Ауриэль. Междумирье.

После войны некоторые традиции школы изменились. За ужином ученикам разрешалось сидеть за любым столом в большом зале. Макгонагл всеми силами старалась продолжить идею Дамболдора объединить и сплотить все факультеты и победить наконец эту многовековую вражду между факультетами. И это удавалось, не все ученики отнеслись к таким изменениям с большим энтузиазмом, но были и те, кто искренне был этому рад. Гермиона сидела с Полумной и Джинни в Большом зале. Полумна рассказывала подругам и показывала цветок, который, по её словам, “поёт от хорошего настроения”. — Я думаю, что у него нет голоса и ушей, — заметила Джинни. — Зато есть душа, — спокойно ответила Ауриэль. Она проходила мимо и заметила их за столом. Пауза повисла в воздухе, когда её взгляд встретился с глазами девушек. Ауриэль слегка наклонила голову, будто бы что-то оценивая, а потом, с неуловимой улыбкой, продолжила: — Душа, как и у каждого существа, порой обретает формы, в которых мы её не всегда ожидаем найти. Это — удивительная способность природы. Гермиона, которая сидела напротив, внимательно посмотрела на неё, как будто стараясь разгадать, что скрывается за её словами. — Ты не из Шармбатона, да? — спросила она. Ауриэль тихо рассмеялась, её взгляд был спокойным, но каким-то образом непроницаемым. — Нет, я из Лорансвейл. Мне знакомы многие аспекты магии, которые здесь, возможно, кажутся не столь привычными. Полумна, по-видимому, не удивилась и продолжала вертеть в руках какой-то странный цветок с фиолетовыми лепестками. Ауриэль протянула руку и цветок замерцал еле заметным светом. — О, ты ведь ... магист, да? — спросила Полумна, её слова звучали не как вопрос, а как утверждение. Ауриэль кивнула, но не стала уточнять. Она не знала, что ответить. Она не чувствовала себя магистом в том смысле, как это подразумевалось в Хогвартсе, но словом «магист» её называли в Лорансвейл, и это уже становилось привычным. — Да, магист. — Она немного помолчала, а потом добавила, чуть задумчиво: — В Лорансвейл магистом становится не каждый. Это титул, который получают только те, кто прошёл долгий путь. И не только учёбы, но и самого понимания магии. Гермиона, всегда любопытная и аналитичная, тут же наклонила голову, заинтересованно взглянув на Ауриэль. — Но как? Как ты получила этот титул? Я думала, это что-то вроде учёной степени, что-то вроде... диплома по магии, только более серьёзное? Ауриэль слегка улыбнулась, понимая, что для большинства учеников Хогвартса всё было гораздо проще и понятнее. — Это не совсем диплом, — начала она, выбирая слова. — В Лорансвейл магистами становятся те, кто не просто завершил программу обучения, а продемонстрировал особую связь с магическими стихиями. Мы начинаем учёбу с пяти лет, и уже в младшем возрасте у нас есть возможность проявить свои способности. Главное — это не просто овладение магией, а отклик на стихии: землю, воздух, огонь, воду... и другие, которые пока сложно описать словами. Это своего рода «порой отклик души» — по крайней мере, так это объясняют нам. Джинни, не скрывая удивления, пересела на край своего места, взглянув на Ауриэль с восхищением. — Странно, что я ничего не слышала об этой школе. Ауриэль слегка наклонила голову, её глаза были спокойными, но в них промелькнуло нечто скрытое. — Лорансвейл не особо известна в Британии, — ответила она. — Это закрытая школа, и не все из нас могут в нее попасть. Мы учим не только магию, но и философию, искусство взаимодействия с природой. Магия в Лорансвейл… она не такая, как здесь. Хогвартс ориентирован на широкую подготовку учеников к магической жизни, уделяя внимание многим дисциплинам, но без акцента на тонкую гармонию с магией и природой. А там больше упор на гармонию с силами, на тонкие связи, которые ты сам не всегда понимаешь. Гермиона, заинтересованная, но слегка скептически настроенная, нахмурилась. — Но ведь это довольно сложно! Как ты можешь учиться в таком месте, если не понимаешь, как работают эти силы? Как ты осознаёшь, что ты... ну, магист? Ауриэль задумалась на мгновение. — Честно говоря, не знаю. Не думаю, что понимание приходит сразу. Это процесс, который ты переживаешь постепенно. Иногда ты знаешь, что можешь больше, чем другие, но не понимаешь, почему. Могу просто чувствовать, когда стихия отзывается на меня — например, когда я могу буквально почувствовать, как ветер меняется, или когда земля под ногами становится… живой. Иногда это нечто неуловимое, как дыхание магии. Джинни покачала головой, поражённая. — И что, ты с детства всё это чувствовала? — Да. — Ауриэль сделала паузу. — В Лорансвейл мы учим магию, ориентированную на отклик души и её связь с природой. Мы начинаем обучаться магии слишком рано, по мнению многих, и наш путь не всегда гладкий. Нам дают возможность попробовать свои способности к стихиям и выбрать свою, но также мы изучаем философию, магические тексты и историю стихийных сил. Всё это имеет значение, потому что в Лорансвейл верят, что магия — это не просто сила, а часть более великой гармонии, и лишь те, кто её понимает, могут стать магистами. Полумна, всё время что-то вертящая в руках, тихо вмешалась: — А попасть туда могут только те, кто подходит по магическому отклику, правильно? Ауриэль кивнула. — Да, так и есть. В Лорансвейл принимают только тех, кто чувствует магию в себе с раннего детства, я бы сказала с рождения. Они даже не проводят экзаменов, как в Хогвартсе. Всё определяется природной силой. Если магия внутри тебя слишком слабая — тебя не возьмут. Если же её слишком много и ты не можешь с ней справиться — тоже не возьмут. Лорансвейл берёт лишь тех, кто может сохранить баланс. Мы учим не только магии, но и внутреннему равновесию. Гермиона снова задумалась, её взгляд стал более серьёзным. — Значит, ты училась не просто волшебству, а… как быть с магией в гармонии? Ауриэль улыбнулась, её взгляд стал немного туманным. — Да. Возможно, это то, что отличает Лорансвейл от других школ. Здесь учат не только как использовать магию, но и как её чувствовать, как жить с ней, как найти своё место в мире. Тишина, полная удивления и восхищения, повисла за столом. Девушки ещё несколько минут сидели, переваривая услышанное, пытаясь понять, насколько необычным может быть мир, в который они только начинают заглядывать. Вопросов было много, но никто так и не решился их задать. Всем стало понятно, почему рядом с Ауриэль магия чувствовалась иначе. За чашкой чая разговор протекал легко и приятно, они разговаривали о жизни, о интересах друг друга. Джинни рассказывала ауриэль о квидиче, Гермиона в сотый раз пересказывала историю Хогвартса, этот вечер стал началом долгих дружеских отношений, это осознание пришло ко всем сразу, как Ауриэль остановилась около них.

***

На следующий день перед обедом Гермиона шагала по коридору, её шаги были быстры и уверенные, но лицо выдавало, что она всё ещё переживает. Спор с Блейзом Забини на уроке зельеварения не давал ей покоя. Она, конечно, была уверена в своём мнении, как всегда, но его презрительная усмешка и напористость заставляли её чувствовать себя неудобно. А главное — его дерзкие замечания не оставляли её равнодушной. — Ты понимаешь, что ты ошибаешься? — Блейз шёл рядом, его тень темнела на каменных стенах, и, кажется, его уверенность была едва ли не физической. — Ты неправильно поняла состав. Ты же не думаешь, что тебе будет достаточно просто пролистать учебник? Гермиона остановилась, резко повернувшись к нему, её глаза сверкали от раздражения. — Я точно знаю, что в рецепте указано, что на втором этапе добавлять только один драконьий корень, а не два, как ты сказал! Это не только неверно, это ещё и опасно, если ты не прочитаешь всё до конца! — её голос был чуть выше, чем обычно. Блейз скривил губы в полуулыбке, но его взгляд не стал мягче. — Опасно, говоришь? — он засмеялся, будто не мог поверить, что она настолько уверена в своей правоте. — Гермиона, ты не думаешь, что нужно учитывать, сколько времени это зелье варится? Сколько градусов выдерживает смесь? Всё это влияет на количество ингредиентов. Но тебе, конечно, проще сразу «по книге». — Не «по книге», а по инструкции! — возразила она, её глаза метали искры. — Ты не можешь просто изменить состав, потому что тебе так удобнее! Каждая деталь важна! — Я могу, если понимаю, как это работает, — его голос был настолько спокойным, что это ещё больше бесило. — Не всё в жизни можно свести к сухим фактам. И вообще, у тебя будет ещё шанс убедиться в этом, когда мы сдадим этот проект. Я ведь тоже читал книгу, а не просто залипал в её страницы, как ты. Она сделала шаг в его сторону, стоя теперь вплотную. — Знаешь что? — сказала она, сдерживая злобный смех. — У меня есть отличная идея. Давай посмотрим ответ в библиотеке, и ты сам убедишься, что ты ошибался. И если я права — ты будешь молчать целый день. Блейз приподнял бровь, его насмешка не исчезала. — Договорились. Но если ты ошибаешься — ты молчишь в два раза дольше. У нас будет возможность понаблюдать за твоими нервами, когда ты будешь пытаться скрыть свою слабость, Гермиона. Гермиона фыркнула, не согласившись с его оценкой. Но спорить с ним сейчас было неважно — она уже решила, что найдёт подтверждение своей правоты. И если он хоть раз скажет, что она ошибалась, она просто не позволит ему закончить фразу. — По рукам, — сказала она с решимостью. — Но я предупреждаю, Блейз, тебе придётся много молчать. Они двинулись к библиотеке, и, несмотря на все споры, их шаги в такт эхом отдавались по пустым коридорам. Это была не просто гонка за правдой — это была борьба за право быть услышанным в этом мире, где всегда находились те, кто сомневался в тебе. Когда они подошли к библиотеке, Гермиона сразу направилась к полке с книгами по зельеварению. Она знала, что время на её стороне. Пока Блейз стоял у стеллажа, посмеиваясь над её стремлением к точности, она уже вытащила нужную книгу и раскрыла её на нужной странице. — Ну что, готов признать свою ошибку? — её голос был победоносным, когда она указала на конкретную строку в книге. Блейз подошёл, не меняя своего выражения. Он внимательно посмотрел на страницы, и его губы, казалось, слегка приподнялись. — Ты была права, — произнёс он, его голос был сухим и сдержанным. — Видишь, я могу ошибаться. Но это не значит, что я буду молчать. Гермиона усмехнулась, переворачивая страницу, чтобы он не заметил, как она немного расслабилась. Его взгляд был всё таким же уверенным, но, возможно, чуть менее вызовным. И, несмотря на всё, что происходило между ними, она не могла не признать, что спор с ним стал ещё одним шагом в изучении того, кто он есть. — Тогда, может, ты на пару с Ноттом повторишь задание? — она подняла глаза, поддразнивая. — А я, может, займусь чем-то более важным. Он снова усмехнулся, но в его взгляде не было ни презрения, ни лёгкой насмешки. Это был взгляд, в котором читалась странная уважительная тишина. — Я подумаю об этом, — сказал он, наклоняя голову. — Но ты всё равно не так просто отделалась. Гермиона улыбнулась в ответ, закрывая книгу и вставая. — Думаю, тебе стоит пойти на ужин. Возможно, ты будешь меньше спорить, если получишь немного еды. Она повернулась и направилась к выходу, но в её шаге теперь была лёгкость — её слова уже не висели в воздухе. А Блейз, словно задумавшись, посмотрел на её уходящую фигуру, но молчал. Ссора с Роном разгорелась неожиданно быстро, и её нельзя было назвать чем-то мелким. Это было не просто разногласие — это была боль, которую нельзя было больше скрывать. Ужин в Большом зале начался обычно, но вскоре что-то в поведении Рона стало странным. Он молчал, а потом как-то резко начал цепляться к каждому слову, произнесённому Гермионой. И даже Джинни с Полумной начали замечать, что воздух становится слишком напряжённым. — Ты ведь понимаешь, что он не мог выжить, — сказал Рон, а его голос звучал как-то жестко, почти с вызовом. Гермиона почувствовала, как её сердце сжалось. Он опять говорил о Гарри. — Рон, я тебе уже объясняла… — начала она, но он перебил её, не давая договорить. — Ты всё ещё пытаешься себя обмануть? Как будто этого не было достаточно? Гарри мёртв! Ты хочешь мне сказать, что он всё ещё жив, как будто это как-то поправит ситуацию? — Он сказал это с таким нажимом, с таким обвинением в голосе, что Гермиона застыла, не в силах сразу ответить. — Я не хочу себя обманывать, — сказала она, её голос стал твёрдым. — Я хочу верить, что он где-то жив. И если ты не можешь понять этого, Рон, тогда, может, пора перестать говорить на эту тему? — Она сделала паузу, её глаза сверкали, и внутри у неё всё горело от фрустрации. — Ты не можешь даже выслушать меня нормально, не срываясь на меня! Он встал из-за стола, глаза пылали злостью. Он был не готов слышать, что она могла быть в чём-то права. — Потому что ты всегда была идеальной, не так ли? Ты думаешь, ты умнее всех нас, знаешь всё на свете! Ты думала, что всё будет как раньше, а теперь ты только разочаровываешь нас — меня, Гарри, всех. Всё, что ты делала, это пыталась держать всех в руках, и вот теперь ты сидишь, сопишь в книгах, думаешь, что ты знаешь, как всё исправить. Но ты не знаешь, Гермиона. Ты не знаешь, как это — терять человека, который был твоим другом, который был твоей семьёй! — он говорил громче, и его голос становился всё более агрессивным. Гермиона резко встала, её руки сжались в кулаки, её грудь вздымалась от гнева и боли. — Ты не один потерял его, Рон! Ты не один! — выпалила она, не сдерживая эмоций. — Но ты единственный, кто продолжает быть в этом замкнутом круге. Ты единственный, кто так отчаянно держится за свою боль, не позволяя себе двигаться дальше, не давая себе даже шанса понять, что это может быть не так! Тишина, которая последовала после её слов, была как нож, который глубоко вошёл в сердце. Рон молчал, его дыхание было тяжёлым, лицо побледнело от ярости и от непонимания. Он не знал, что сказать, чтобы не выглядеть слабым, чтобы не потерять в её глазах то, что он уже утратил. Он всё ещё стоял, но взгляд его становился пустым, и ему было трудно понять, что происходит с ним внутри. — Ты изменился, Рон, — продолжила Гермиона, её голос теперь был спокойнее, но не менее болезненным. — Ты стал кем-то другим. Я не знаю, как тебе помочь, но я не могу продолжать молчать, когда ты так себя ведёшь. Ты нас не слышишь. Ты не понимаешь нас. И я не знаю, когда ты стал таким. Ты больше не тот Рон, с которым я боролась в битве плечом к плечу, с которым смеялась в самые тяжелые времена. Ты... потерял себя. Её слова висели в воздухе, и он не знал, как ответить. Он чувствовал, как его внутренний мир рушится, и его тело снова охватило отчаяние. Он поднял руку и оставил на щеке Гермионы звонкую пощечину. Гермиона резко развернулась и бросилась прочь из большого зала. Блейз шел по коридорам школы в библиотеку.. Он знал, что она, скорее всего, будет там — после того, как скандал с Роном в большом зале превратился в шоу. Гермиона не могла больше выдержать нападок Рона и просто убежала из зала, а Блейз… не мог оставить её в этом состоянии. Его трясло от одного взгляда на Уизли. Рон в его глазах был воплощением всего, что раздражало — непредсказуемый, громкий, всегда на грани между дерзостью и неуверенностью, и при этом поглощённый своей собственной жалостью. Злость затуманивала, он не понимал почему так реагирует. Прежде чем он успел найти её в зале, он почувствовал запах старых книг и слышал, как её дыхание стало едва слышным за стеллажами. Он застал её там, в уголке между двумя высокими полками, где она не пыталась скрыться, но и не позволяла себе открыто плакать на людях. Видеть её такой было тяжело для него — привычно холодная и уверенная, а сейчас — уязвимая и потерянная. Он подошёл осторожно, не пытаясь привлечь к себе внимание, но его фигура сразу выдала его. — Это из-за Рона? — спросил он, голос звучал низко и спокойно, без намека на насмешку. Он знал, что сейчас не время для шуток. Она кивнула, но не подняла взгляда. Её руки сжимали книгу так, как если бы она могла спрятаться в её страницах. — Он… изменился, — тихо произнесла она, стараясь не выдать свою боль. — Он больше не тот, кого я знала. Он отказывается верить в то, что Гарри может быть жив, но и … Он не может справиться с другим, с тем, что всё так получилось, и теперь я — его жертва. Гермиона сжала губы, пытаясь сдержать слёзы, но не могла. — Он… он постоянно находит причину для ссоры. Он меня не слышит, не понимает, — её голос дрожал, и она сделала паузу. — Я не знаю, когда он стал таким. Но он больше не тот, с кем я могла бы поговорить, как раньше. Я не знаю, как вернуть его. Блейз молчал, слушая её, и его взгляд становился всё более серьёзным. Он никогда не мог бы понять, как тяжело это для неё, но видел, как её слова вырываются из неё, как она борется с собой, с этим состоянием, с его переменой — не Рона, а той его части, которая ушла, оставив её за порогом. Она выглядела так, будто вот-вот снова уйдёт в себя, но Блейз не мог оставить ее одну.. Он сделал шаг вперёд и, не сказав больше ни слова, обнял её. Он сам не знал, зачем это сделал. Может, чтобы успокоить её, может, чтобы самому почувствовать, что что-то, наконец, в мире остается неизменным. Человеческое тепло. Её слёзы впитались в его мантию, а в воздухе навсегда остался запах старых книг — такой же, как и в те первые дни, когда он сюда приходил, чтобы избавиться от пустоты, которая его всё время сопровождала. И теперь этот запах стал свидетелем их первой тишины. Тишины, в которой не было слов, не было недоразумений, только понимание того, что порой молчание оказывается гораздо глубже любых фраз. Она не оттолкнула его. И в тот момент он понял, что это было важнее всего.

***

Вечер в поместье Малфоев был тихим, как дыхание перед дождём. Сад тонул в золотистых отблесках заката — лучи солнца касались лепестков роз, но их цвет, обычно насыщенно-алый, сегодня выглядел блеклым. Нарцисса присела, чтобы поправить ветку, и вдруг заметила: некоторые розы поникли, другие словно утратили аромат. Она нахмурилась. — Странно… я ведь ухаживала за вами утром, — тихо произнесла она, касаясь одного из бутонов кончиками пальцев. Лепестки осыпались, и в сердце женщины шевельнулось беспокойство — то тонкое, которое не имеет причины, но всегда оказывается правдой. В этот момент за стеклянной стеной оранжереи мелькнула белая тень. Филин влетел внутрь легко и почти беззвучно. Он был горд, спокоен — семейный почтовый птиц Малфоев. В клюве — письмо. Нарцисса узнала почерк ещё до того, как коснулась пергамента. Драко. Её губы дрогнули в лёгкой улыбке, но глаза оставались серьёзными. Она всегда чувствовала: если сын пишет не через посредников и не с формальной совой школы — значит, что-то тревожит его по-настоящему. — Что же у тебя на сердце, мой мальчик? — тихо сказала она, разворачивая письмо. Чем больше строк она читала, тем тише становилось дыхание. В словах сына не было ничего опасного, но между строчек — тревога, растерянность, словно кто-то или что-то в его мире стало меняться, и он не знал, как это назвать. Она сложила письмо, выпрямилась, сняла садовые перчатки и одним плавным движением провела рукой по мантии, очищая ткань от земли. Всё — её походка, движения, жесты — оставались воплощением аристократической точности. Даже в одиночестве Нарцисса держала себя с тем же достоинством, с каким когда-то встречала министра магии. Через несколько минут она вошла в библиотеку. Воздух был пропитан запахом пергамента, магии и времени. Лампы мягко мерцали, и свет ложился на старинные переплёты. Она уверенно направилась к дальней полке. — Если не ошибаюсь… — пробормотала она, касаясь ладонью ряда книг. — О связях душ, отражениях магической сущности... Пальцы остановились на фолианте с зелёным кожаным переплётом и золотым тиснением: «Архетипы узлов живой магии». Она раскрыла его, перелистывая страницы осторожно, почти благоговейно. В её взгляде отражалось сосредоточение, но под ним — тревога матери, женщины, которая слишком хорошо знала цену совпадениям. Когда она наконец нашла нужное место, глаза её смягчились, и на губах появилась едва заметная, грустная улыбка. — Так вот оно что… — прошептала она, складывая книгу. Нарцисса села за стол, взяла чистый лист пергамента и начала писать сыну ответ. Её почерк был ровный, изящный, уверенный. Драко, мой дорогой, Я получила твоё письмо. Ты, как всегда, стараешься скрыть то, что чувствуешь, но между строк твоих слов — нечто, что я не могу игнорировать. Я не стану расспрашивать в письме, но хочу, чтобы ты знал: я прибуду в Хогвартс в ближайшее время. Организация благотворительного вечера по восстановлению пострадавших школ даёт мне вполне достойный повод. Я уже договорилась о встречах с профессором Макгонагл. Когда приеду, ты должен познакомить меня с той, кто так необычно повлияла на тебя. Я чувствую, что это важно — для тебя, и, возможно, для всех нас. С любовью, Твоя мать. Перо замерло. Нарцисса перечитала написанное, чуть кивнула, сложила письмо и вложила его в конверт. Филин, словно почувствовав зов, уже ждал на подоконнике. — Быстро, Альтаир — сказала она мягко. — И береги пергамент. Когда птица улетела, Нарцисса осталась у окна, глядя на сад, где розы снова тихо качались на ветру. Она знала: что бы ни происходило, мир Драко начал меняться. И ей предстояло понять, почему. За её спиной раздался голос Люциуса: — Полагаю, ты только что утвердила смету? — в его тоне слышалась лёгкая ирония. Он вошёл, как всегда, беззвучно, опершись рукой о резную спинку кресла. — Не смету, — спокойно ответила Нарцисса, оборачиваясь. — Решение. — Какое именно? — Я лично представлю проект восстановления магических школ на благотворительном вечере в Хогвартсе. — Её взгляд был твёрдым. — Мы не можем оставаться в стороне, Люциус. Война закончилась, но её последствия — нет. Он поднял бровь. — Ты всерьёз думаешь, что кто-то там захочет видеть нас? — О, я уверена, — мягко улыбнулась она. — Профессор Макгонагл умеет отличать преданность делу от старых предрассудков. К тому же, — она подошла ближе, — нам пора перестать быть символом прошлого. Пусть Малфои станут символом возрождения. Люциус задумчиво посмотрел на жену. В её голосе было не столько упрямство, сколько спокойная сила. Он видел в ней то, чего сам уже не имел — веру в то, что свет всё ещё существует. — Ты всегда знала, как говорить так, чтобы мир слушал, — сказал он с едва заметной улыбкой. — А ты — как действовать, чтобы мир менялся, — ответила Нарцисса, коснувшись его руки. — Думаю, пришло время объединить эти два таланта. Она вновь взглянула в окно. Белый филин исчез в небе, оставив за собой лишь лёгкое перышко, медленно падающее в сумерках. В воздухе пахло розами и грядущими переменами.

***

После ужина, когда все ученики разбрелись по своим гостиным, на досках объявления загорелась надпись “В выручай комнате в 23:00 вечеринка по сплочению факультетов!”, стоило кому-то одному прочитать фразу, новость тут же исчезала. — Это официально самая скучная вечеринка в истории Хогвартса, — заявил Драко, развалившись на старом кресле, которое комната выдала вместо трона в начале 12 ночи. — Если это и есть «сплочение факультетов», то пусть нас лучше снова разделят по башням и оставят все как было. — Не ной, — лениво отозвался Блейз, наливая себе сливочного пива. — Ты сам сказал, что “всеобщая интеграция” — звучит как пытка. Вот и наслаждайся. — Я не думал, что пытка будет настолько буквальной, — скривился Малфой, обводя взглядом компанию: скучающие слизеринцы, пара пуффендуйцев, трое когтевранцев, которые, кажется, обсуждали формулы для зелья против похмелья. — Ни музыки, ни огня, ни танцев… Тео, зачем мы вообще это устроили? — Потому что Макгонагл, — вздохнул Тео. — “Мы должны сплотить школу, Нотт!” — передразнил он строгий голос. — “Покажите пример, Нотт!” Ну вот, показываем. Пример абсолютного уныния. — Не думаю, что она имела ввиду вечеринку, но зато мы первокурсников выгнали, — вставил Гоил, гордо открывая банку крем-соды. — Хоть что-то правильно сделали. В этот момент дверь в комнату тихо скрипнула, и в проёме показалась Пенси. — Надеюсь, тут есть хоть немного алкоголя. Я уже начинаю скучать по тишине в спальне. Блейз фыркнул. — У нас тут сливочное пиво и фальшивые улыбки. Разливай, если хочешь, добавить пафоса. — Мерлин, — закотив глаза, бросила она и направилась к дивану. Минут через десять в комнату ворвались Гермиона и Джинни. — Отлично, — проворчала Гермиона. — Никто, кроме нас, не пришёл. Просто чудесно. Я рискую нарушить двадцать два пункта школьного устава ради компании Малфоя и Нотта. — Двадцать три, — уточнил Тео, отхлёбывая. — Если считать это питьём. — и поднял бутылку сливочного пива над головой. — Заткнись, — бросила она и опустилась в кресло рядом с Джинни, которая, наоборот, выглядела довольной. — А я рада, — сказала та, улыбаясь. — Хоть что-то происходит. — Прекрасно, — фыркнул Малфой. — Осталось только, чтобы сюда пришёл Поттер, и вечер будет полон иронии. Повисла тишина. Слишком резкая. Слишком заметная. Гермиона медленно повернулась к нему: — Не говори так, Драко. Он отвёл взгляд. — Просто шучу. Успокойся. Но смеха не последовало. Ситуацию спасла Полумна, появившаяся словно из воздуха. — А вы знали, что комната реагирует на настроение? — сказала она, обходя всех с загадочной улыбкой. — Если ей скучно, она тухнет. Если весело — зажигается. И будто в подтверждение её слов за ней шагнула Ауриэль — тихая, светловолосая, немного растерянная, но с каким-то внутренним сиянием, которое будто осветило всё вокруг. — Это… новая? — приподнял бровь Блейз. — Это Ауриэль, — ответила Полумна. — Она из Пуффендуя. И, кажется, умеет заставлять розы расти быстрее, если с ними вежливо говорить. — Ну всё, — хмыкнул Тео. — Магия общения. Девчонки, вы спасли вечер. — Итак! Правила простые. Правда или действие. Кто откажется — пьёт. Кто струсит дважды — таскает книги за мной до конца недели. — Серьёзно? — нахмурилась Гермиона. — Это детская игра. — Детство — лучший способ забыть, что вокруг всё ещё ад, — ответил он неожиданно серьёзно. — Так что, Грейнджер, выбирай. — Правда, — выдохнула она, заранее готовясь к идиотскому вопросу. — Ладно, — ухмыльнулся Блейз. — Сколько у тебя было поцелуев? Гермиона замерла, Джинни прыснула, Драко едва заметно приподнял бровь. — Забини! — возмутилась она. — Это… абсолютно неуместно! — То есть ноль, — невозмутимо констатировал Тео. — Один! — сорвалось с её губ, и она покраснела. — Ну наконец-то! — довольно объявил Тео. — Прогресс! Смех прокатился по комнате. Даже Ауриэль улыбнулась — тихо, почти незаметно. — Джинни, твой ход, — сказал Блейз, наливая ей ещё пива. — Действие, — ухмыльнулась она. — Только не скучное. — Тогда… — протянул Тео, задумчиво глядя на потолок, — поцелуй кого угодно в этой комнате. — Господи, вы застряли на одном сценарии, — вздохнула Джинни, но, не моргнув, подошла к Гермионе и чмокнула её в щёку. — Вот вам и действие. — Не засчитано! — хором возмутились слизеринцы. Полумна подняла руку: — Засчитано. Уточнений не было. Все рассмеялись, кто-то хлопнул в ладоши, кто-то отпил пива. Комната светлела с каждым новым смешком — будто и правда чувствовала, что ей наконец весело. — Ауриэль, теперь ты, — сказал Тео, поворачиваясь к ней. — Правда или действие? Она чуть задумалась, потом ответила: — Действие. — Отлично, — заговорщически протянул он. — заставь стул смеяться. Ауриэль чуть приподняла бровь и усмехнулась. Она едва коснулась воздуха рукой — и стул словно ожил, подпрыгнув к ней по невидимой линии. Легким движением она провела ладонью по кругу по часовой стрелке, а затем вернула её против часовой стрелки вдоль основания спинки. Деревянный каркас стула словно улыбнулся: спинка слегка прогнулась, ножки подергались в тихом, немом смехе, а воздух вокруг наполнился лёгкой игривой вибрацией. — Воу, Мерлин, как? — Тео выглядел шокированным, впрочем как и все остальные. Она посмотрела на него — спокойно, с легкой улыбкой. — Стихийная магия, твоя очередь Тео, накорми приведение мятой — Что, блядь? — глаза парня расширились, уголки губ предательски поползли к ушам открывая шикарную улыбку во все его 32 былоснежных зуба. — Ну, они ведь тоже живут в школе, — вмешалась Полумна. — И у них отвратительный рацион. — еле сдерживая смех пропищала Полумна. Все дружно прыснули. Ауриэль тихо рассмеялась. Комната вспыхнула — словно под потолком зажглись десятки мягких огней. — Я же говорила, — произнесла Лавгуд, глядя вверх, — комната реагирует. — Ну что, Тео, теперь твоя очередь искать привидений, — добавила Джинни сквозь смех. — Я ненавижу всех вас, — простонал Тео, — особенно духовное сообщество этой школы. Смех не утихал, пока кто-то не предложил налить ещё. Музыка — тихая, магическая, — сама появилась откуда-то из стен. Кто-то танцевал, кто-то спорил, кто-то просто сидел и улыбался в полумраке. А потом, уже ближе к полуночи, когда свечи догорели, и воздух стал мягче, кто-то вдруг спросил: — А вы когда-нибудь… чувствуете, что Гарри просто ушёл куда-то, но не умер? Все притихли. Вопрос прозвучал без вызова, просто как случайная мысль, брошенная в пространство. Джинни не сразу ответила. Её пальцы теребили кружку. — Иногда, — сказала она. — Будто он где-то рядом, за дверью, только которую я не могу открыть. Тишина. Никакой неловкости — только лёгкая грусть, вплетенная в общий уют. Ауриэль посмотрела на нее долгим, внимательным взглядом. — Ты права, — тихо произнесла она. — Откуда ты знаешь? — спросила Гермиона. Ауриэль улыбнулась одними глазами. — Потому что я слышу, как он дышит в тишине. Слова упали мягко, как пепел на свет. И никто не стал спорить. Тео тихо вздохнул: — Ну и ладно. Главное, что в этот вечер хотя бы кто-то дышит. — и икнув, сполз с дивана. Смех снова вернулся — чуть тише, чуть теплее. Кто-то наливал, кто-то пел, кто-то просто молчал рядом. И в этой странной смеси пива, света и усталости родилось то, чего никто не планировал. Начало крепкой дружбы.

***

Утро пахло вечеринкой, мятой и чем-то подозрительно похожим на стыд. Выручай-комната выглядела так, будто её разорвало между праздником и катастрофой. На полу валялись подушки, опрокинутые бокалы, чей-то ботинок и непонятно откуда взявшийся плюшевый гном. — Мерлин, — простонал Тео, приподнимаясь. — Кто выключил потолок? — Это солнце, — откликнулся Блейз из-под стола, не открывая глаз. — Оно ненавидит нас лично. Полумна застонала и уткнулась лицом в подушку. — Или оно просто ревнует, — пробормотала она. — Ночь была слишком весёлой. Тео глянул на неё, заметил, что они до сих пор лежат рядом, вполголоса выругался и попытался встать. — Я… клянусь, я не помню, как это произошло. — Я тоже, — улыбнулась Полумна сквозь сон. — Но, кажется, было уютно. На другом конце комнаты Джинни с Гермионой и Пенси сидели на полу, рассматривая друг друга, будто пытались вспомнить, в какой момент они превратились из врагов в соседок по ночёвке. — Мы что, правда остались здесь ночевать? — спросила Джинни, оглядываясь. — Похоже, да, — мрачно ответила Гермиона. — И, судя по моему ощущению совести, где-то в этом списке нарушений я числюсь инициатором. Ауриэль сидела у окна, скрестив ноги, с задумчивым видом. Её волосы блестели в лучах утреннего солнца, и казалось, она единственная не выглядела помятой. — Комната не выпустила нас, — произнесла она спокойно. — Значит, хотела, чтобы мы остались. — Великолепно, — отозвался Драко, глядя на бардак. — Даже магические помещения теперь против нас. Блейз, между тем, что-то разглядывал под столом. — Эй, — сказал он, — угадайте, что я нашёл? Все вокруг напряглись, вечер был настолько веселым, что никто не помнил и четверти происходящего. Он поднял две пустые бутылки из-под огневиски. Тишина. — Это не моё, — первым сказал Тео. — И не моё, — поспешно добавила Джинни, заливаясь краской. — А вот это уже звучит как коллективное признание, — усмехнулась Пенси, посмотрев на соседку по спальному углу. В этот момент дверь с глухим стуком распахнулась, и на пороге появилась профессор Макгонагл. Полное молчание. — Что. Здесь. Происходит? — каждое слово прозвучало как отдельное заклинание. — Тренировка сплочения, — отозвался Тео, не моргнув, стараясь отодвигаясь от Полумны. — Научный эксперимент, — добавила Полумна, вытягивая руку из-под спины Тео. — Культурное мероприятие, — вставила Джинни. Макгонагл тяжело выдохнула, глядя на разбросанные подушки, переплетённых на диване студентов и две предательские бутылки, старательно спрятанные за спиной Забини так, что края бутылок видно было из космоса. — Культурное, значит, — холодно повторила она. — Ясно. Она перевела взгляд на Драко. — Господин Малфой, я полагаю, организатор — вы? Драко мог промолчать. Мог отмахнуться, перевести стрелки на Тео. Но не стал. — Да, профессор. Это я. Тео приподнялся. — Эй, я же… — Заткнись, Нотт, — тихо бросил он. Макгонагл молчала, глядя на него дольше, чем обычно позволяла себе смотреть на кого-то из учеников. Потом произнесла: — Прекрасно. Раз уж вы так стремитесь к единству, получите его в чистом виде. — Простите? — не понял Блейз. — С сегодняшнего дня вы восемь, — она обвела их взглядом: Гермиона, Джинни, Полумна, Ауриэль, Пенси, Драко, Тео и Блейз, — будете назначены ответственными за восстановление и уход за библиотечным садом. Ежедневно. После занятий. Совместно. — Это наказание? — уточнила Джинни. — Это возможность, — парировала Макгонагл. — Воспользуйтесь ею мудро. И да, приведите помещение в первозданный вид! — бросив последний взгляд на комнату, добавила профессор. И, развернувшись, вышла, оставив за собой тишину и запах лаванды. — Ну что ж, — протянул Тео, поднимаясь. — Поздравляю всех. Мы официально стали садовниками Хогвартса. — И алкоголиками-любителями, — добавила Пенси. — И идиотами, — буркнула Гермиона, поднимая подушку. Блейз вздохнул. — Да ладно вам. Было весело. Драко молча поднял одну из бутылок, покрутил в руках. — Весело, — повторил он тихо. — Но, может, впервые — не пусто. Ауриэль посмотрела на него внимательно, как будто уловила что-то между словами. — Возможно, для этого и нужна была ночь, — произнесла она. — Чтобы увидеть, кто остался, когда рассвело. Он встретил её взгляд — и впервые не отвёл глаза. Когда они, ворча и шутя, начали убирать комнату, стало почти уютно. Джинни вытирала столы, Гермиона собирала книги, Тео изображал трудоголика, а Полумна лениво читала заклинания, чтобы всё само складывалось на места. Блейз напевал что-то под нос, Пенси раздавала указания, Ауриэль поливала уцелевшие растения. — Мы правда будем встречаться каждый день? — спросила Джинни. — Видимо, да, — ответил Тео. — Судя по лицу Макгонагл, это надолго. — Может, и к лучшему, — сказала Гермиона. — Хогвартсу всё ещё нужно восстанавливаться. — А может, и Гарри, — вдруг произнесла Джинни, почти шёпотом. Все замолчали. Ауриэль не повернулась, но тихо ответила: — Мы его найдём. Обещаю. И в этом обещании было не отчаяние — а тихая, уверенная сила, от которой у каждого в груди стало теплее. Восемь разных людей, с разных факультетов, с разными характерами и прошлым, объединённые наказанием, которое вдруг стало чем-то большим. Они ещё не знали, что именно в этих встречах среди растений, земли и света, родится не только дружба — но и первый шаг к невозможному. К возвращению того, кто был между мирами.