Любовь с горьким привкусом

Предоперационная была стерильна и тиха, нарушаемой лишь шипением струи воды, когда они мыли руки. Воздух пахл антисептиком и напряженным ожиданием.

Олег, стоя у соседнего крана, бросил взгляд на ее отражение в блестящей поверхности шкафа. «Напоминаю, Нарочинская, на этой операции я ведущий.» Марина, не отрываясь от процесса мытья рук, ответила ровным, но заряженным током голосом: «С чего это вдруг? История болезни была на моем столе. Я ее изучила. Логичнее, если буду вести я.» «Логика?» — он с силой выключил воду. — «При чем тут логика? У меня больше опыта в лапароскопии на этом участке. Цифры, статистика. Или ты опять будешь оспаривать объективные данные?» «Твой опыт иногда граничит с самоуверенностью, Брагин,» — парировала она, тоже выключая воду и поворачиваясь к нему. Ее глаза сузились. — «А на этом столе нужна ювелирная точность, а не грубая сила. Помнишь шов на венечной артерии? Тот, что потом полгода рассасывался?» Удар был ниже пояса, и он это почувствовал. Его лицо на мгновение исказилось гримасой гнева. «А ты помнишь своего пациента с послеоперационной грыжей? Того, что чуть не отправился к праотцам из-за твоей «ювелирной» работы? Или мы не будем вспоминать старые грехи?» Они стояли друг напротив друга, разделенные лишь метром кафельного пола, два заряженных электростатическим напряжением тела в одинаковых зеленых халатах. Атмосфера снова накалилась, старая вражда прорвалась сквозь тонкий слой утреннего перемирия. «Значит, так,» — прошипела Марина, делая шаг вперед. — «Я ассистирую. Но одно неверное движение, Брагин, один намек на браваду, и я возьму управление на себя. И плевать, что ты там думаешь о своем опыте.» «Попробуй только,» — его голос стал тихим и опасным. — «Это мой стол. И мой пациент. Твое дело — подавать инструменты и не мешать.» Он резко развернулся и направился в операционную. Марина, сжав кулаки, последовала за ним. --- Операция началась. Сначала все шло с холодной, почти механической точностью. Их движения были отлажены годами, они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Но по мере углубления в сложнейшие сплетения сосудов у ворот печени напряжение стало нарастать. «Зажим,» — требовательно бросил Олег. Марина молча подавала. «Нет,не тот! Атравматичный, тридцать восьмой! Ты что, не видишь, какой здесь просвет?» — его голос прозвучал резко, с раздражением. «Я вижу. Но тридцатый даст лучший обзор, ты пережимаешь соседнюю ветвь,» — холодно возразила она, не отрывая взгляда от монитора. «Я сказал — тридцать восьмой! Или ты решила, что твое утро в моей постели дает тебе право оспаривать мои решения за столом?» В операционной повисла шокированная тишина. Анестезиолог покашлял. Медсестры опустили глаза. Марина побледнела. Глаза ее вспыхнули таким ледяным огнем, что, казалось, мониторы могли покрыться инеем. «Подаю тридцать восьмой,» — сквозь зубы произнесла она, протягивая инструмент. — «Но если ты его порвешь, расплачиваться будешь своими деньгами. И своей репутацией.» Олег взял зажим. Его рука дрогнула. Он был на грани. Гнев на нее, на себя, на эту невыносимую ситуацию, кипел внутри. Он сделал движение — слишком резкое, слишком уверенное в своей правоте. Раздался тихий, но отчетливый щелчок. Крошечный сосуд, зажатый с излишней силой, лопнул. Кровь тонкой струйкой залила поле. «Черт!» — выругался он. «Коагуляция!Срочно!» — скомандовала Марина, ее голос был стальным, без единой нотки упрека, но ее взгляд, устремленный на него, был красноречивее любых слов. Я же говорила. Исправив ошибку, они продолжили, но воздух был отравлен. Операция была завершена, технически успешно, но морально — это была пиррова победа. --- Когда за пациентом закрылись двери реанимации, они молча, не глядя друг на друга, направились в ординаторскую. Это была небольшая комната с двумя кушетками, заваленная бумагами и старой медицинской литературой. Олег с силой захлопнул дверь. Звон стекла в дверном окошке эхом отозвался в тишине. «Доволен?» — первая нарушила молчание Марина, срывая с себя шапочку. Ее волосы рассыпались по плечам. — «Блестяще продемонстрировал свое превосходство. Чуть не угробил пациента сына Гордеева из-за своего мачистского эго!» «Мое эго?» — он ринулся к ней, остановившись в сантиметре. — «А твое что? Стоило тебе провести ночь со мной, и ты уже решила, что можешь указывать мне за столом? Ты специально? Специально довела меня, чтобы доказать свою правоту?» «Я ничего не доказывала! Я пыталась предотвратить твою ошибку! Но ты, как всегда, не способен слушать! Ты слышишь только себя, Брагин!» «А ты видишь только свои идеальные планы! Мир не крутится вокруг твоих схем, Марина! Иногда нужно импровизировать! Доверять чутью!» «Чутью?» — она истерически рассмеялась. — «Твое чутье сегодня чуть не привело к катастрофе! И знаешь что самое мерзкое?» — ее голос сорвался. — «Что после всего этого… после этой грязи, этих упреков… я все равно хочу тебя. Это отвратительно. Я ненавижу себя за это.» Это признание, вырвавшееся с болью, обрушило последние преграды. Гнев, ярость, невыносимое влечение — все смешалось в один клубок. Олег не сказал ни слова. Он просто набросился на нее. Это не был поцелуй. Это было столкновение. Его губы грубо прижались к ее губам, зубы стукнулись о зубы. Она ответила с той же яростью, впиваясь пальцами в его волосы, срывая с него халат. Они падали назад, на старую кожаную кушетку, сшибая со стола стопки бумаг. Никакой нежности, только животная, примитивная потребность доказать свое право, выжечь эту ненависть и это желание каленым железом. Его руки рвали застежки на ее блузке, ее ногти впивались в его обнаженную спину, оставляя новые красные полосы поверх утренних. Дыхание сбивалось, прерываясь ругательствами и стонами. «Ненавижу…»— выдыхала она, срывая с него майку. «Знаю…»— рычал он в ответ, стаскивая с нее брюки. — «И это сводит с ума нас обоих.» Ординаторская наполнилась звуками их яростного примирения — скрипом старой кушетки, прерывистым дыханием, глухими ударами тела о тело. Это был акт агрессии и отчаяния, наказания и абсолютного, безоговорочного признания. Они сражались, как враги, и сливались, как любовники, не в силах провести грань между ненавистью и страстью. Когда все закончилось, они лежали в груде смятой одежды и медицинских бланков, дыша на разорванный легкие. Пот покрывал их тела. В соседнем кабинете зазвонил телефон. Олег первым нарушил тишину, его голос был хриплым. «Ты все равно была права насчет зажима.Тридцатый был бы лучше.» Марина, лежавшая у него на груди, не поднимая головы, ответила: «А твой разрез был идеален.Лучше, чем смогла бы сделать я.» Он тяжело вздохнул, его рука легла на ее волосы — не лаская, просто утверждая присутствие. «Значит,завтра, на обходе…» «…мы снова идеальные партнеры,» — закончила она за него. «Да,»— согласился он. — «А ночью…» «… мы снова это,» — прошептала она, поднимая на него взгляд. И в ее глазах не было ни стыда, ни сожаления. Было лишь усталое понимание неизбежности. Их перемирие оказалось хрупким. Их война приняла новую, куда более опасную форму. ---