1: #УРМАНКАКТУС

      У Леденцова плохо получалось делать что-либо быстро, поэтому каждое утро его с начала учебного года обращалось в хаос. Из-за своей бессонницы он опять проснулся поздно, и опять он не смог вспомнить, какой урок сегодня первый и можно ли на него опоздать, так что пришлось выдирать себя из постели и вести сразу же умываться. Только НН сказал им в первый день, что бумажные дневники можно не вести, потому что школа начала наконец переходить на электронные — так у Леденцова пропало всякое ощущение времени и последние остатки дисциплины. Наверное, стоило всё-таки завести бумажный хотя бы для себя — у Потёмкина ведь был такой. Но каждый день Леденцов забывал его приобрести; ему вообще казалось, что дни пролетают невыносимо быстро: не успел закончиться один, как тут же начинается следующий, и всё без каких-либо перерывов. Он чувствовал себя так, будто его, только что очнувшегося от наркоза, тут же погнали прочь из больницы и заставили на ватных ногах плестись самостоятельно обратно домой. Но так ведь нельзя! Надо дать полежать, отойти, придти в себя… Но разве было сейчас время на это! Школа — не больница, там никто не будет тебя ждать; только ТН пока что оттягивал с тем, чтобы спрашивать его на уроках, и Потёмкин усиленно раздумывал, что можно было сделать с его состоянием.       Отпив лишь половину горького, чёрного, концентрированного кофе, Леденцов помчал в школу. Как назло, сегодня было очень солнечно и жарко, но так он хотя бы не выглядел странно в своих чёрных очках. На первом этаже, заполненном уже людьми, он протиснулся к стенду с расписанием: первыми двумя уроками оказалась география. Он завис немного: ДВ ведь пока ещё вроде не возвращался из Тулы... Во всяком случае, он не помнил, чтобы Потёмкин ему что-то об этом говорил. Но не могло ведь получиться так, что он прибежал к двум пустым урокам?..       Леденцов взял в шкафчике информатику и общество, потом заглянул в шкафчик Потёмкина: он пустовал, но, с другой стороны, а что должно было там быть? Пока ещё слишком тепло, чтобы носить куртки, и сменку иметь тоже необязательно: протёр при входе подошву от песка — и вперёд. Нет, он по-любому должен был бы уже придти, он ведь такой пунктуальный и обязательный. Надо было только найти его… Леденцову стало плохо от столпотворения на первом этаже, поэтому он переместился на второй, в длинном крыле которого было довольно пусто, так как почти всех уже запустили в классы. Здесь же и был кабинет географии — но, разумеется, закрытый. Пока Леденцов стоял у окна и соображал, куда ему идти, мимо него проскользнул знакомый синий пиджак. Геннадий. Не самый приятный персонаж, но пока что единственный из его класса, кто встретился ему. Леденцов кинулся вперёд и бесцеремонно дёрнул его за рукав.       — Кто, блять… — развернулся раздражённо Геннадий и замолк, увидев позади себя Леденцова, уставившегося на него безразличными чёрными линзами с выцарапанными звёздочками. — Ты чего?       — Нам поставили что-то вместо географии? — монотонно спросил он.       — А, так мы, это… ГТО сдаём. В спортзале.       Леденцов отпустил его и быстро прошёл вперёд. Он не помнил даже, заходил ли он когда-либо в этот спортзал, потому что физ-ру всегда прогуливал, да и сейчас ему надо было заглянуть туда лишь для того, чтобы найти Потёмкина. В просторном и прохладном зале, однако, только пахло краской и у окна ошивались отдельно друг от друга две парочки 10А: Игорь с Ульяной и Кропоткин с Настей. Леденцов присел отрешённо на самый краешек скамейки, ближе всего ко входу, стараясь быть незаметнее и подумав, что своим цветом волос сольётся с голубыми стенами, но вошедшая физручка всё-таки спалила его и подошла к нему с какой-то претензией.       — Так, а что сидим, не переодеваемся?       Леденцов чуть-чуть приподнял голову. Он помнил эту мерзкую женщину в мешковатом спортивном костюме, она весной докапывалась до него в медпункте.       — Я не сдаю ГТО.       — Это с какой такой стати? Справка от врача где?       — А вам от какого? От окулиста, ортопеда, уролога, невролога, эндокринолога или психиатра?       — А, подожди, — она потёрла переносицу. — Мне ж ваш классный руководитель говорил… Так! Тогда сегодня без дела сидеть не будешь, вот, будешь отмечать здесь, кто на сколько нормативы сдал! — и она швырнула ему планшет с распечатками. Леденцов без особо интереса просмотрел их.       — А мы… что, не одни будем?       — Ну конечно, ещё под вас одних целый зал выделять! Два одиннадцатых тоже тут будут.       Леденцов покосился умоляюще в сторону выхода, надеясь, что там появится наконец Потёмкин, но вместо него, будто в подтверждение слов физручки, зашёл Виноградский со своими корешами.

***

      Геннадий, в очередной раз убедившись, что Леденцов — какой-то очень странный и, к тому же, ещё и грубый субъект, зашагал тоже в направлении спортзала, но дойти спокойно ему вновь не дали: сзади на него почти что налетел Потёмкин, запыхавшийся, но, тем не менее, такой же восторженный, как и всегда.       — Привет, Ген!       — Привет, — едва глянув на него, Геннадий безразлично пошёл дальше. Вот блин! Надо было бы ему задержаться, тогда эти двое пересеклись бы в коридоре и не потревожили бы его! К тому же, у Геннадия были все причины идти медленно: он думал, что вчера совсем несильно ударился об яблоню возле подъезда, но утром бок разболелся с новой силой, и он не представлял вообще, как будет сегодня сдавать нормативы. Потёмкин, видимо, заметил, что он выглядел нагруженным, и даже не стал ничего говорить после приветствия, просто, улыбаясь, пошёл рядом. Они добрались до раздевалки: там были пока только Пионтковский и Кропоткин, вернувшийся сюда, так как Настю забрала у него Мила, которой нужно было поныть об отсутствии Кима.       — О, наш просветлённый философ притопал, — усмехнулся Кропоткин, увидев Геннадия. — Сегодня тоже будете выпендриваться, или спортивные достижения для вас не так важны?       — Кто бы говорил, — съязвил Пионтковский, жаждущий как-нибудь наконец подколоть Кропоткина, — как будто это не ты всегда выглядел на физ-ре жалким посмешищем со своей жирной жопой.       — Помалкивал бы! Что тебе, помогла твоя физическая форма завоевать Настеньку?       — Не, в спорте ты мне точно не ровня, — захохотал Геннадий. — С тобой даже соревноваться бесполезно, — и стал переодеваться, открыв всем присутствующим на обозрение своё сухое и крепкое тело; пусть мышцы его и не были какого-то выдающегося размера, но чётко проступали через кожу, и видно было, что человек он хорошо тренированный. Потёмкин аж смущённо отвернулся в угол. Мало того что ему было некомфортно в обществе вечно ругающихся мальчишек, так ещё и… За лето его и так мягкая фигура утратила совершенно весь богатырский шарм, что имела ранее, и округлилась везде, где только можно было: в плечах, внизу живота, в области ягодиц… Он постарался переодеться как можно быстрее, лишь бы никто не увидел его: такой уверенностью, как у Кропоткина, он явно не обладал, хотя тот и был гораздо крупнее. Натянув футболку и штаны, Потёмкин выбежал из раздевалки, не желая знать, чем закончится бесконечная череда перекрёстных оскорблений там. А в зале, на краешке скамейки обнаружился Леденцов.       — Ах! Сежка! — Потёмкин присел напротив него. — Ты что, вместе с нами будешь сидеть?       — Я забыл просто, что у нас вместо географии, — еле разборчиво буркнул Леденцов, но протянул ему свои ладошки, и они взялись за руки.       — А это что у тебя такое?       — А это мне сказали ваши результаты записывать…       Троица из раздевалки тоже переместилась в зал. Кропоткин побежал возвращать себе Настю, а Геннадий с чего-то твёрдо решил, что сегодня тоже надо опустить его. Это было проще простого: всего-то сдать нормативы лучше, чем он. Конечно, было бы проще, не болел бы у него бок…       Тут к ним с Пионтковским подскочил ученик из другого класса с завязанными в хвостик блондинистыми волосами чуть выше плеч.       — О, Пионт, здорóво! А это кто с тобой?       — Гена, — Пионтковский безразлично кивнул в его сторону.       — О, я Кирилл, — они пожали друг другу руки. — Что там, Сань, открылся кафешантан-то?       — Ага, вчера.       — А, ну тогда мы к тебе завалимся как-нибудь. А то скукотища, жесть. Марат-то не приехал ещё, тусить вообще не у кого.       — А кафешантан — это что? — решил наконец узнать Геннадий.       — Сань, ты его не просветил по части этого замечательного места? — округлил глаза Виноградский. — Это рестик, короче, в Урманском лесу… а ты что, не яндский? — Геннадий помотал головой. — Ну так вот. Хочешь, тоже приходи, там приколдесно вообще. Паспорт для алкашки и каликов не спрашивают, — подмигнул Виноградский, и тут же его прервала грозно вставшая в середину зала физручка.       — Так! Десятый и одиннадцатые классы, построились! — она свистнула, и все поспешили сформировать три шеренги. — Сегодня вы будете сдавать нормативы, которых достаточно для бронзового значка ГТО. Первый урок вы занимаетесь тут, сдаёте стометровку, наклоны, пресс и прыжки в длину, потом мальчики — подтягивания, девочки — отжимания! На втором уроке идёте в парк, там на беговой дорожке сдаёте бег на два, а если кто-то сможет, то на три километра! Если хотите серебряный или золотой значок, то — слушаем внимательно! Завтра на двух последних уроках я поведу вас в физкультурное училище, там сдадите или плавание, или стрельбу, или кросс, или метание, кто что умеет. Всё понятно? — по залу прошлось эхом громкое «Да!» — Так, одиннадцатые классы садятся, десятый — стройтесь по алфавиту, — она демонстративно достала из кармана олимпийки секундомер и уселась рядом с Леденцовым, широко раздвинув ноги. — Готов записывать? — тот растерянно закивал. — Так, этих нет у тебя, что ли? Гурьянов и… Марьянов… Ладно.       Первым в очереди на стометровку оказался как раз Геннадий, и он, чувствуя на себе сзади пристальный взгляд Кропоткина, решительно встал на линию старта. Свисток — и он ринулся с места, но бок его совершенно не выдержал такого напора и заныл сильнее.       — Семнадцать секунд! — заключила физручка, когда Геннадий пересёк финишную черту. — Ну, это даже для девочек не очень! — зал заполнился смехом, и даже Леденцов, записывая результат, прикрыл рот рукой. — Так, давайте каждый сделает по три попытки, запишем лучшую, я думаю, все успеют! Давай ещё раз!       Геннадий вернулся и попробовал снова.       — Пятнадцать и три! Плохо!       Ещё раз — последний, ну точно нельзя было облажаться!       — Четырнадцать с половиной! Ну, еле-еле на бронзу вытянул!       Геннадий раздражённо отошёл к стене, стараясь не смотреть, как покатывался со смеху Кропоткин. Ну ничего! В условиях их борьбы не было ведь абсолютного преимущества! Посмотрим ещё, как он пробежит!       Первая же попытка Кропоткина вышла для Геннадия более чем удовлетворительной — почти двадцать! Конечно, тяжело ведь было трясти таким огромным животом. По Кропоткину, однако, видно не было, что он расстроился: понятно, надеялся, что следующие два раза выйдут лучше…       Второй свисток — и Кропоткин помчал уже гораздо увереннее, позади него Настенька аж засветилась от счастья. Пятнадцать и одна! И всё равно это хуже, чем у Геннадия.       — Давай, Дань, покажи этому зануде, — шепнула ему Настя перед третьей попыткой и незаметно чмокнула его в щёку. Кропоткин побежал снова, ещё легче и стремительнее…       — Всё! Тринадцать и семь! Ну, это уже, считай, золото!       Кропоткин побежал обратно и дал пять Насте, встающей на его место. Геннадий аж сполз вниз по стене. Как?! Это у этой прекрасной леди была какая-то чудодейственная сила, позволившая этому увальню не то что пробежать быстрее, а ещё и урвать золото? Геннадий чувствовал себя уже растоптанным, несмотря на то, что впереди оставалось ещё много нормативов. Сказочная несправедливость! И всё эта дурацкая боль в боку, и всё эта поганая яблоня у подъезда!..

***

      После похода в ЦПКиО недалеко от школы все три класса вернулись и разошлись по своим кабинетам; 10А отправился на третий этаж, на информатику. Там весь ряд у стены обуяла какая-то мрачная аура: Геннадий был совершенно выжат физически и расстроен тем, что ему удалось сдать лучше, чем Кропоткин, только наклоны со скамьи, Потёмкин тоже как-то совсем растерялся и облажался по всем фронтам, так что даже переодеваться пошёл от стыда в туалетную кабинку, а Леденцов был подавленным по умолчанию. Кропоткин, зайдя в кабинет вместе с Настей, одарил насмешливым взглядом это пессимистичное сборище.       — Ну что, с кем теперь соревноваться бесполезно, а, товарищ Кавелин?       — Во-первых, это просто везение, — обернулся к нему Геннадий, стараясь внешне казаться невозмутимым.       — Ой, да ладно, — засмеялась Настя. — Просто признай уже своё поражение и всё, так будет благородней.       — В чём поражение? Это всего лишь физические данные, которые никогда не затмят данных интеллектуальных.       — А ты намекаешь, что ты тут самый умный, да? — съязвил Кропоткин. — Да пока ты тут будешь сидеть и умничать, другие будут заниматься реальным делом! Я вот на эти выхи поеду в Крёкшино…       — Ага, снова помогать своим недалёким товарищам из бедного угнетаемого рабочего класса?       — Ген, это не шутки. Там одному дядьке ультиматум поставили; видите ли, его дом мешает проложить подъездную дорожку к этому сраному курорту! И, конечно же, это дом надо убрать, а не план пересмотреть.       — Ну и что? — безразлично вскинул брови Геннадий, как вдруг перед ним оживился Потёмкин.       — Какой ужас! — воскликнул он, испуганно оглянувшись назад. — Это же совсем бесчеловечно!       — Вот-вот, — закивал Кропоткин, засобиравшись с Настей обратно в коридор: до конца перемены время ещё было. — Надо не допустить этого! А то они, если им один дом удастся снести, и другие снесут!       Геннадий только открыл рот, чтобы возразить, а его оппонент со своей кралей скрылся уже за дверью. Ну, понятно, заранее капитулировал, решил Геннадий.       — Какой кошмар, а, — заговорил Потёмкин тихонько с Леденцовым. — Вот если бы мне сказали мой дом в Берёзовке с землёй сравнять, я бы их сам сравнял, честное слово… Я, знаешь, когда туда приехал, понял, какое там всё родное и знакомое. Я всё прямо вспомнил: каждое окошко, каждое, я не знаю, блюдечко, и печку вспомнил, и всё-всё-всё… Нет, я б никогда не смог этого лишиться! Это очень жестоко.       — Я подумал… — начал вдруг Леденцов, впервые, кажется, за всё это время немного выпрямившись, но так же внезапно замолчал.       — Что, Сежк?       Он открыл тетрадку по информатике — разумеется, чёрную — на середине и что-то быстро чирканул там. Потёмкин наклонился к нему, прочитал и мельком обернулся к Геннадию.       — Ген, а тебя вообще… не напрягает особо, что мы тут перед тобой сидим разговариваем?       — Мне без разницы, — пожал плечами тот. — У меня вообще нет желания вникать и включаться в разговоры таких ретроградов, как вы.       — Ой-ой-ой, — закатил глаза Потёмкин и вернулся к Леденцову. — Ну так что там у тебя, Сежк?       — Я подумал просто, что Белореченое, может быть, тоже не просто так расселили. Вернее… Ну, мы уехали раньше, — Леденцов говорил негромко и сбивчиво, но удивительно было, что он вообще продолжил говорить дальше одного предложения. — Когда Иерофант маме сказал, что увезёт нас, то есть это было их личное решение… Но потом ведь все остальные тоже почему-то уехали. Я просто особо не помню, что мне говорили об этом… Вот я и думаю, может, там тоже что-то хотели построить? Там хорошее место ведь. Водохранилище, рыбки много…       — Получается, его специально подожгли? — Потёмкин смотрел сосредоточенно в его пустые чёрные линзы. — А ты, когда там был, не заметил, это было скорее на пожар похоже или на поджог?       — Да я не знаю, как это определять… я же не детектив.       — А что, в итоге что-то построили или нет? — с издёвкой спросил Геннадий.       — Ты же сказал, что тебе всё равно! — рявкнул Леденцов, резко обернувшись, и пнул рукой по корешку парты Геннадия.       — Тихо, тихо, Сежк, — Потёмкин суетливо перехватил и сжал его ладонь. — Не обращай внимания… Ну, а почему там всё-таки не получилось?       — Значит, хранители есть у этого места… вернее, я знаю, что они есть… то есть… — Леденцов растерялся, заметался головой туда-сюда, и Потёмкин накрыл его ладонь второй рукой и разок погладил. — Ну, помнишь, ты говорил… что было с тобой в Урманском лесу?       — Мистический опыт?       — Ну да… И в Белореченом много такого, очень много такого, и все это видели и знали, что это есть… Я думаю, они не пустили их туда. Раз они меня, — Леденцов издал что-то похожее на грустный смешок, — встретили так плохо, то можно представить, что они с чужаками могли сделать…       — Вы все там коллективно на веществах, что ли, сидите? — усмехнулся снова Геннадий.       — Да ты заткнёшься или нет! — очень страшно и низко вскрикнул Леденцов и, выдернув руку из ладоней Потёмкина, схватился за свою тетрадку и огрел ею Геннадия по виску.       — Сежка, не надо! — Потёмкин поймал его взволнованно за запястья.       — Чего ты психуешь-то?       — Потому что ты обещал, что будешь молчать!       — Когда передо мной несут такой бред, я не могу молчать, — Геннадий пересилил себя, чтобы зазвучать столь же ровно и уверенно, как и всегда. — Вы что, реально верите в какую-то эту… мистику, магию? Это же просто смешно; всё объясняется элементарными законами физики.       — Тебя не спрашивал никто!       — Тише, тише, Сежк, — Потёмкин положил его руки себе на колени. — Ну правда, Ген, ты ведь пообещал, что не будешь встревать в наш разговор, почему ты нарушаешь…       — Вы меня спросили про моё отношение к тому, что вы говорите, а обещаний я вам никаких не давал.       — Ну, ты сказал, что не хочешь с нами разговаривать и слушать нас…       — А ты, — Геннадий претенциозно наклонился чуть вперёд, — часто узнаёшь, хочу ли я слушать тебя, то и дело останавливая меня то в школе, то на улице?       Потёмкин, до этого смотревший прямо на него, отвёл взгляд, и лицо его накрыла тяжёлая тень смущения. Леденцов освободился от его рук и вернулся в свою привычную позу, отчего ему стало ещё обиднее: разве Геннадий мог понять, как тяжело было разговорить Леденцова и насколько ценным от этого становилось каждое его слово!..       — Ты мог бы просто сразу сказать, что тебе это неприятно, и я отстал бы от тебя, — монотонно пробубнил Потёмкин и отвернулся. Тут что-то коснулось его локтя: Леденцов пододвинул к нему раскрытую тетрадочку.       «Не принимай близко к сердцу он дурак», — прочитал Потёмкин и невольно растянулся в улыбке.       «Давай так поговорим», — приписал быстро Леденцов.       — Сежк, какой ты умный! Конечно, давай!

***

      Первая полноценная учебная неделя завершалась для 10А уроком ОБЖ в субботу. Едва они зашли в кабинет после истории, на которой, к удивлению, ни Геннадий, ни Кропоткин решили не выступать, как следом же за ними влетел Иваныч и, размахивая руками, заявил:       — Так, сейчас к вам 11А присоединится, а то им с географии некуда деваться… Так что потеснитесь!       На самом деле, десятиклассники могли бы оставаться на своих местах, ибо места всё равно занимали мало, только Игорь сегодня весь день сидел с Пионтковским по случаю отсутствия Ульяны: что-то ей там нездоровилось, хотя завтра в кафешантан она обещала придти. Ввалился класс НН, и Виноградский отчаянно попытался сесть неподалёку от своих корефанов, но первую пустую парту быстро заняли две отличницы: Лола и ещё девчонка со светло-рыжим каре, Даша. Мила демонстративно от них отвернулась. За ней, рядом с Елей, разместилась Вика, на ходу собирая длинные чёрные волосы в хвост. Рядом с Кропоткиным уселась пацанка Аня, только потому лишь, что слева, на месте Игоря и Ульяны, расположились её брат с другом. За Геннадием оказались Ксюша Гальперина и Сергей Америков, которых Виноградский часто таскал за собой, и у него не осталось, в общем-то, никакого другого выбора, кроме как сесть вместе с Геннадием.       — Здорóво, — они пожали друг другу руки. — Что решил насчёт завтра и кафешантана?       — Я как-то особо не ходок по разного рода заведениям, — пожал плечами Геннадий, рассчитывавший с Виноградским много не говорить.       — Да там от заведения одно название, в прямом смысле слова. Просто у нас нет мест других, где можно было бы нормальным людям собираться…       — Так, Виноградский, Америков, а ну-ка помогите! — позвал их Иваныч, и они аккурат со звонком разместили перед доской свободную парту и положили на неё автомат Калашникова. — Итак, одиннадцатый может отдыхать, вы в прошлом году сдали уже, а десятый — значит, слушаем. В конце года вам надо будет сдать разборку и сборку автомата…       — А можно девочкам не сдавать, мы в армию не пойдём? — хихикнула Настя.       — Ага, как краситься ярко да детей не рожать — так вы все феминистки, а как разбирать автомат — так сразу девочки! Нет, будете сдавать наравне со всеми; вам я, конечно, дам минуту времени, но пацаны — чтоб за пятьдесят секунд! Итак, показываю…       Геннадий скучающе отвёл взгляд: смотреть ему было там нечего, ибо отец давным-давно учил его этому, когда они выбирались с ним в лес. Он был одержим идеей, что из Геннадия должен вырасти «нормальный мужик», вот и запрягал его с малых лет сначала физкультурой, а потом — военной подготовкой. Сам Геннадий относился к этому несколько безразлично, но ему нравилось, что здоровое тело, питание и кое-какие армейские навыки всё же поднимали его повыше уровня среднестатистического человека.       — Ну что, как тебе… школа-то вообще? — усмехнулся Виноградский, заметив, что Геннадий не следил за ОБЖшником.       — Честно, трэш какой-то, — он язвительно улыбнулся. — Людей интересных совсем нет, учителя скучные, будто из СССР.       — Ну, в этом я с тобой солидарен. Каких-то отбитых личностей Николаич понабрал… Слушай! А это ты, что ли, тот самый Кавелин, на которого Лилия всё гонит, типа, ты ей уроки срываешь?       — О, я уже становлюсь знаменитым.       — Да не, всё правильно. Меня тоже эта маразматичка достала, носится всё со своим Данечкой… Он ещё и Настю на свою сторону переманил, она раньше нормальной девахой была.       — Разве бывают нормальные?       — Я в том смысле, что мозги не ебала, ну, на подъём лёгкая была… Она красивая, сам понимаешь, и с ней на тусах прикольно было, ну, как будто есть всё-таки декорация какая-то.       — М, ну, то есть, такая же пустышка, как и все женщины.       — Да уж лучше, когда они пустышки и ничего из себя не строят. Это очень сложно — быть умной и при этом не бесячей занудой, у нас это только Лоле удаётся, вон она, — Виноградский показал на первую парту. — Та, конечно, что тёмненькая. Н-да… Женьку повезло с ней. Он, кстати, с Маратом вашим в лагере сейчас…       — Так, Виноградский! — прикрикнул вдруг Иваныч. — Я понимаю, ты автомат сдал давно, но хотя бы Кавелину не мешай!       Геннадий почувствовал, что подобрался его звёздный час.       — А я уже и так знаю, как его разбирать, — гордо приподнял он голову. — И могу даже продемонстрировать.       — Ну, валяй, — Иваныч оставил автомат и отошёл к учительскому столу.       Геннадий вышел под вялые и нелепые овации одиннадцатиклассниц с первой парты, которого его толком не знали, но подумали, что он крутой, раз с ним разговорился Виноградский. Иваныч достал секундомер; Геннадий как-то не ожидал, что он будет разбирать на время, всё-таки он очень давно уже не тренировался в этом… Но отступать было уже нельзя. К тому же, даже если он немного не уложится в пятьдесят секунд, все всё равно офигеют с его точной техники и ловкости, так что успех обеспечен.       — Три, два, один… Пошёл!       Геннадий вытащил почти разом магазин и пенал, дёрнул переводчик, оттянул затворную раму и сделал выстрел, отправился возиться с крышкой… и тут же понял, что перепутал последовательность. Всё ещё давя на крышку, он вынул шомпол, сделав вид, будто так и надо; однако кнопки на крышке как будто заедали, или это Иваныч специально её коряво поставил… Потеряв на ней несколько лишних секунд, Геннадий суетливо выпотрошил затворную раму с пружинкой, поднял флажок, снял газовую трубку и стукнул ею об стол. Теперь пошла сборка. Геннадий спешно принялся ставить всё на место, краем глаза видя, как Иваныч едва сдерживался, чтобы не расхохотаться, и движения его стали нервными и неточными, и он совершенно закономерно застрял на затворной раме — вернее, она застряла и не хотела заталкиваться внутрь. Ситуация была не то чтобы неразрешимая: Геннадий просто поставил автомат на пол, выбил её ногой и вставил теперь правильно, но, чёрт возьми, сколько времени он потерял! Крышка оказалась такой капризной, что и при сборке еле вернулась на место, но Геннадий теперь был спокоен, ибо всё самое сложное было позади, за пару секунд вставил пенал с магазином и встал с торжественным выражением лица.       — Что, всё? — ухмыльнулся Иваныч, не выключая секундомер.       — Всё.       — А выстрел?       Чёрт. Геннадий совсем запутался и забыл сделать выстрел при сборке… Выдавливая из себя невозмутимую улыбку, он дёрнул спусковой крючок, и тогда только Иваныч щёлкнул секундомером.       — Иди уже, позорище… Три минуты почти; сто семьдесят восемь секунд!       По классу пронёсся смех, особенно через его одноклассников, и он, возвращаясь к своей парте, выдал напоследок:       — Прошу заметить, это без тренировки и при наличии внештатных ситуаций!       — Ага, взял тоже, внештатные ситуации у него! — Иваныч глянул в журнал. — Ну что, давайте теперь другие попробуют… А, так Кавелин у нас сегодня и первый в списке, получается. Так. Кропоткин! Давай, выходи.       Когда Геннадий сел, Виноградский похлопал его по плечу.       — Да ладно, не парься, я у него на стрельбе тоже первое время ещё не так лажал…       — Да я не парюсь, — беззаботно ответил Геннадий, хотя на деле чувствовал себя жалким и опустошённым и провалиться был готов от стыда. Он старался не смотреть, как разбирал автомат Кропоткин, но что-то всё равно попадало в его поле зрения, и он не мог отделаться от мысли, что у этого жирного пионера получалось гораздо лучше. Не то что быстрее — никто не может с первого раза повторить всё быстро и идеально. Но как-то увереннее и основательнее… Геннадий понял: Кропоткин ведь чувствовал нехилую такую опору под ногами. Он был в этой школе почти что родной, и даже Лилия если и посмеивалась над ним, то исключительно с доброй целью: зачем ей было растаптывать своего племяшку! Все говорили, что Кропоткин на короткой ноге с учителями. Так что ему и Иваныч, если он разберёт за пятьдесят одну секунду, вполне мог бы сказать, что за сорок девять. А если Геннадий такое допустит — то катастрофа! Потому что он чужой. Потому что объединённые стадным инстинктом провинциалы всегда нападают на того, кто не вписывается в их картину мира…       — Сто тридцать секунд, ну что ж, неплохо, — заключил Иваныч, когда Кропоткин щёлкнул магазином.       — Ребят, тут правда ничего сложного нет! — заявил Кропоткин и нарочито вернулся на своё место, пройдя через парту Насти, которая победно дала ему пять.       — Ну конечно, ты огромный и сильный, тебе всё легко, — немного обиженно сказала Мила.       — А следующим пойдёт… Леденцов! Пожалуйста.       Леденцов испуганно поднял голову: за всем происходившим прежде он не наблюдал, тщетно пытаясь заснуть, и едва ли понимал, что от него хотят, но всё же встал тяжело из-за парты и поплёлся к доске; Потёмкин перед этим поддерживающе сжал и отпустил его руку.       — Ну, что стоим? Время пошло, — Иваныч щёлкнул секундомером, хотя этого можно было и не делать: всем было понятно, что Леденцов тут быстро не управится.       — Я… не помню, с чего начинать, — тихо проговорил он, нервно теребя край рубашки.       — Как же так, а чем ты смотрел?.. Магазин сначала.       Леденцов заметался пальцами по автомату, как будто мог кто-либо предположить, что он знает, что это за магазин такой и где он находится.       — А что это? — спросил наконец он; с задних парт послышался смех.       — Так, — Иваныч покачал головой и выключил секундомер. — Чувствую, тут мы застрянем надолго. Что смотришь? Это внизу по центру такой выступ, там нужно на рычаг нажать и вынуть его.       — А, — Леденцов аккуратно, кончиками пальцев, будто обращался не с автоматом, а с тонким ювелирным изделием, снял магазин и положил на парту.       — Теперь что? Ну, кто запомнил, подсказывайте?       — Пенал, — засмеялась Настя.       — Правильно, барышня! А объясните, где в автомате спрятался пенал?       — Это вон там, сзади, нужно нажать, и он выскочит!       Леденцов перебрался пальцами к задней части автомата и нашёл там серебряную пластинку. Несколько раз он пытался надавить на неё, но каждый раз пугался, что нажмёт слишком глубоко.       — Давай, не томи, Леденцов, — Иваныч скучающе подпёр голову рукой. — Нажми посильнее, и дело с концом.       Он попытался надавить большим пальцем — и громко айкнул, когда выпрыгнувший пенал стукнул ему прямо по костяшке. В кабинете вновь кто-то захихикал.       — Слава тебе Господи… Давайте! Что дальше у нас?       — Переводчик, — подсказал Кропоткин. — Это такая чёрная фигня посередине, её нужно вниз опустить.       — Но тут всё чёрное, — растерянно проговорил Леденцов.       — Прямо как у тебя, — послышалось с места Виноградского. Потёмкин тут же обиженно к нему развернулся и толкнул по руке:       — Вовсе не остроумно!       — Ой, да иди ты.       — Вот это? — Леденцов ткнул пальчиком в переводчик.       — Да, да… — демонстративно зевнул Иваныч. — Ну что? Опускай его вниз! Отлично.       — Теперь нужно передёрнуть затвор и сделать выстрел, — продолжил подсказывать Кропоткин, у которого руки уже запомнили, что за чем следовало.       — Ну хоть где затвор-то, ты знаешь? — обернулся Иваныч к Леденцову. Тот, снова поводя руками по автомату, остановил их на нужном месте. — Ну слава Богу! Давай, тяни влево.       Леденцов схватился за затвор, но оттянуть его оказалось для него непомерно сложным: изнутри его придерживала жёсткая пружина, и чтобы справиться с ней, ему приходилось напрягать все свои силы. Она совсем не хотела двигаться, ни на сантиметр, так бы он ни толкал.       — Ну, сильнее, сильнее…       — Я не могу сильнее… — тихонько заныл Леденцов, но попробовал ещё раз, крепко-крепко сжав руку, но ничего не получилось.       — Н-да, переводятся мужчины в наше время… Ну, не можешь так, поставь его вертикально и тяни вниз!       — Можно я не буду этим заниматься, я всё равно не годен, — глухо прошептал Леденцов, но автомат дулом вверх всё-таки поставил и продолжил пытаться. Рукава его рубашки незаметно сползли вниз, открыв верхнюю часть его тощих рук: с чернильными буковками на внутренней части запястий и мириадами хлёстких белых полос. Геннадий, наблюдавший за этим действом лишь угара ради, почувствовал себя вдруг очень неуютно и лишний раз убедился, что Леденцов — больной.       — Не годен он, — махнул рукой Иваныч. — Вот уж правда, что не годен, раз даже с затвором справиться не можешь! А хотел ещё тут стрельбу устраивать…       После этих слов в классе воцарилась неудобная тишина, даже хихиканье с задних парт прекратилось. Леденцов застыл, смотря прямо перед собой, одну руку положив на затвор, а другой придерживая автомат, — и вдруг швырнул его с грохотом на парту и, толкнув её, кинулся прочь из кабинета. Пенал откатился и свалился на пол.       — Вот обязательно надо истерики закатывать, — покачал головой ОБЖшник.       — Да вы в своём уме вообще такое говорить?! — закричал Потёмкин, вскочив со стула.       — Потёмкин! Ты не забылся, с кем ты разговариваешь?!       — Уж точно не с человеком, заслуживающим уважения, иначе бы вы никогда не сказали такого! — хоть тоненький голосок его и звучал немного нелепо, пытаясь казаться грозным, но Геннадию, видевшему Потёмкина взбешённым в первый раз и не понимавшему, с чего он так разозлился, стало по-настоящему страшно. — Зачем вы напомнили ему об этом, с какой целью? Да вы... Вы — жестокое, бесчеловечное чудовище! — и Потёмкин тоже вылетел из кабинета, громко хлопнув дверью.       Он не слышал, как Иваныч опять что-то запричитал и запряг Кропоткина собрать автомат обратно, чтобы перейти к следующему ученику, — все его мысли занимал только Леденцов. Сердечко его часто-часто стучало и отдавало в уши, щёки наливались болезненной краснотой. Он знал прекрасно, куда убежал Леденцов — и нашёл его около их заветного окошка в раздевалке. Он сидел под подоконником, поджав ноги и уткнув голову в коленки.       — Сежка, — Потёмкин присел рядом и обнял его; Леденцов поддался и положил голову ему на грудь. — Ничего, ничего. Не обращай внимания на этого идиота… — он пытался говорить что-то успокаивающее, но сам был весь на взводе, туловище его тяжело вздымалось вверх при дыхании, а сердце колотилось, и Леденцов, разумеется, всё это чувствовал. — Ничего, я на него нажалуюсь! Он не имеет никакого права так с тобой поступать, чтоб его вообще выперли!       Снаружи раздевалки послышались шаги, и Потёмкин, чувствуя на себе ответственность за спокойствие Леденцова, ни капли не испугался и решительно, немного даже грозно поднял глаза в сторону выхода. Там показался НН.       — О, а вы что… здесь? У вас какой урок?       — Николай Николаич, а вы знаете вообще, что Иван Иваныч себе позволяет?       — Потёмкин, что за тон? Мало ли что он… он всё-таки учитель, а вы с его урока сбегаете! Давайте, идите обратно, нечего тут…       — Нет, мы не пойдём! — заявил Потёмкин, как вдруг вдруг Леденцов робко оттянул снизу его жилетку и похлопал по бочку, будто пытаясь его утихомирить. — Ладно, Сежк, — Потёмкин отпустил его, и тот громко шмыгнул носом. — Давай ты сходишь сейчас умоешься, а я Николаю Николаичу всё объясню, не волнуйся!       Леденцов подскочил и прошмыгнул мимо НН к выходу.       — Так, Потёмкин, это что за дела? — строго и нетерпеливо спросил НН.       — Понимаете, — он тоже поднялся и заговорил чуть более мягко, — мы сейчас на ОБЖ разбирали автомат, и Иван Иваныч вызвал Серёжу, а у него не очень хорошо получалось, и он... он посчитал, что будет очень уместным напомнить ему про тот случай с Серафимом!       — О господи… — НН вздохнул и закатил глаза.       — Это ведь совершенно неправильно, согласитесь? Сежка сам тогда пострадал и переживал очень сильно, зачем напоминать ему об этом, да ещё и с издёвкой?       — Ладно, ладно, всё, Потёмкин, не кипятись! — замахал руками НН. — Я поговорю с ним и донесу до него, что так делать нельзя! Но на урок сейчас хотя бы вернитесь.       — Нет! — заупрямился Потёмкин. — Только со звонком и только в вашем сопровождении, и пусть он только попробует поставить нам двойки!       — Да не поставит он вам ничего, не поставит, — НН замешкался, понимая, что теперь-то за десятым классом стоял ТН, который что угодно мог устроить, если кто-либо посмеет задеть его учеников. — Я… обещаю, я возьму эту ситуацию под контроль! — в раздевалку вернулся тихонько Леденцов и спрятался чуть позади Потёмкина. — Ладно, посидите тут, только тихо, я к концу урока приду, и разберёмся!       НН раздражённо удалился.       — Ты всё-таки зря ушёл, — сказал Леденцов, усаживаясь на подоконник.       — Ну разве я могу просто сидеть и смотреть, как тебя обижают? — Потёмкин встал напротив него и взял его за ручки. — Ничего, Сежк! Теперь никто не будет нас обижать!..       …В кабинете ОБЖ меж тем пыхтела над автоматом Настя, бесконечно хихикая, лишь бы как-то разрядить атмосферу, а Геннадий сидел в неудобном замешательстве.       — Слушай, — шепнул он Виноградскому, — а в чём… суть-то? Ну, того, что ОБЖшник сказал? Я что-то вообще не понял.       — А, тебе ещё не рассказывали? — тот округлил глаза. — Короче, в прошлом году у вот этого товарища, — он указал на пустующее место Леденцова, — появился больной на голову кореш, с которым они задумали устроить в нашей школе Колумбайн. В итоге Леденцов его же сам и сдал, а он из окна выкинулся.       — Пиз-дец… — только и смог сказать Геннадий.       — О, его в нашей школе хоть отбавляй! Слушай, если хочешь побольше узнать — собирайся с нами всё-таки завтра в кафешантан. Ты же с Урманки? Давай мы пересечёмся, и я тебе покажу, где он?       Геннадий решил, что это, в общем-то, может быть весьма полезно, хоть он и презирал всевозможные едальни, считая их местом, где проводят досуг не самые умные люди.