно прямо по его хотению, в кабинете появилась Лилия, а за ней зашли ещё и Кропоткин с Настей.       — О, Вадюш, хорошо, что ты тут, — Лилия остановилась около него. — У вас там география когда?       — А… в среду первой парой, — захлопал глазками Потёмкин.       — Ой, как удобно; а то Николай Николаич ищет день, чтобы вас со своими на ГТО забрать…       — А почему нужно пренебрегать именно географией? — с некоторой претензией спросил Геннадий.       — Так географ в Туле, — развела руками Лилия и прошла к своему столу.       — Э… как?       — Да, у него там целая экспедиция со своим классом, с 9Б! — Потёмкин снова весело обернулся к нему.       Геннадий вначале немного даже оскорбился: он действительно собирался сдавать географию, а учитель его, стало быть, оказывался таким непунктуальным и безответственным, что разъезжает непонятно где, прекрасно зная, что учебный год уже начался. Но потом посмотрел на это с другой стороны: похоже, здесь по географии не только проводят скучные лекции, но и устраивают практические занятия, ещё и в других областях… Что ж, возможно, родители были правы насчёт исключительности Орловского Лицея.       Однако Потёмкин сказал, что вернётся географ лишь через две недели, так что пока нужно было терпеть монотонные рассказы Лилии в неприятно тёплом кабинете, который всё никак не хотел проветриваться.

***

      — …Так, до конца урока время ещё есть, давайте закрепим то, что прошли сегодня! — сказала Лилия, воодушевлённо всплеснув руками, но десятиклассники, все уже варёные и сонные, её энтузиазма явно не могли разделить. — На доске висит карта, давайте кто-нибудь подойдёт и покажет, где проживали различные славянские племена и их соседи. Кто хочет?       Ни единая рука не поднялась над классом, и Лилия расстроенно глянула в журнал.       — Хорошо, я выберу сама. Пойдёт… Кавелин! Пожалуйста, Гена.       — А я могу отказаться? — со своей традиционной заносчивостью спросил он.       — Что же, ты не в силах повторить то, что мы только что изучили? Я не поверю; к тому же, карты — это ведь вроде по твоей части!       — Нет, я сейчас объясню, почему я хочу отказаться. Просто я считаю бесполезным выделять в едином уже народе какие-то племена и в едином человечестве — какие-то народы.       — Ну… — Лилия застучала строго карандашом по журналу. — Это ведь совершенно очевидно, что народы, образующие человечество, всё-таки разные, и славяне отличаются от балтов или финно-угров.       — Эти отличия несущественны. Они ведь все прежде всего люди.       — Гена, ну раз учёные всё-таки выделяют их в разные общности, значит, отличия всё-таки есть. Не будешь же ты говорить, что культура, язык — это несущественно?       — А разве не так? Язык — это же просто способ общения. Если он не используется, то совершенно закономерно отмирает. И я не отрицаю вообще, что когда-нибудь на планете останется всего один-два языка, и это совершенно правильно, потому что людям надо интегрироваться, искать то, что их объединяет, осознавать себя прежде всего как людей, а не как представителей какого-то народа.       — Надеюсь, пока я жива, такого не случится… — сдержанно улыбаясь, проговорила Лилия.       — Но к этому стоит стремиться!       — Получается, — отозвался сзади Кропоткин, — что ты не считаешь себя русским, а как бы… никем?       — Я считаю себя человеком прежде всего, — развернулся к нему Геннадий, самодовольно хмыкнув. — И вообще, разве не твои любимые коммунисты стремились создать единый советский народ?       — Неправда! Их идея была в интернационализме, чтобы разные народы, имея разную культурную надстройку, имели одинаковый социалистический базис…       — Гена, боюсь, что я вынуждена буду поставить тебе два, — перебила Кропоткина Лилия, не желавшая уже, чтобы на её уроке разгорелся очередной спор.       — Пожалуйста, — тот лишь невозмутимо пожал плечами. — Вы, стало быть, оцениваете только тупое знание фактов, а не наличие критического мышления.       После его слов вновь прозвенел звонок, и он вновь почувствовал себя от этого более правым, однако Лилия сквозь противное дребезжание постаралась напоследок прикрикнуть:       — Ну, знаешь! Прежде чем что-то критиковать, надо хотя бы знать, что критикуешь! А ты не продемонстрировал, что владеешь фактическим материалом, так что двойка будет вполне заслуженной!       Геннадий всё расслышал, но не подал виду и ушёл со стойким победным ощущением внутри, довольный тем, что ему удалось всё-таки вывести из себя скучную историчку.

***

      Теперь Кропоткин с преспокойной душой и совестью сваливал из Лилиной квартиры рано утром, пока там ещё собирали Веру и Валеру, и мчал к другому урманскому дому, такой же хрущёвке, находившейся буквально через три двора, но необыкновенно особенной — в честь того, что в ней жила Настя. Он ждал её на скамейке или на карусельке напротив двери подъезда и сразу вскакивал, стоило ей появиться на пороге. Демонстративные объятия и целовашки под возмущённые взоры проходивших мимо бабок — и они, взявшись за руки, отправлялись к школе. Мог ли он год назад предположить, что будни его будут начинаться так приятно! Всё было бы бесподобно, если бы не один человек — Тафгиль Назарович. Кропоткин уже подумывал правда пересаживать Настю к себе хотя бы на его уроках, чтобы она лишний раз на него не смотрела, и не восхищалась, и не заводила непринуждённый разговор. А кабинета Лилии он теперь вообще избегал, не желая наткнуться там на противную щетинистую рожу. И часто перед Лилиными уроками уводил Настю в подсобку, хотя гитару свою он с начала учебного года даже не тронул.       — Ну, что… пойдём? Пять минут осталось, — как обычно, сказала она ему там перед историей во вторник.       — Да щас… Мы успеем.       — Тебе что-то прямо не хочется туда идти, — захихикала Настя и потрепала его за отросшую чёлочку. — Ты чего? Это ж твой кабинет!       — Да давно он уже не мой. А если бы и был — мне что, не может просто не нравиться больше у Лилии?       — Это из-за новенького, что ли?       — А что он?       — Ну, как… Вы ж с ним воевать стали постоянно, — Настя положила руки ему на плечи.       — Да он вообще дебил какой-то! — вскрикнул Кропоткин, не способный сегодня особо на проявления нежности. — Ходит такой весь из себя… Петербуржец, блин. Считает себя лучше всех, ещё и за счёт учителей пытается утвердиться.       — Я тоже не понимаю, что ему спокойно на жопе не сидится… Он как будто прямо ждёт момента, чтобы их подъебнуть. А что от этого, спрашивается, изменится?       — Нет, их ставить на место иногда всё-таки надо! Но он ж начинает фигню всякую нести, свой, это самое, космополитизм, глобализм… Выпендриться хочет всё. Но ничего, мы этому классовому врагу отпор дадим. На следующей неделе Дениска приедет…       — Ой, правда? — Настю, кажется, заинтересовало лишь это.       — Ага, вот тогда…       Не успел Кропоткин договорить, как его прервал звонок, и Настя отскочила от него, повторив, что пора идти. Он не знал, с чего она сегодня сделалась такой правильной, и нарочито долго закрывал подсобку, не попадая ключом в замок, и по лестнице спускался тоже медленно, так что они чуть не попались НН, выходившему из своего кабинета. На историю они закономерно опоздали, но непохоже было, что Лилию это задело.       — Проходите, проходите, ребята, — сказала она только, и они так и прошмыгнули бы на свои места совершенно незаметно, если бы не Геннадий.       — А вы, — начал он, откинувшись вальяжно на спинку стула, — так снисходительно относитесь к их опозданию только из-за ваших с Кропоткиным родственных связей?       — Брось, это не прокатит… — прошипел тихо сидевший рядом Пионтковский, вспомнив, как сам год назад пытался подкалывать Кропоткина за его родство с Лилией.       — Вовсе нет, — вздохнула Лилия. — Они же задержались всего на несколько минут, так что не вижу смысла держать их на пороге.       — М-м, я запомню тогда и посмотрю, как вы отрегируете, если я вдруг опоздаю.       — Ген, ну что опять? Если хочется поговорить — то прошу к доске! Тебе, между прочим, ещё двойку исправлять надо.       — Давайте, я с радостью поговорил бы о своих претензиях к учебному материалу, по которому вы преподаёте.       Кропоткин вновь пожалел, что Настя не сидит вместе с ним: одному выносить трещавшего Геннадия было совершенно невозможно. Ведь все остальные, конечно же, тут же быстренько отвлеклись от его болтовни: Настя прямо перед учительским столом осмеливалась листать с Милой ленту ВК, Игорёк с Ульяной разложили карты, Еля стала искать на Алике одежду для косплеев, Пионтковский продолжил читать — в начале этой осени он решил перечитать «Мастера и Маргариту», а Потёмкин пытался переписываться в тетрадке с сонным Леденцовым.       — Ну, а что не так с нашим учебником? — продолжала меж тем Лилия.       — Для вас — возможно, ничего, ведь в нём такое же предвзятое отношение. Зачем нам, например, полглавы доказывают, что не варяги основали государство у славян, а что у славян оно уже как бы было, а варягов просто пригласили править?       — Потому что это действительно сложный и неоднозначный вопрос, вызывающий споры у историков… И предвзятость тут скорее в том, чтобы считать славян, извини меня, недостаточно развитыми, чтобы у них появилось собственное государство.       — Мне кажется, что в России просто не хотели признавать отсталость своей страны от остального мира, поэтому и придумали такую точку зрения, и, конечно же, именно её и надо рассказывать ученикам.       — Ну, знаешь! — повысила немного голос Лилия. — Говорить такое в такой момент, когда на Россию и так со всех сторон нападают, — это просто кощунственно! Мы должны помнить и о том, какие великие достижения были у нашей страны, а не только её недостатки.       — А не лучше ли смотреть на это объективно? У каждой страны были и победы, и поражения, но почему мы должны оценивать всё именно с точки зрения России и делать ей какие-то поблажки, постоянно выделяя её среди других стран?       — Ну!.. — Лилия тряхнула головой, откидывая волосы назад за плечи. — Я, честно говоря, не понимаю, как такие вопросы могут у человека возникать! В конце концов, наш курс называется «история России» — что ты ожидаешь, чтобы мы проходили тут?       — Так можно было бы её убрать и оставить только всеобщую историю, — прищурился Геннадий. — Она же даже в отдельный курс не вынесена, и на неё обычно остаётся всего ничего времени.       — Ну, вот будешь работать в министерстве образования, тогда и будешь выдвигать свои новаторские предложения, а пока будь добр заниматься по той программе, которая есть!.. Шишиморова! — Лилия переключилась на первый ряд, желая закончить уже диалог с Геннадием. — Чем вы там занимаетесь?       — Ни-ничем… — Ульяна быстро скрыла карты под учебником.       — Выходи к доске, отвечай на первый вопрос! Я хочу, в конце концов, услышать достойный ответ!..

***

      На последнюю литературу особо никто из 10А не спешил, и в кабинете ОБЖ снова оказались только пунктуальный Геннадий, Леденцов, желавший скорее упасть на парту хоть где-нибудь, и вечно сопровождавший его Потёмкин.       — Сежк, — вкрадчиво зашептал он, подёргав его сзади за воротник рубашки. — Ну, проснись, поговори со мной…       Никакой реакции от Леденцова не последовало, однако Потёмкин не был бы собой, если бы просто взял и замолчал, поэтому всё равно продолжил говорить, наклонившись немного к Леденцову.       — Я, знаешь, и не думал, что мне так Батюшков зайдёт, — у них была домашка по самым-самым ранним поэтам-романтистам. — Он пишет, конечно, настолько сложно, что с первого раза ничего и не понятно; я думал, это у меня привычка всё время использовать всякие красивые и высокопарные слова, а оказывается, можно их ещё больше сделать… Но главное не это! Я почувствовал прямо, что мне как-то… близко его видение? Эта, такая, знаешь, романтика, когда у тебя есть мирок свой маленький и ты пускаешь туда только близких. И главное — в этом мирке всегда всё хорошо, там все дружат и уважают друг друга, поддерживают… и когда ты там, то весь внешний мир становится таким блеклым и ничего не значащим… — Потёмкин тихонько вздохнул и отстранился немного от Леденцова, который на его речь никак не отреагировал. — Можешь считать меня наивным, но… я и для тебя кое-что нашёл. Хочешь почитать? «На развалинах замка в Швеции»… Я, когда читал, сразу почему-то подумал, что тебе оно может понравиться. Там атмосфера такая… мрачная, безысходная, тревожная… как на кладбище.       Потёмкин умолк, напрасно надеясь, что Леденцов проснётся хотя бы при упоминании его любимой мертвяцкой темы, но тот всё ещё неподвижно лежал на парте.       — А ещё мне папа вспомнился, — медленно прошептал Потёмкин, и на мягкое лицо его нашла тень печали. — И как мы с ним в Выборге были. Это ведь тоже практически Швеция! Замок там, правда, целый и невредимый стоит, но папочка мне совершенно всё то же рассказывал. Знаешь, что? Что каждый домик, каждое здание, да даже каждый камушек на мощёной дороге может поведать то, свидетелем чего он был. Десять, сто, двести лет назад — они всё это помнят. И расскажут тем, кто будет внимательно их слушать. Так и тут… развалины замка рассказывают о том, что видели в прошлом, о сражениях, о возвращении воинов… Ну ты правда не хочешь почитать?       Леденцов не удосужился даже помотать головой, и Потёмкин, обиженный тем, что такая интимная речь оказалась сказана в безразличную пустоту, в отчаянии повернулся к Геннадию; тот его монолог особо не слушал, но некоторые слова невольно улавливал.       — Гена! Ну, может, ты хотя бы почитаешь? — взгляд Потёмкина был таким раздосадованным и нетерпеливым, будто у ребёнка, который показывал уставшим после работы родителям свои нелепые каракули на бумаге и искренне недоумевал, почему никто не уделяет им внимания.       — А? Чего? — вырвалось у Геннадия, хотя он начинать разговор с Потёмкиным не планировал, а тот, получив хоть какой-то ответ, сразу заулыбался и протянул Геннадию телефон. Нет, надо было овладевать тактикой леденцовского игнорирования! Приличия ради Геннадий пробежался глазами по впечатлившим Потёмкина стихам; потом понял, что пробежаться не выйдет, ибо написаны они были действительно сложно. Какая-то молчаливая, почти что неживая ночь, кругом только море и руины, потом на этих руинах отец отправлял сына на войну, тот возвращался, все закатывали пир, пели… потом всё исчезало и сменялось снова безмолвием, жалостью, унынием… Геннадий воспринимал это нарочито несерьёзно, потому что захотел уколоть Потёмкина, и, возвращая ему телефон, неожиданно для себя даже выдал:       — Да не так на самом деле всё. Разве война закончилась? Она ж идёт непрестанно, только, это… оружие сменилось.       — Что ты имеешь в виду? — захлопал глазами Потёмкин, всё ещё легонько улыбаясь.       — Ну, как… Если посмотреть в общем на жизнь людей, то все воюют друг с другом. Не только с помощью стрел, винтовок, пистолетов… вот ругаешься ты с кем-то — уже, считай, воюешь. Соперничаешь с кем-то за лучшее место — тоже воюешь. Вот даже… мой пиджак и твоя жилетка — это результат войны нескольких производителей, их соперничества и конкуренции!       — Неправда, мне её фрау Шваб связала… — помотал головой Потёмкин. — Ну, мама моего друга. И ни с кем она не воевала.       — Да? А в магазине рукоделия с теми, кто хотел купить такую же пряжу?       — Да там вроде предостаточно пряжи, всем хватает…       — Хорошо, а почему, как ты думаешь, её хватает? У магазина есть деньги на закупку, значит, он до этого выиграл в битве с другими магазинами за покупателей.       — Ужас какой, — Потёмкин нервно усмехнулся, показав верхние зубки. — Да нет, что ты, какие битвы? У нас магазинов не так много, и все в основном ходят в те, что рядом с их домом… В Питере-то, конечно, не так, там есть из чего выбирать.       — Ну, значит, на вашей территории просто поменьше сражений, но это не значит, что их совсем нет! И ты, если проанализируешь свою жизнь поподробнее, найдёшь те, в которых участвуешь ты.       — Да не хочу я ни с кем сражаться, — продолжал упрямиться Потёмкин. — И ругаться не хочу, я вообще конфликты не люблю.       — В таком случае риск того, что ты выйдешь проигравшим, резко возрастает, — Геннадий надменно ухмыльнулся, показывая как бы, что он-то точно намерен и сражаться, и побеждать.       — Ну и пусть, из поражений тоже можно что-нибудь извлечь… — начал Потёмкин, как вдруг рядом с ним закопошился наконец Леденцов и дёрнул его за рукав рубашки. — Ай! Сежка! — Потёмкин весь засиял и развернулся к нему. — Наконец-то ты очнулся!       — Вы бы ещё громче трепались, — мрачно пробубнил Леденцов и улёгся снова в привычную для себя позу.       — А, извини… — поёжился смущённо Потёмкин. — Хорошо, если тебе надо поспать, то я молчать буду!..       А Геннадий и рад этому был.

***

      Литература была последним уроком во вторник, и после звонка Геннадий помчал в раздевалку, чтобы собраться и выйти как можно раньше: оставаться рядом с одноклассниками дольше, чем положено, не было никакого желания. И надо было им всем проживать ещё на Урманке! Хотя он увидел, что не все из них отправлялись сразу домой. Кропоткин повёл весело Настю к лестнице к кабинету директора, и было странно, что они могли там забыть. Игорь с Ульяной насели на Пионтковского, решая, пойдут они в некий «кафешантан» или нет. Как бы там ни было, Геннадий медлить не стал и быстренько выскочил на улицу.       Ему всё уже решительно не нравилось. Он, в принципе, так и рассчитывал, что окажется окружён аморфными и недалёкими людьми. Единственное, что оставалось делать ему с ними, — это выводить их из себя и угорать с этого, или хотя бы с того, как ревностно они защищали свои комфортные позиции. Главное — не поддаться их образу жизни и не растерять себя за то время, что ему придётся провести рядом с ними. Не стать быдлом, как Игорёк и Ульяна; хоть Ульяну и считали как бы отличницей, начинка у неё по-любому была быдлянская, иначе не сошлась бы она с Игорем и не обжималась бы с ним на уроках во время триумфальных речей Геннадия. Не деградировать до уровня остальных девчонок, что вечно были заняты только листанием бесконечной ленты в соцсетях; Геннадий ВК имел-то только для того, чтобы держать связь с одноклами и учителями, и если бы нужды в этом не было, то он бы и его спокойно удалил. Не заразиться апатией Пионтковского, Потёмкина и Леденцова; у каждого из них она, конечно, была какая-то своя, но все они выглядели оторванными от мира, погружёнными куда-то внутрь себя, и в Леденцове, кажется, эта апатия достигала своей наивысшей точки — или, наоборот, самого дна? Он молчал практически всё время, выискивая лишь моменты, когда можно было поспать. И главное — победить Кропоткина с его консервативной тёткой Лилией. Геннадий, впрочем, уверен был, что уже победил, ведь знал и понимал, по его мнению, гораздо больше, чем они, и теперь достаточно было только регулярно получать подтверждения этому. В какой-то мере это даже приносило удовольствие…       Геннадий успокоился немного, достигнув такой радостной мысли, как вдруг буквально в пяти минутах от его подъезда его сзади окликнул светлый ангельский голосок. Только не это!..       — Гена! — к нему подбежал Потёмкин, за которым, как тень, следовал Леденцов.       — А? Что такое? — снова машинально спросил Геннадий и мысленно укорил себя: когда уже запомнит он, что не нужно отвечать Потёмкину!       — Да ничего, просто идти вместе как-то веселее, правда? — они пошли втроём дальше; Леденцов держался позади них и как бы поодаль.       — Дай угадаю, он опять молчит и не горит желанием слушать твои пламенные речи? — Геннадий кивнул в сторону Леденцова.       — Угадал, — виновато улыбнулся Потёмкин. — Нет, ну, это мы только сейчас немного на разных частотах: мне всё время хочется говорить, а у него нет сил даже слушать… А ты случайно не знаешь, как режим сна восстанавливать?       — Надо его просто не сбивать, — усмехнулся Геннадий.       — Это точно… Я просто на своём опыте особо не знаю, как это происходит, у меня, наоборот, есть пунктик на то, чтобы рано вставать. А с Сегой — ну, не знаю прямо, что такое, прямо хоть самому контролируй, когда он ложится…       — К сожалению, я ничем не помогу. К тому же, мы уже у моего дома.       — А? — Потёмкин оглянулся восторженно по сторонам. Они пересекли небольшой двор, где протоптанная тропинка вела аккурат к подъезду Геннадия. — Ты здесь живёшь?       — А что такого особенного? Обычная хрущёвка.       — Ой, сколько яблок тут у тебя нападало!       — Ага, их почти не убирают, поэтому они гниют и воняют, — ухмыльнулся Геннадий, которому так и хотелось разбавить чем-то это вечное восхищение Потёмкина.       — Ну так это естественные процессы… А так — замечательная яблонька! Высокая, раскидистая…       — У меня тоже есть вообще-то, — мрачно толкнул его в плечо Леденцов.       — Твоей я уже и так много комплиментов понаделал! — весело развернулся к нему Потёмкин, и Геннадий вновь вздохнул с облегчением, что он переключился на кого-то другого.       — До завтра тогда, — сказал он громко.       — Да-да, до завтра, Ген! — помахал ему рукой Потёмкин, и они с Леденцовым пошли дальше; Леденцов забубнил что-то про то, что Потёмкин совсем не обратил внимания на какую-то берёзу, ветви которой опустились так сильно, что почти касаются земли… Геннадий посмотрел им недолго вслед, просто чтобы ещё раз отметить и поразиться, какой странной фигнёй могут быть заняты люди, и направился к подъезду — как вдруг тут же стукнулся боком об эту злосчастную яблоню. Ну вот! Проживание в Яндске становилось травмоопасным не только для психики, но и для тела.