Марвик и её любимый медвежонок

Эдвард Она думала, что я ничего не замечаю. Не вижу её алых щёк при виде меня, неловких движений, реакций. Не слышу её окрылённых любовью разговоров с подружками в библиотеке обо мне. Не вытерпливаю нытьё Джека о том, что он ей не нравится только из-за меня. Она серьёзно думала, что я ничего не замечаю. Что ж, значит мои попытки не подавать виду, оказались успешными. Ведь я люблю её не меньше, чем она меня, но пусть чувственная и эмоциональная часть пока останется на ней. Мне нельзя. Я не хочу, чтобы Гарри и Джинни узнали о моих чувствах. Я знаю, что тётя Флёр всё знает о чувствах Мари, но её манеры даже виду ей не позволяют показывать. Доминик придерживается той же позиции, но Луи... Малышка Лили уже знает о влюблённости кузины в меня, так что надеюсь, лишь бы всё это не распространилось как грёбанная лихорадка. Светлые волосы Мари растекаются по подушке красивыми, как будто морскими волнами. Они блестят в свете ламп, и я не могу налюбоваться. Слишком красиво... Жара больше нет. Волшебные лекарства лечат гораздо быстрее, чем магловские. Она здорова. И слава Мерлину. От вида больной Мари у меня сердце всё сжималось. Живой румянец мило играет на гладких щеках, коричневые ресницы то и дело вздрагивают при каждом её вздохе, а суховатые губы то смыкаются, то разоединяются. Хочу её поцеловать. Снова. Она такая мягкая, нежная во время поцелуя. Да и в принципе в жизни. Рука сама скользит по её талии, и пальцы слегка приподнимают футболку. На ней белый обычный лифчик, но он настолько ествественно смотрится на ней, что я не могу не почувствовать напряжения в паху. — Тедди? — сипло шепчет она, и я, шороко улыбаясь, сильно краснею. Её ладошка ложится на мою и тянет её прямо под лифчик. Моя кожа мигом ощущает затвердевший сосок и прохладную грудь. Её глаза блаженно прикрываются, от таких ощущений. — Я тебе правда нравлюсь? В её голосе столько отчаяния, столько неверия в мои чувства, что ком горечи накатывает к горлу, и я не могу просто всё переварить. Всё как-то неправильно. — Очень... Но я просто не знаю, что скажу Гарри, когда... — я обрываюсь на полуслове. Её глаза блестят, скорее всего от того, что нос из-за горечи начинает щипать, и я аккуратно вынимаю руку, расставаясь со столь сладостным ощущением. — Можешь не говорить! Ничего страшного не случится, если никто не узнает! Хотя моей маме неважно! Мы можем быть вместе! Мы же не родственники! — тиррада, полная надежды градом обрушивается на меня, и мне ничего не остаётся, кроме как попытаться сдержать свои эмоции. — Нет, Мари, я не могу, — с этими словами я нервно сглатываю, а затем прикрываю глаза, когда в итоге слышу жалостливый всхлип. Не открываю, когда чувствую прохладные пальцы касаются моих пылающих щёк, падающих на лицо волос. — Мне пора. Я обещал сегодня помочь профессору Долгопупсу с новыми привезёнными растениями. — Так мы не будем вместе?.. — она меня как будто не слышит. Когда мои веки поднимаются, им мигом хочется опуститься обратно. Влажные дорожки на лице, которые они принимается отчаянно стирать тыльной стороной ладони. Я сдерживаю свои и отвожу взгляд в сторону. — Не получается... Прости... ~ Мари-Виктуар Прошло два грёбанных месяца с того дня. За это время — всего один поцелуй с Тедди и где-то двадцать пять (может быть, больше) с Джеком. Не буду отрицать, что мне просто захотелось, чтобы Люпин меня приревновал. Но как только я сошлась с Джеком Тёрнером, я так и не получила никакой реакции от голубоволосого идиота. Как будто бы ничего не было. Как будто бы ничего не случилось. Не произошло. Я попыталась забыть тот поход в Хогсмид, предприняла попытки романтизировать гриффиндорца, но косые взгляды его друга пуффендуйца и пропитанные недовольством разговоры с Бриджит и Фредом всё не дают мне покоя. А ведь скоро Рождество... И я, и Фред, и Тедди едем к бабушке Молли. От мысли, что мне придётся провести с Люпином две недели без крепкой высокой стены по имени Джек Тёрнер просто морозит меня до основания костей. Мой кузен же пока жадно предвкушает семейную драму, которую ему наглаголил волшебный шар на уроках профессора Трелони. Я уже неделю шью Эдварду именную подушку в секрете от своего парня. Голубую такую, с толстыми белыми нитями. Тёмным синим цветом почти дошиты его инициалы, а рядом витают розовые сердечки. Может быть надо их перешить? Сделать звёздами? Оставлю как есть. Не буду ничего выделывать, переделывать. Не могу ничего изменить. Сердце моё абсолютно его. Не знаю, зачем я мучаю Джека. Просто хотела позлить Тедди, может быть, хотела и Тёрнера осчастливить. Но как-то всё хреново. Я достаю наушники с плеером, на котором итак накачано достаточно музыки. На подоконнике в коридоре уже холодно, ноябрь, но я лишь подкладываю мантию и свободно заваливаюсь на мрамор. Снежинки кружат за окном, оседая на неполностью сгнивших листьях. Вдалеке Хагрид сметает снег со своего огорода, некоторые ученики бегают по лужайке, ловя кристалики языком. — Бу! — слышу я сквозь музыку, а затем ловкие пальцы вытаскивают наушник у меня из одного уха. Поцелуй в щёку, звонкий смех. Да настолько звонкий, что я начинаю волноваться за школьные стекляные окна. Щёки у него краснющие от снега. И шапка, и плечи, усыпанные снегом. Чёрные прядки прилипли ко лбу. Свойственно, как и он ко мне. Моя спокойная идилия мгновенно оказывается прервана этим щеноподобным человеком. Слишком милый, но всё это как-то не веселит меня. При виде его, перед глазами всплывает картина того вечера в Хогсмиде, и в такие моменты навязчивые мысли расстаться с ним преодолевают моё непонятное желание связать с ним свою жизнь. Краем глаза я замечаю голубую копну волос. Его друзья тоже вернулись, и среди них Тедди. Такой же румяный, и тоже весь в снегу. Он пристально смотрит на нас с Джеком, и мне становится неловко... — Почему ты не помахала? Я же прыгал почти прямо у окна! Пытался тебя как-то привлечь! — шуточно ругает меня Тёрнер, снимая свою шапку с помпоном. Пара капель растаявшего снега падает мне на колени. Пятки стучат о стену, звук гулом раздаётся по коридору. Тедди удаляется с остальными, и я, не по своей воле, оказываюсь наедине с моим парнем... — После холодной улицы трогать тебя — сплошное блаженство... Ты такая тёплая... Он целует моё ухо, затем подбородок. Я сижу в самом настоящем ступоре, но это абсолютно не мешает ему продолжить меня целовать. — Джек... Джек! Подожди! — я хватаю его за плечи и аккуратно отвожу от себя. За ним проходит парочка первокурсников, но они мгновенно убегают, как только видят, в каком положении находимся мы. Да уж, зрелище явно не для одиннадцатилеток. — У меня сейчас нет настроения... — Да у тебя всегда его почему-то нет... — раздражённо фыркает Тёрнер. Я снова его огорчила. Иногда я поражаюсь, как же быстро меняется его настроение. Напомню, ещё буквально минуту назад он скакал тут как щеночек, встретивший своего хозяина. Счастливый и весёлый, а теперь... — Это из-за Люпина? Вопрос ощущается как нож по ещё не зажившей ране. И он, кажется, это прекрасно знает. В его взгляде читается некая ненависть, возникшая скорее всего из-за оправданной ревности. Я люблю Эдварда, а не Джека. Он это тоже прекрасно знает. — Тогда зачем это всё?! — нервы Тёрнера явно уже не выдерживают, и он резко отходит от меня, ударяя ладонью по стене. Хлопок громом раздаётся по пустому коридору, и я снова боюсь за стекляные окна. Сегодня они кажутся неестественно хрупкими. — Зачем ты меня мучаешь, Мари?! Он смотрит мне прямо в глаза. Я даже представить себе не могу, как ему обидно. Ну вот, разбила ему сердце. Да я же сволочь последняя! Не заслуживаю я даже самого простого счястья. Джек снова близко. Его алые, пылающие губы накрывают мои, и я даже не успеваю никак среагировать. Крупная ладонь хватает меня за волосы и сильнее прижимает к себе. Вторая же держит меня за талию, чтобы я никак не улизнула. Да у меня в принципе нет путей к отступлению. Он мой парень как-никак. Я даже не сразу замечаю, как Тёрнер устраивается между моих ног. Я чувствую жар там, но... но... Коридор, мой возраст, нежелание... Я отталкиваю его настолько грубо, насколько могу. Он непроизвольно пятится, параллельно вытирая свои губы от переизбытка слюней. Мы долго смотрим друг на друга. Пылающие от этого извращённого акта лица, кажется, уже болят от жара. Моё-то уж точно. — Нам надо растаться, — голос мой неестественно хрипит. Даже представить себе не могу, в каком ужасном я сейчас виде. Но нам просто необходимо сделать это прямо сейчас. И ни секундой позже. — Да, согласен, — сухо произносит он, поправля свою куртку, а затем и чёрные, взъерошенные волосы. Он уходит. Я даже удивленна, что никакого серьёзного, истерического и, возможно, физически-угрожающего сопротивления не было оказано (если не считать этот поцелуй). По идее мне должно быть плохо, от того, что я разбила человеку сердце. И мне плохо... Но мысль о том, что я теперь свободна... Она расковывает моё сердце, окрыляет меня и даёт моим заветным мечтам свободно порхать по задворкам моего сознания. Слёзы катятся по щекам. Плечи дрожат, как и охладевшие пальцы. Они рванно поднимают провода от наушников и аккуратно вставляют их мне в уши. За окном всё также валит снег. Сильный. Буря. Наверно, такая же, как и у меня в душе. Я всем телом ощущаю этот сквозящий внутри холод. Во мне открыто окно. Я наконец-то свободна, но всё внутри неприятно мёрзнет. Но теперь я хотя бы знаю точно: никто мне не нужен кроме Эдварда. Я просто не могу никого полюбить также сильно, как его. И последнее, что для меня остаётся — это наконец-то выяснить, что будет со мной и Люпином. Что между нам было, что между нами сейчас, и что будет. Последнее меня волнует намного сильнее, потому что от мыслей, что всё может сложиться плохо, по моим щекам сильнее начинают течь слёзы. Но всё же не так плохо. Мысли о Тедди накрывают моё промёрзшее тело и согревают его. И слёзы страха и вины теперь превращаются скорее в некий символ освобождения. Надеюсь, детские сказки не врут. Рождество — время чудес, и я с нетерпением жду этого праздника с одним единственным чудом, которое мне так необходимо. С чудом, мысли о котором превращаются в самые яркие и пылающие звёзды. В самые тёплые... В самые желанные...