1: #УРМАНКАКТУС

      Хоть Комедчиков и был резко против, часть денег, что Пионтковский получил вместе с ним за помощь с кафешантаном, он потратил на новые детали для вейпа и новые вкусные жижки. Комедчиков говорил, что когда-нибудь он спалится, что запах впитается в старые стены квартиры и будет сложно объяснить, откуда в этой развалюхе взялся аромат холодных северных ягод, или кто-нибудь заметит его сидящего на подоконнике и выпускающего пар в открытое окно: первый этаж всё-таки. Но Пионтковский не слушал, и минимум два раза в день: перед школой и перед работой — из убогого сталинского домика клубился пар, ставший единственным, что могло успокоить его в последнее время. Нет, с Комедчиковым, конечно, было здорово: пока они возились с этой проклятой баней, у него правда не оставалось особо времени, чтобы думать о своём бедственном положении. Однако это всё равно случалось, особенно ночью; кот Воланд имел привычку активничать по ночам и иногда запрыгивал в кровать Пионтковского, а тот, проснувшись, уже не мог лечь спать обратно. Светало всё равно пока довольно рано… И он ненавидел. Ненавидел всей душой ситуацию, в которой оказался. Он чудесным образом профукал всё, чего удалось достичь за прошедший год, но при этом вообще не хотелось вставать и громко возражать, что нет, я ещё чего-то да стою, а ну посторонитесь все, сейчас я покажу вам!.. Нет. Вместо этого его всё больше тянуло в меланхолию. Он носил строгую чёрную рубашку с коротким рукавом, печально взирал на мир серыми глазами, подведёнными кругами от бессонных ночей, с загадочным видом читал русскую классику и пытался найти некий смысл в таком своём существовании. Он был несчастно влюблённым романтиком, страдал и сходил с ума — неплохой стартер-пак для героя какой-нибудь декаданской пьесы.       Даже типичная экспозиция в виде замкнутого пространства с вечно пьяными людьми теперь присутствовала: кафешантан торжественно распахнул свои двери для старых и новых посетителей, а Пионтковскому пришлось снова давить улыбку, обслуживая людей, у которых осталась ещё способность и возможность просто весело отдыхать. Хотя ему, конечно, казалось, что он наблюдал картину всеобщего душевного разложения.       В воскресенье, одиннадцатого, к нему нагрянули его собратья по несчастью, имя которому было — Орловский лицей. Виноградский привёл сюда Геннадия, по дороге они выцепили Лолу, а прямо у крыльца объединились ещё и с Игорем и Ульяной и поднялись на второй этаж. Одна из новеньких официантушек попыталась пробраться к их столику, но Виноградский громко потребовал Пионтковского.       — Ну-у-у что, Саня, я смотрю, у вас тут охуенно всё идёт? — довольно протянул он, будто был уже заранее пьян.       — Как видишь, — пожал плечами Пионтковский.       — Так, моей дамочке вино, ты помнишь, — подмигнул Игорь.       — Мне тоже, — кивнула Лола.       — А нам с Игорьком по пивчику! — сказал Виноградский. — Ген, а ты, это… как с алко у тебя отношения?       — Немногим лучше, чем с окружающими меня людьми, — ядовито улыбнулся Геннадий. — Чайная карта есть тут у вас?       — Да, сейчас, — Пионтковский сбегал к стойке за картонкой с ассортиментом безалкогольных напитков.       — М-м, банальненько, — прикусил губу Геннадий, пробежав глазами по ней. — Давай просто зелёный, пофиг.       — У нас пробуют сейчас разные сборы, но пока только в бане, — печально произнёс Пионтковский. — Если хорошо пойдёт, то будут закупать больше и тут тоже продавать…       — Да ладн, чего ты, Сань, — Виноградский похлопал его по руке. — За этим столиком можешь не изображать примерного офика, забыл разве? — Пионтковский молча ушёл. — Странный он чего-то. Ну ладно.       — Я бы тоже особо энтузиазма не имел, работай я здесь, — сказал Геннадий.       — О-о-ой, — захохотала Лола, — ты открыл ящик Пандоры; нельзя в присутствии Кирилла оскорблять кафешантан!       — Да не, всё верно, в принципе, — неожиданно заявил Виноградский. — Просто, ну, это реально лучшее заведение среди тех, что есть в Яндске, но явно не лучшее само по себе! Вот мне прямо странно, почему, когда он был закрыт, никто не додумался открыть что-то конкурирующее с ним?       — Сейчас же скоро будет ТЦ возле рынка, — вспомнила Лола. — Вот туда, мне кажется, все переметнутся тусить.       — Ну, алкашки-то там явно не будет…       — Зато, может, Мак хотя бы будет. Чем не точка для притяжения молодёжи?       — Хер знает, посмотрим…       Тут подоспела официантушка с напитками.       — А что не Саня-то? — возмутился для приличия Виноградский.       — Он в баре занят пока, — улыбнулась она и ускакала.       — Н-да… Что-то с Саньком происходит, — Виноградский отпил пиво. — С конца прошлого года ещё, но тогда, я понимаю, у нас полный фейл с бизнесом был, ещё и немцы эти…       — Я уже второй раз слышу про каких-то немцев, но так и не понял, кто они, — как бы между делом упомянул Геннадий.       — Как, тебя тут никто не просвятил? Немцы — это компашка из класса географа, которые сейчас с ним в «экспедиции», — Виноградский нарочито с издёвкой сказал последнее слово. — Блин. Они там все с немецкими фамилиями и шифруются, разговаривая по-немецки. Странные челы, короче. Они нас в прошлом году заебали… Надо их в этом добить. Только я понятия пока не имею, как.       — Слушайте, — подала голос Ульяна, — мне кажется, я смогу узнать, что с Саней и как нам быть дальше.       — Ну-ка, ну-ка, — Виноградский наклонился к ней через стол.       — Я ведь гадаю на Таро, думаю, они мне могут что-нибудь рассказать, — Ульяна полезла в сумочку за колодой.       — Пф-ф, — Виноградский чуть не подавился пивом, Лола тихо захихикала, а Геннадий застыл с выражением лица, говорящим: чё, серьёзно?       — Тэк, дамочку мою не обижаем, — вмешался Игорь. — Мы вчера на физике пробовали нагадать правильные ответы, и всё рил совпало.       — Вы что, верите в эту… чушь? — медленно спросил Геннадий.       — Вовсе это не чушь, — нахмурилась Ульяна. — Вот давай проверим, задай вопрос, на который знаешь ответ, и…       — Да не буду я этого делать, мне что, заняться нечем?       — Реально, чего вы как додики какие-то? — округлил глаза Виноградский. — Ладно, я уже привык, что Шиша всякой хернёй периодически интересуется, но ты, Игорёк!       — А что не так-то?       — То, что это антинаучно, — сказал Геннадий. — И верить в гадания могут только очень глупые люди.       — Хотя нет, Игорёк, я вполне ожидал от тебя такого, — тут же передумал Виноградский. — Реально, ты как начал с ней водиться, каким-то совсем не таким стал!       — Ну, давай, продолжай, — решительно взглянул на него Игорь. — Какие претензии?       — Будто ты сам не знаешь! Мне летом брательник сказал, что ты его корешу не отдавал его часть прибыли с продажи жижек! Это же кидалово, ты понимаешь? Я понимаю, у твоей «дамочки» запросы ого-го какие, но надо же поступать как-то по-честному, по-пацански!       — Н-да? А ты забыл, что это ты нам всю торговлю похерил, ввязавшись в биф с этими немцами?       — Зай, давай пересядем, — потянула его за рукав Ульяна.       — Пхах, как она тебя называет? Зай?       — А ты не завидуй, у самого-то крали нет, — невозмутимо сказал Игорь.       Видимо, их обсуждение стало чересчур громким, так что даже Пионтковский выскочил из-за стойки и подобрался к ним.       — Ребят, — шепнул он, — потише чуть-чуть.       — Сань, раздели нам счёт! — потребовала Ульяна, выходя из-за стола и утаскивая с собой Игоря. — Нефиг с этими дебилами сидеть!       — Кто бы говорил, — съязвил Виноградский.       — Мы тоже не в восторге от вас в нашей компании, — хмыкнула Лола.       — Думаю, их надо исключить!       — Да делайте что хотите, — безразлично пожал плечами Игорь.       — Слушай, Сань, — дёрнул его Виноградский. — А, это самое… карты разрешены разве в кафешантане? Ну, азартные игры?       — Если их запретят, то банщики взбунтуются, ты знаешь, как они рубятся там? — грустно улыбнулся Пионтковский и ушёл.       — Во пиздец… — Виноградский провёл руками по волосам, оттягивая их назад, и отпил ещё пива. — Не, ну это правда давно в воздухе витало, чтобы от этих двоих избавиться. Зато у нас есть замечательная замена им, правда, Ген?       — Допустим, — загадочно поднял брови тот. — Только, чтобы я стал более полноценным членом твоей компании, просвяти меня, что за интереснейшие события происходили с вами в прошлом году?       — Да-а-а за милую душу! — замахал руками Виноградский. — Плохо, конечно, что тут мы не все, что ты пока не знаешь Юрца, Марата и Кима…       — А Марат с Женей завтра возвращаются, кстати! — заявила Лола.       — Да? Ну так, это… надо их встретить как-то!       — Только они приедут поздно ночью, так что в школе появятся только во вторник…

***

      Всю дорогу автобус сопровождал диск луны, почти уже полный, с небольшим лишь затемнением слева, и такой насыщенно-оранжевый, что девчонки из женской команды стали травить страшилки, будто такая луна появляется только в ночи, когда по земле бродит нечисть. Водитель не включал свет в салоне, и от этого особо пугливым пассажирам стало жутко. Марат, разумеется, таким не был: разве можно было быть пугливым, живя на отшибе города с тремя собаками, где с одной стороны тебя окружают соседские дома, из которых многие уже скоро уедут из-за подступающих холодов, а с другой — лишь бескрайние поля, таящие в себе как безмятежное спокойствие, так и тревожное предчувствие опасности? Марат немного даже гордился тем, что дорога домой у него получалась интереснее и заковыристее, чем у остальных. Когда автобус остановился недалеко от автовокзала, спортсмены разбрелись по последним маршруткам, и Марат до торгового центра доехал совершенно один. Шоссе особо оживлённым не было, парковка у ТЦ пустовала, в СНТ тоже горело всего несколько окон, и кругом стояла лишь тишина. Марат перешёл шоссе; небо над ним было совсем чёрным, кое-где мерцали звёзды, и всё так же висела оранжевая луна. Под ногами мялись и хрустели листья, источая аромат свежей сырости. Как будто Марат и не уезжал из лагеря: там они точно так же, всей командой вместе с Кимом, который поехал уже в качестве вожатого, пробирались ночами к забору и курили. Они были в глубине густых лесов над Голубым Городом, недалеко от какой-то глухой деревни, и ночное молчание нарушали только сверчки и далёкий лай собак. Тут он тоже услышал наперебой три собачьих голоса — но это уже были свои, родные. Копошились у калитки, чуть не запрыгивая на неё… В прихожей зажёгся свет, и послышался звонкий мамин голос:       — Игнатя! Марат приехал!

***

      — Блин, ну где там эта Ангелинка, — Мила раздражённо шаркнула ногой и наклонилась вниз, прибрав волосы, чтобы глянуть, не собирался ли кто выходить из учительской. Стоявшая рядом Настя протяжно зевнула.       — Да брось ты, разве не знаешь, как она с англичанкой трепаться любит.       — Знаю! Но, блин… Может, хоть сегодня она пораньше кабинет откроет?       — Милк, ну ты по-любому встретишься с Маратом, как бы ты ни пыталась… Ну, только если в другую школу перейдёшь, тогда нет!       — Ага, щас, чтобы Кима эта сушёная вобла насовсем себе загробастала?       — Да, кстати, Марат же всё время с Кимом, поэтому, хочешь-не хочешь, а видеться с ним придётся…       Мила закатила глаза.       — Да я всё это знаю и понимаю, но всё равно! Надо как-то сделать… чтобы побольше пересекаться с Кимом и поменьше с Маратом! Но у меня всё ещё из вариантов только спортшкола, куда они ходят вместе, а я задолбалась уже туда ходить, за лошадьми навоз убирать! Блин… — она стала покусывать ноготь на большом пальце с незатейливым светлым маникюром. — Прям не знаю, травму, что ли, этому Марату подстроить…       — Милк, ну давай без членовредительства, а, — захохотала Настя. — Я думаю, что всё ок будет, он, наверное, и забыл уже про то, что было, и ты тоже должна забыть, ну, хотя бы ради Кима…       — Тебе легко говорить, у тебя-то Данька уже есть… А мне остался последний год, чтобы как-нибудь замутить с Кимом!       — Ну, знаешь, Даня тоже последнее время… — Настя покачала головой. — Я ему еле объяснила, что сегодня пойду пораньше с тобой. А у него на уме одно Крёкшино…       В этот момент к кабинету физики подошёл Геннадий, по обыкновению появившийся рано.       — Ну вот, и здесь, — ядовито улыбнулся он, встав у стены напротив девчонок, чтобы не дай бог не показалось, будто он решил с ними поговорить, — и здесь всё про Крёкшино!       — А что тебе там? — весело спросила Настя. — Для тебя ж это рандомная деревня.       — Да не совсем, понимаете, рандомная… — Геннадий хитро прищурил глаза. — Отец у меня там работает, охраняет эту злосчастную стройку от недалёких жителей.       — Оу… Ну я, знаешь, Дане говорить не буду, а то он тебя совсем съест, если узнает!       — А мне не страшно. Всё равно у них ничего не получится. Вчера вечером, блин… не придумали ничего лучше, кроме как набухать рабочих!       — Что, реально? — рассмеялась Настя так, что аж шестиклашки в другом конце коридора встрепенулись.       — Ну, иначе я не знаю, как объяснить то, что отец всё утро бредил какой-то цветной луной, чертями и утопленницами…       — А где там топиться-то, там река еле-еле течёт, — хмыкнула Мила.       — А я о чём!       — Н-да, Гоголь отдыхает… — сквозь смех проговорила Настя.       — Накра! — послышалось вдруг со стороны лестницы. Геннадий глянул туда: к ним приближался высокий парень с редкой тёмно-рыжей чёлкой и в серо-зелёной клетчатой рубашке. — Я мог бы даже расписание не смотреть, а по твоему смеху сориентироваться!       Настя снова захихикала, а Геннадий бесцеремонно встал посреди коридора.       — А ты, должно быть, Марат, — протянул он ему руку.       — А ты, должно быть, Гена, — Марат пожал её в ответ.       — Верно.       — Ну что ж, посмотрим, какой ты, а то мне с двух разных фронтов доложили о тебе совершенно противоположную информацию.       — Ага, зато мне о тебе докладывали только положительную, — ухмыльнулся Геннадий. Они имели в виду, конечно же, Потёмкина и Виноградского, которые оба души не чаяли в Марате, зато первый Геннадия уже терпеть не мог, а второй аж посчитал его достойным членом своей компании. Оба они при этом были уверены, что Марат с ним поладит. «Марат — такой человек, что смог поладить даже с Виноградским», — говорил Потёмкин. А Виноградский говорил: «Марат — такой человек, что смог поладить даже с Потёмкиным».

***

      На физике оценить полностью Геннадия не представлялось возможным: на ней спорить было не о чем, физические законы всё-таки для всех одинаковы, да и не с кем, ибо АС, казалось, сама скучала на своих уроках и молилась, чтобы они скорее закончились, и заинтересована была лишь в том, чтобы за десять минут расписать тему на доске, а затем просто вызывать учеников и неохотно слушать их ответы. Зато после физики началась история, и Геннадий уже стал потирать ладони в предвкушении, как ему удастся завести Лилию с Кропоткиным на этот раз. Лилия в ответ на урок свой сильно не спешила, а пошла искать ТН, по инерции в кабинете директора. ТН самому хотелось с ней увидеться, и он так же отправился её искать, но в учительскую. Заглянув туда мельком и как можно незаметнее, он увидел, что там сидели только вечные сплетницы АС и ИВ — и услышал, что предметом их сплетен снова стал он.       — Надо поспрашивать вообще, как к нему родители относятся, — вкрадчиво говорила ИВ, будто излагала некий план. — Потому что это, знаешь, тоже… Знаешь, сколько всего может в школе натворить одна разъярённая мамаша?       — Жаль, тут Фёдоровны нет, — вздохнула АС. — Он же у её класса русский ведёт, и им его сдавать, вот… можно было бы узнать, как он их там вообще, устраивает или так.       — Лин, ну у него же свой класс теперь есть!       — А, ну да… Но я тебе говорила, меня 10А особо не интересует, там ж физику никто не сдаёт. Ну, а с другой стороны, что? В прошлом году повздорили там немного, типа он им оценки занижал, но сейчас-то вроде улеглось всё.       — Мама Кропоткина приходила! — щёлкнула пальцами ИВ. — Вот за кого можно взяться!       — А как мы за неё возьмёмся? Через Лилию разве что, но Лилия в татарине души не чает.       — Ничего, любого человека можно переубедить…       ТН отошёл осторожно от двери учительской и быстро спустился к кабинету ОБЖ, где должен был быть у него урок. Ну надо же! Так быстро всё дошло до того, что против него начали плести всякие интриги! Ничего, он тоже мог много чем ответить. Например, заранее создать о себе блестящее впечатление у родителей 10А…       С самого начала урока ТН думал только об этом и, кое-что придумав, позволил себе ненадолго отлучиться, запрягнув учеников делать небольшое самостоятельное задание. Он поднялся к кабинету истории; дверь его была приоткрыта.       — Лилия Сергеевна, не помешаю? — улыбнувшись, заглянул он, и Лилия ожидаемо просияла.       — А, вы к своим, Тафгиль Назарович?       — Да вот, посмотрю хотя бы, — он вошёл, и десятиклассники дружно поднялись. — Сидите, сидите. О, Марат, смотрю, появился… — тот закивал головой. — В общем, у меня для вас объявление. Мы в эту пятницу проведём родительское собрание, часов в семь, я думаю. Так что… жду всех ваших родителей!       — А это сильно обязательно? — презрительно спросил Пионтковский.       — А как вы думаете? Мне ведь надо хотя бы познакомиться с ними!       Распрощавшись до шестого урока, ТН ушёл, а Лилия, поправив очки и отряхнув волосы, сказала:       — Так, ну а мы давайте продолжим. Записывайте с новой строчки: «Историческое значение Крещения Руси»… Первое: развитие грамотности и образования…       — Позвольте, — решил наконец вмешаться Геннадий, — а каким образом религия, отрицая всякое образование, может способствовать его развитию?       — Кавелин, не перебивай учителя, — строго потребовала Лилия. — Выжди хотя бы, пока мы допишем, а потом задавай свои вопросы.       — А я их так забуду, — усмехнулся тот. — Нет, вот правда. Религия ведь тормозит образование и науку, да и вообще развитие человека. Сколько эти богословы противостояли, например, гелиоцентричной системе или покорению космоса?       — Позволь тебе напомнить, что мы проходим пока ещё только Х век, и пока только в рамках Российского государства…       — Да в какое угодно время и в каком угодно государстве — религия ведёт к деградации человека! Он предпочитает избегать ответственности за собственную жизнь, перекладывая её на какие-то высшие силы. Он перестаёт к чему-либо стремиться, считая, что бог всё даст, что нужно, или что надо довольствоваться тем, что дал бог…       — Ге-е-ен, — послышался голос Кропоткина сзади, — что ты делаешь…       — А что? — Геннадий обернулся к нему.       — Мне впервые хочется с тобой согласиться!       — Так, Кропоткин! — Лилия застучала ручкой по столу. — Если ещё и ты будешь тут выступать, я просто выгоню вас обоих!       — Нет, ну правда, Лилия Сергеевна! Религия — опиум для народа. Она столетиями закрывала глаза народу на то, как плохо он живёт, и вот, казалось бы, в прошлом веке мы начали строить правильное атеистическое государство, а потом всё — коту под хвост!       — Потому что, Кропоткин, нельзя государству ограничивать человека в свободе вероисповедания!       — Вот именно, что сейчас государство у нас светское, — подхватил Геннадий, — а в школах зачем-то отмечают Пасху, на улицах городов крестные ходы какие-то устраивают. Разве это не лицемерие?       — Кавелин! Давай мы всё-таки сначала допишем, а потом, если останется время, поговорим о том, о чём ты хочешь! В конце концов, ты мешаешь другим, а многим твоим одноклассникам сдавать историю на следующий год!       — Да они… — Геннадий оглядел остальной класс, но все действительно снова были заняты своими делами. Первый ряд перешёптывался о чём-то, Пионтковский скучал, подперев голову. Только Потёмкин в честь чего-то легонько похлопал Леденцова по плечу и шепнул ему: «Не слушай, он дурак». Даже Марат сидел молча и невозмутимо, хотя периодически отворачивался, чтобы тихо посмеяться.       — Всё! Продолжаем, все разговоры потом!

***

      Староста уже начала написывать Комедчикову, что видела его выходившим из корпуса и что если он не вернётся, то она прикрывать его на следующей паре не будет, но ему было всё равно: он даже выключил телефон. Он побрёл пешком вверх по Ленинскому проспекту, главной магистрали юга Голубого Города, мимо однотипных социалистических коробок, под безликим облачным небом. Вообще-то, он рассчитывал поехать в Яндск завтра: как раз суббота, учёбы нет. Но одногруппники выбесили его уже сегодня, так что он решил сразу отправиться на вокзал и поймать там ближайший автобус. Будет неожиданно, но, несомненно, приятно для очень многих личностей. Батя Кропоткина на вахте, так что можно будет остаться переночевать…       У невзрачного здания автовокзала из тёмно-коричневого кирпича и стекла было совсем немного людей, а продавцы в ларьках с чебуреками и шаурмой чуть ли не спали, закрывшись перегородкой от назойливых голубей, так и стремившихся за бесплатно похавать их продукцию. Комедчиков взял билет и посчитал, что успеет только в лучшем случае к концу шестого урока в лицее. В принципе, Лилию точно получалось застать. Кропоткина, по идее, тоже: он ведь особо после уроков домой не торопился. А вот Пионтковский… Его будет поймать сложнее: только если подождать до вечера и пойти в кафешантан, но это надо, чтобы Кропоткин отпустил его туда, а то он как упрётся… А, он писал, что у него мать на собрание сегодня вечером уйдёт… У Комедчикова в голове всё смешалось. Он открыл беседу с Кропоткиным, куда тот прислал ему в самом начале года фотку их расписания, и застыл с широко открытыми глазами. У них сегодня семь уроков! И седьмой — как раз экономика у Лилии!       Яндский автобус подъехал к перрону, и Комедчиков бодро поспешил к нему, не веря своему счастью.

***

      Экономика в этот день, по стечению обстоятельств, была именно не экономикой, а уроком для обсуждения различных новостей и обществоведческих тем. Лилия уже и сама стала жалеть, что договорилась с НН об этой инициативе — но чем-то ведь нужно было заполнить необходимые часы, да и сдающим общество такие уроки были бы только полезны… если бы не Кавелин с Кропоткиным. Кропоткин заявил ей, что будет тоже сдавать общество с историей — а он понимал хотя бы, что в ЕГЭ баллы не за гражданскую позицию начисляются, а за соответствие критериям? Геннадий, как оказалось, собирался пойти не на геофак, а в пед на учителя географии, так что и ему общество было необходимо. Лилия не представляла, как будет готовить этих двоих. Ей совсем не хотелось вести себя с ними жёстко, но её всякий раз вынуждали это делать. Едва она явилась на экономику, все её опасения почти тут же оправдались, ибо Геннадий сразу начал:       — Лилия Сергеевна, вы мне, кажется, во вторник задолжали обсуждение деструктивного влияния религии…       — Кавелин, — вздохнула Лилия, — по пятницам мы обсуждаем совсем другое. У тебя есть пример из недавних новостей, куда могли бы подойти твои, с позволения сказать, размышления?       — А, знаете… — вскинул руку Кропоткин. — У нас тут в Крёкшино бабка одна объявилась. Ходит и кошмарит жителей, мол, если они продолжат бунтовать, то их бог накажет, и требует, чтоб они покаялись.       — Вот! — радостно воскликнул Геннадий, которому, разумеется, не хотелось слушать опять про Крёкшино, но очень хотелось потешить своё гиперосознанное атеистического эго. Кропоткину тоже нужно было только это — так он бы ни в жизни не поддержал Геннадия. — Видите, деградация налицо, о чём я и говорил: верующие не берут на себя никакой ответственности и привыкли, что за них всем располагает бог.       — Она считает, что раз бог допустил, что тут что-то строят, значит, можно строить, — сказал Кропоткин.       — Всё, довольно! — Лилия нахмурилась. — Если хотите знать моё мнение, то бунт в Крёкшино действительно бессмысленный, и будет очень хорошо, если хотя бы через веру удастся до них достучаться! А вы, Кропоткин и Кавелин, — отличный пример того, что атеизм легко может истребить в человеке доброту и внимание к другим.       — Так я внимателен к другим, — возразил Кропоткин, — поэтому и болею душой за Крёкшино!       — Я тебе дома объясню, почему это не так, — сказала Лилия, и тут же раздался нетерпеливый стук в дверь. — Да, кто там?       — Лилия Сергеевна! — дверь распахнулась, и в кабинет влетел Комедчиков. — Здрасьте, сколько мы с вами не виделись!       — А, Дениска, — Лилия с трудом изобразила улыбку.       — Е-е-е, Комедчиков! — Кропоткин вскочил с парты и кинулся обнимать его; Пионтковский безразлично закатил глаза, а Геннадий ещё по пионерскому галстуку на шее Комедчикова понял, чей он друг и за кого стоит.       — Данечка, раз ты встал, сооруди Денису чай, что ли, — тон Лилии резко переменился, хотя и видно было, что ей нелегко давалось говорить мягко.       — Давайте! Я всегда буду против, но только не против чая! — Комедчиков похлопал его по спине и, когда Кропоткин вылетел в коридор, прошёл к его парте, по пути остановившись возле Пионтковского. — Ну что, алый трудовой привет тебе, Саня!       — Привет, — тот апатично пожал ему руку, даже, кажется, не взглянув на него толком.       — Лилия Сергеевна, — Комедчиков приземлился на стул рядом с Кропоткиным, — а хотите, я за вас урок проведу, что у вас сейчас, экономика?       — Мы сейчас просто болтаем о всяком, — заявила Настя, помахав ему рукой.       — Ой, Настюш! Я тебя и не заметил.       — Знаешь, Денис, правда, — сказала Лилия. — Я думаю, тут некоторым личностям нужно выговориться, можешь попробовать их выслушать.       — О, это я всегда пожалуйста! Даже не беспокойтесь!       — Я зайду тогда в конце урока, — Лилия покинула кабинет и ушла в учительскую, рассчитывая хотя бы там посидеть спокойно и, если удастся, нажаловаться ТН на вечных нарушителей дисциплины. Тут как раз вернулся Кропоткин с чайником.       — Слушайте, а может, вы все со мной за компанию, а? — предложил Комедчиков.       — Это у вас прямо такая традиция? — развернулся к нему Геннадий.       — А ты шо за чёрт? — невозмутимо спросил тот, и на весь класс раздался смех Насти и Марата.       — Кгхм. Я Гена.       — Да ладно, чё ты, — махнул рукой Комедчиков, — меня тебя тут уже, так сказать, обрисовали, — он встал и отправился назад, к Лилиному шкафу со сладостями. — А этот кабинет и чаепития — это уже синонимы, особенно когда здесь появляюсь я, Дениска Комедчиков!       — Можешь не стараться, мне тебя тоже обрисовали.       — Дэ? А кто?       — Да его Виноградский завербовал, — усмехнулся Кропоткин.       — М-м… Ну ладно! Всё равно никаких вопросов прежде чая! Братва, налетай!       Геннадий почувствовал себя несколько оскорблённым, когда вокруг него началась противная возня под звонкий стук чашек и звук льющегося кипятка. Игорь с Ульяной уединились, планируя предстоящий выходной, когда они хотели смотаться в Голубой Город, Еля поставила перед собой телефон в чехле-раскладушке и уселась смотреть аниме. Настя с Милой перебрались за парту позади Геннадия и Марата, потому что Насте захотелось сесть ближе к Кропоткину, а Миле — попробовать помириться с Маратом. Потёмкин, разумеется, сразу воодушевился и пошёл искать Леденцову самое вкусное, что только есть в Лилином шкафу, и вернулся очень расстроенный, потому что их любимые вафли, видимо, до них поели шестиклашки. Леденцов только пошкрябал его по руке, что, вероятно, значило нечто успокаивающее.       Пионтковский же вскочил с места и вдруг заявил:       — Когда Лилия вернётся, скажите, что я ушёл.       — Эй, эй, стоять, Саня! — засуетился Комедчиков. — Ты куда?       — Мне работать надо, — он несколько рассерженно обвёл взглядом класс на прощание.       — А, ну работа — дело важное…       — Иди уже в свою рыгаловку! — прикрикнул Кропоткин.       — Я к тебе загляну вечером! — пообещал Комедчиков и повернулся к Геннадию. — Ну что? О чём вы тут… беседовали?       — Этот дебил выступает против крёкшинцев, — сразу же заявил Кропоткин.       — Ну так потому что они действительно маются фигнёй, — сказал уверенно Геннадий. — Они препятствуют развитию своей же деревни и не понимают этого.       — А ты считаешь, что олигархи имеют большее представление о том, как должна развиваться русская деревня?       — Да хоть русская, хоть белорусская. Это всё-таки несколько архаичный способ жизни, поэтому совершенно естественно, что деревням придут на смену богатые курорты.       — Постой! Раз этот способ жизни такой архаичный, что же тогда все бегут к нему от городской суеты?       — А города явно не для таких людей, в городах всё более-менее автоматизировано, и им просто нечем заняться, да и социальные связи в городах не такие крепкие, так что ни с кем не посплетничаешь. Ну, маленьких городов вроде Яндска это, конечно, не касается.       — Тэк, никаких оскорблений Яндска в мою смену! — Комедчиков, посмеиваясь, пригрозил Геннадию пальцем. — Я понимаю. Ты просто не из нашего социального слоя. Потому и не понимаешь, что вся твоя жизнь буквально держится на простых людях! Вот все помешались последнее время на натуральном, чистом и негеномодифицированном питании. А кто им, спрашивается, такие продукты поставляет? Они же все идут из деревень, из фермерских хозяйств. И как до них не может допереть, что если сейчас они все деревни займут курортами, они всего этого вмиг лишатся!       — Знаешь, меня материальные ценности не настолько сильно заботят, — гордо приподнял подбородок Геннадий. — Меня больше волнует личность человека, а именно его интеллект, потому что только он служит двигателем развития.       — Двигатель развития — народные массы, — чётко и по-марксистски произнёс Комедчиков. — Если бы идеи всяких сверхинтеллектуальных людей не применялись бы в реальной жизни, в работе и на производстве, то хер бы мы развились.       — Ах да, чуть не забыл, вы ведь коммунисты, — махнул рукой Геннадий, будто это было нечто оскорбительное. — Вы помешаны только на материи, но меня больше интересует сознание. Как ты их называешь, «простые люди», а по факту — низшие слои общества, они совершенно не принимают тех прогрессивных идей, до которых додумываются умные люди. И даже в век технологий продолжают оставаться быдлом.       — Сильно! — Комедчиков отпил чаю.       — А эти прогрессивные идеи — это, как я понимаю, — Кропоткин стал загибать пальцы, — космополитизм, эгоцентризм, индивидуализм… да?       — Хуйня, — заявил Комедчиков. — Один человек сроду никогда ничего не добьётся. Коллектив и причастность своему коллективу — вот что самое главное! И крёкшинцы это замечательно показывают.       — Они показывают лишь то, что являются максимально недалёкими людьми, — не унимался Геннадий. — Вот в начале недели они решили набухать работников стройки, да ещё и до такой кондиции, что те стали бредить всякой нечистью!       — Пхах, правда, что ли?! — захохотал Комедчиков. — Ну молодцы!       — Чего молодцы-то…       — Странно, что я об этом ничего не знал, — сказал Кропоткин.       — Слушайте, а это не в ночь на вторник было? — вмешался вдруг Марат.       — Ну, допустим, — Геннадий повернулся к нему.       — Там просто такая луна была, оранжевая прямо… у нас девчонки рассказывали, что в такие ночи как раз много нечисти бродит!       — Господи, Марат, ты что, в это веришь?       — Ну а что? Никто ж не знает досканально, как наш мир устроен.       — Вот, наглядный пример! Ты ведь живёшь тоже в какой-то деревне, ты говорил, у тебя участок, да? Вот и веришь во всякую хрень!       — Я не в деревне, я в СНТ, — покачал головой Марат. — И домов богатых у нас там много…

***

      Лилия меж тем по счастливой закономерности обнаружила в учительской ТН. Он был не один, а с ТФ, которая вся тряслась оттого, что непонятно было, как будут нагонять программу ученики 9Б, которые вот-вот должны были вернуться из Тулы. Она была классруком 9А и, стало быть, вынуждена была этот год находиться в особо тесном соприкосновении с географом и его классом, хотя они вызывали у неё лишь неприязнь. И также она была слишком занята, чтобы реализовывать план по устранению ТН, поэтому значилась субъектом весьма безвредным, и при ней ТН мог свободно говорить с кем угодно, не боясь, что что-то из этого примут на вооружение.       — Нет, ну Тафгиль Назарович! — Лилия устало плюхнулась в кресло.       — Что такое, Лилия Сергеевна? У вас же сейчас у моих экономика?       — Вот именно, что у ваших и экономика! Этот ваш новенький… чем только Николаич думал, когда принимал его!       — Ну, у нас же тут психологические тесты не проводятся, только интеллектуальные, — ТН оставался спокойным, немного даже весёлым. — Кто ж знал, что он так протестовать против всего будет.       — Он не просто протестует; он обнаглел настолько, что просто-напросто срывает мне уроки! На всё у него, видите ли, своё мнение.       — Юношеский максимализм, — заключила ТФ. — Им всем в этом возрасте надо самовыражаться как можно громче.       — Не волнуйтесь вы, Лилия Сергеевна! Я ж сегодня собрание провожу; там с его родителями познакомлюсь, объясню, как и что. Мы найдём, как с ним справиться!       — Безнадёжный вы оптимист! — вздохнула Лилия. — Да если бы Кавелин был единственной проблемой? Данечка мой что творит? Всё время поддаётся на его провокации, тоже лезет спорить! Сколько раз я объясняла ему, что не надо так делать?       — А мне, наоборот, даже радостно, что он хоть отвечать стал. Это ж какой прогресс; в начале года из него слова невозможно было вытянуть. А теперь сам руку тянет и отвечает, часто даже правильно.       — Ну, в русском-то там какие разночтения… Он мне что заявил! Он так взбудоражен этим беспределом в Крёкшино, что недавно нам заявил, что он хочет быть адвокатом. Оправдывать, мол, незаконно осуждённый простой народ.       — Так хорошо же это, что у парня цель появилась.       — Что хорошего? Ему сдавать для этого историю и общество; а он упирается и говорит: то, что Екатерина Вторая была Великой, я не напишу! Она, мол, крестьян не раскрепостила. То, что после развала СССР в России установилась демократия — тоже не напишу, потому что это капитализм — не буду даже передавать, с какими эпитетами. А что там с обществом, я и говорить не хочу.       — Всем нам приходится где-то прогибаться, — сказала ТФ. — И Дане с его профессией это тоже порой придётся делать, вот пусть ЕГЭ и будет его, так сказать, первым опытом. Да, разобьются розовые очки, ну а что? Такова жизнь.       — Лилия Сергеевна, мы обязательно что-нибудь придумаем, — заверил её ТН. — Сегодня все родители будут у меня, ну, то есть, у вас, вы же мне свой кабинет одолжили; и вы сами тоже приходите, поговорите, с кем надо!..