«Империум: Пограничье»

«Последняя охота Кобылана»

Небо над степью покрылось багровым заревом — солнце, повинуясь воле Аспан-Аты, в который раз покидало наш мир. Степь затихла; даже сверчки, казалось, не смели нарушить покой поминок. — Был ли Кобылан добрым человеком? — прорезал тишину голос шамана, стоящего у головы мёртвого воина. — Был! — хором ответила толпа. — Был ли он воином, защищавшим народ от врага? — Был! — снова отозвались собравшиеся. — О, Аспан-Ата, отец неба, прими воина своего Кобылана в степи небесные, даруй ему коня крепкого и стрелы меткие, — молвил шаман, поднимая руки к закатному небу. Когда слова его стихли, два джигита бережно уложили тело воина в доспехах и с оружием в яму. Третий подошёл с жеребцом, которого с почестями заколол, и уложил рядом — в последний путь. — О, Аспан-Ата, хранитель высокого шанырака, отправляем великого сына степи к тебе на службу — прими же его, — пропел шаман, пока мужчины засыпали могилу землёй и воздвигали над нею балбал — каменное изваяние с чертами лица весельчака Кобылана. Повисла тишина. Люди опустили головы. Каждый здесь знал покойного: кто-то был его роднёй, кто-то другом, с кем-то он сражался плечом к плечу. В степной традиции мужчины не произносили речей на похоронах — прощание проходило в молчании. Женщины же, хоть и сопровождали до окраин, к могиле не шли — чтобы их слёзы не удержали душу, нарушив волю Аспан-Аты. Поздней ночью мужчины вернулись в аул. Старый Жолбарыс не находил себе места. Его сын... его кровь... Как же так? Они были вместе в походе. По их замыслу, Кобылан должен был нанести удар по отряду царьградцев, заманенных вглубь степи. И он ударил — с яростью батыра. Враги дрогнули, начали отступать. И вдруг — вихрь. Из-за горизонта налетела кавалерия лихого люда. Кобылан встал насмерть, не отступил, не сдался. Он сражался, пока тяжёлая булава не раскроила ему череп. Он пал, но не упал в сердце отца. У костра сидели двое. Треск поленьев. Пламя отражалось в глазах. — Он пал как истинный джигит, — проговорил Есим, старый друг Жолбарыса. — Верхом, с копьём, без страха. — Знаю... — прошептал Жолбарыс. Его голос дрожал. — Ты ещё отомстишь. За него, за всех наших. Аксакал не забывает долга. — Не забываю... — Пойдём в юрту. Отдохни, брат. Пусть Аспан даст тебе сон. — Иди. Я тут побуду. — Жолбарыс не мог заставить себя войти. Внутри всё напоминало о сыне: его бесик, игрушки, асики, запах детства, следы смеха... Надо будет всё отдать. Не держать душу за прошлое. Он так и уснул, у костра, под шепот пламени и ночной ветер. — Жолбарыс-ага! Просыпайтесь! — раздался юный голос. Жолбарыс открыл глаза. Солнце стояло в зените. Аул гудел, словно оживший. — Что случилось, сынок? — спросил он, не до конца проснувшись. — Прибыл посол от Карысбай-агы! Он в центре аула, скорей! Поднявшись, опираясь на палку, Жолбарыс двинулся туда, где шумела толпа. — Карысбай, предводитель наш, враг всякого предателя и царьградца, — гремел глашатай, — собирает отряд. Великий поход ждёт нас! Не похожий ни на один прежний! Будет пролито море вражеской крови! Я иду в ставку вождя, и я обещал ему: приведу 50 джигитов, не знающих страха. Кто со мной?! И вдруг — из толпы вышел он. Седая борода, плечи — как у быка. Низкий, но несгибаемый. — Я пойду, — сказал Жолбарыс. Он не чувствовал возраста. Он чувствовал только долг и жгучее пламя мести. "Сквозь пламя и память" Посол стоял у входа в огромную юрту. По обе стороны от него полыхали костры — он был обязан пройти сквозь пламя. Это был древний хайсачий обряд очищения: каждый, кто входил в ставку хана, должен был сжечь злые помыслы и предстать перед вождём очищенным. — От имени великого Царя Василия, правнука великого Царя Алексея, сына его Юлия... От имени Урусбая, сына Абулхаира, примите наши дары, — посол склонился в глубоком поклоне. — Хватит любезностей, — прогремел озлобленный голос с конца юрты. На высоком кресле, в тени позади очага, сидел человек. — Вернёт ли твоя сладкая речь батыров с неба? Вернёт ли сиротам родителей, а вдовам — мужей? Посол растерялся — ему нечего было ответить на боль и гнев. Он продолжил говорить по протоколу: — Карысбай, сын Абулхаира, брат твой Урусбай не хотел этой войны. А теперь он желает мира и примирения. — Мира? Чтобы к вам подоспели эти железные твари Царьграда? — в голосе Карысбая звенела горечь. — И с каких пор ты, сын хайсака Ходжи, говоришь со мной от имени чужеземного царя? Юрта погрузилась в напряжённую тишину. — Я приму предложение о мире, — Карысбай усмехнулся. — В тот день, когда мой брат выгонит царьградцев с хайсачьей земли. Тогда, да, я присягну ему. Но пока... пусть нас рассудит Вечное Небо. — Я передам ваши слова, — ответил посол и, не поворачиваясь спиной к хозяину, медленно покинул юрту. Карысбай посмотрел на приближённых, сидящих рядом. В их глазах горел тот же огонь. «Я не ошибся», — подумал он и сдержанно улыбнулся. — Неужели мой брат настолько глуп, что надеется купить нас побрякушками? Никто не ответил. Несмотря на вражду, все знали — это не насмешка, а вспышка боли. Карысбай уважал брата. И никто не решался оскорбить Уруса в его присутствии. — Тахир! — громко сказал он. — Созови военный совет. Мы должны действовать немедленно. Тахир, его главный нойон, сидящий справа, встал, положил руку на сердце и молча поклонился. — Всех советников, не имеющих отношения к военным делам, прошу покинуть юрту хана, — твёрдо, но вежливо произнёс Карысбай. Когда одни вышли, а другие начали входить, оставляя оружие у входа, Карысбай наблюдал за ними молча. Его старший сын Тохтамыш усаживал прибывших по сторонам от трона, а младший сын Мамай, которому было всего тринадцать, старался подражать брату — кланялся одним, подавал руку другим. Карысбай невольно вспомнил своего старшего брата Тохтамыша, в честь которого он и назвал сына. Тот погиб на охоте, когда с отрядом забрёл в земли Итольгена. Что с ним произошло — никто не знал. На его похоронах запрещено было присутствовать никому кроме отца, а тело из аула вывезли укутанным в ковре. Карысбай помнил его смутно, но для него и Уруса Тохтамыш был примером. Он был им отцом, когда Абулхаир воевал. Они засыпали под его рассказы — как он убил волка, лису, или как бежал от медведя. Когда Тохтамыш погиб, Карысбаю было шесть лет, Урусу — десять. Они были неразлучны, пока отец не отдал старшего сына в «аманаты» правителю Мэргэну. Пять лет Карыс ждал брата, считал дни. Когда тот вернулся, он хотел рассказать ему всё, но понял — им уже не о чем говорить. Брат изменился. Его интересовали звёзды, книги, дальние страны. Карыс остался сорванцом. Он всё равно уважал брата — за те дни, когда Урус покрывал его перед отцом, воровал с ним курт и делился последним мясом. После смерти отца Урусбай стал ханом, курултай поднял его на белой кошме. А Карыс был его нойоном. Орда росла. Он подчинил торгутаев, табынаев, стал ханом и для цэцэгов. Амбиции его были велики. Когда Царьград подошёл к границам, он отправил послов для «торговли». Потом стало известно, что Урус отправил сына в Царьград — просить о вассалитете. Об этом Карыс узнал от чужого посла. Это был удар. Он не простил. Его кровь, его честь не могли этого стерпеть. В 1317 году Карыс со своими людьми откочевал за Ошхану. Где силой, а где словом подчинил степь. Три года прошло. А мира нет. — Отец, мы ждём твоих указаний, — раздался голос Тохтамыша. Карысбай вышел из воспоминаний. Его взгляд упал на карту в центре юрты. Он встал, подошёл и указал пальцем на одно место: — Вот. 47-й имперский лагерь округа Дала. Как только в ставку прибудут последние отряды — выступаем. Зайдём к ним, как буря, и пусть Урус видит, что степь говорит. Он посмотрел в глаза своим нойонам: — Нам нужен точный план. Время пришло. «Порох и псалмы» — Унтер-офицер, бесоборцы Его Преосвященства прибыли, — сообщил усатый молодой адъютант Севастьяну. Строкин сидел в командирской палатке посреди степи. Мысли его всё ещё были заняты рассказами атамана Богуна о Дикой Орде. Он лишь однажды сталкивался с ними — тогда это была разведгруппа дикарей, напавшая на его отряд. Услышав выстрелы, они быстро обратились в бегство. Но даже эта небольшая группа оставила неизгладимое впечатление: люди в костяных доспехах, в окровавленных шкурах, верхом на лохматых степных конях… Их знамена были копьями, к которым привязывали человеческие головы, а дикие крики, перемешанные с горловым пением, вызывали в офицере первобытный страх — который, конечно же, он не выдал. Теперь же этих отрядов насчитали пятнадцать. «Хватит сидеть», — подумал он, встал, надел китель и распахнул тканевую дверцу палатки. — Севастьян Семёнович, — раздался надменный, басовитый голос. У палатки стоял невысокий старик с лицом, обветренным и жестким, как выжженная степь. За его спиной — пятеро мрачных всадников в чёрных сутанах, усеянных металлическими вставками. — Негоже заставлять ждать людей Его Преосвященства. — Прошу прощения, дорогие гости, были неотложные дела, — Севастьян слегка склонил голову в знак уважения. — Меня зовут отец Ефпатий. Я — архидиакон Церкви Цареверия, — представился старик. — Его Преосвященство уже всё нам поведали. Думаю, после короткого отдыха мы отправимся к атаману Богуну. Севастьяну сразу не понравился этот карлик в рясе. Что-то в его голосе, взгляде и движениях вызывало внутреннее отторжение. Но он был офицером. А этот старец, быть может, знал гораздо больше него самого. Не время для разногласий. — Отец Ефпатий, у нас в лагере накрыт завтрак. Прошу вас и ваших спутников присоединиться, — вежливо сказал он. — Благодарю вас, офицер, — ответил Ефпатий и вместе с бесоборцами направился к хозяйственной палатке. Севастьян закурил сигару и, глядя на удаляющиеся черные фигуры, невольно усмехнулся: «Ну и попутчиков святой царь мне послал…» Примерно через полчаса по его команде начались сборы. Металлические палатки складывались в небольшие чемоданы, тканевые уже сушились на солнце. Самодвиги грохотали, солдаты оседлали коней — лагерь Строкина был готов к маршу. С ним отправились пятнадцать отборных бойцов — каждый стоил десятка новобранцев. На них были бронежилеты из тончайших металлических пластин, способных выдержать прямое попадание мушкетной пули. В кобурах — по четыре пистоля, чтобы не терять время на перезарядку. За спиной — паровые огнемёты. Ветераны. Шрамы на лицах, металлические протезы вместо конечностей. У самых "талантливых" — руки, заменённые пистолями, саблями и прочими причудливыми приспособлениями. Два самодвига замыкали строй. Один — трёхметровый великан в дутом костюме, с пулемётом в одной руке и саблей в другой. Второй — как будто консервная банка с дымоходом и иконами Императора Алексея Великого. Смешной на вид, но внутри — цистерна с горючим. Одного такого было достаточно, чтобы сжечь деревню дотла. Бесоборцы тоже оказались не беззащитными паломниками. С коней свисали пулемёты и ружья, на спинах — огнемёты. Металлические пластины защищали плечи, в руках — кадила и молоты, которые скорее крушили черепа, чем окуривали алтари. Караван двигался в молчании. Птицы и грызуны степи были единственными звуками в окружающем мире. Севастьян предпочитал говорить лишь с теми, кому доверял, а бесоборцы явно не входили в их число. Спустя два часа показалась крепость лихого люда: деревянные стены, вокруг — землянки и шатры. И что-то было не так. — Приехали, — коротко бросил Севастьян. — Мы тоже заметили, — ехидно хмыкнул один из бесоборцев. Офицер не ответил и ударил коня по бокам, прорезая улицы, где было пугающе тихо. Ни песен, ни смеха, ни запаха еды. Только пустые взгляды и молчание. Это насторожило. У ворот их встретил крик: — Стой! Кто идёт? — Унтер-офицер Севастьян Семёнович с отрядом, а также архидиакон отец Ефпатий с бесоборцами. По просьбе атамана Богуна, — отчеканил он. — Открыть ворота! — прозвучал ответ. Внутри их уже ждали двое солдат. С поклоном приняли коней и указали на хату с соломенной крышей: — Вам туда, пан. Солдаты и бесоборцы остались снаружи. Внутрь вошли только Севастьян и Ефпатий. Внутри — три фигуры. Один — знакомый уже Севастьяну Богун. Второй — здоровяк, как медведь. Третий — усатый, чуть поменьше, сидели у печи и молча пили воду. Богун радостно обнял Севастьяна. Ефпатий невольно отшатнулся. Всё же лихой люд не знал формальностей — ни дипломатии, ни воинского устава. В этом они были ближе к хайсакам, чем к жителям Царьграда. — Садитесь, братья, — махнул рукой Богун. Его румяное обычно лицо выглядело бледным и осунувшимся. — С тех пор, как я был в вашем лагере, многое изменилось. Тогда я говорил, что у меня есть догадки. Теперь — доказательства. Дикая Орда на землях Урусбая. И она ближе, чем когда-либо. Он разлил самогон по стопкам и даже не спросил, будут ли гости пить. — Усталые — выпейте, — сказал он, подзывая тех, что у печи. — Познакомьтесь. Мой хорунжий — Микола. И его верный товарищ — Олег. Они встретились с Дикой Ордой. С глазу на глаз. И самое страшное — это было рядом. Буквально за рекой Ошхана. Полчаса езды от нас. — Вы хотите сказать, что Орда уже у самых наших дверей? — нахмурился Ефпатий. — Да, отче. И с ними… был неведомый зверь. Состоящий из мяса и металла. — Вы уверены? — нахмурился архидиакон. Севастьян тоже напрягся. Орда — это крики, кони, палки, огонь. А тут… техника? — Спросите их, — кивнул Богун на свидетелей. — Подтверждаю, — вымолвил усатый. — Нас было трое. Когда зверь напал — мы не поверили глазам. Испугались. Этот страх стоил нам жизни товарища… — Микола, Олежа, идите отдохните. Завтра вы сопроводите наших друзей к месту, где встретили зверя. И тело Сашки найдите, его жена с ума сходит, — махнул рукой Богун. Мужчины ушли. — Вот такие дела, друзья мои. Вы ведь нам поможете? — Атаман, ты всегда был другом Империи. Если бы я отказал — посчитал бы себя предателем, — твёрдо сказал Строкин. — Да и будет интересно узнать, какую нечисть на этот раз насылает бес, чтобы испытать сынов Царя, — добавил с холодной усмешкой отец Ефпатий. «Осада» Рядовой Трофим бежал из всех сил, он боялся оглянуться назад, он все еще слышал звуки битвы. Прошла неделя как его посвятили в солдаты, он толком не умеет прицельно стрелять, а тут такое. Нельзя останавливаться, вдруг хайсаки его догонят. Он не знал сколько времени уже бежит, но вот уже слышны разговоры пулеметчиков на башнях, он весь пыльный, грязный дошел до лагеря и упал на колени. - Быстро, дайте ему воды – скомандовал ефрейтор, и один из солдат прибежал с водой. По военной программе они должны были тренироваться еще месяц, но судьба решила распорядится иначе, хайсаки начали наступление, а унтер-офицер уехал в станицу лихого люда, прихватив с собой лучших бойцов, и вот 200 новобранцев, около 40 опытных солдат под предводительством поручика Жданова целый день отбиваются от атак со стороны хайсаков. Попив воды, рядовой поднял глаза, перед ним стоял Жданов - Анатолий Борисович, разведотряд разбит, я единственный выживший – глаза Трофима наполнились слезами, нос не дышал, а рот заполнили слюни – хайсаки прорвали южный фронт - Отставить рядовой – резко ответил Жданов – ефрейтор, усилить оборону, и позаботьтесь о рядовом Все, с кем я неделю назад ехал в поезде к лагерю погибли, мои друзья Егор, Афанасий, они наверное уже мертвы, или в плену у неприятеля, надеюсь это так – думал про себя Трофим лежа на холодном асфальте - Черт, черт – орал Жданов во все горло, когда двое солдат подняли Трофима и забрали с собой в казарму О чем мы думали, о славе, о популярности, о дружбе, все это ничего не значит – проговаривал Трофим про себя. Когда пришли первые слухи о небольших отрядах хайсаков, юные солдаты были даже рады, «Наконец то прольем кровь за Царя» поговаривали они. Отряд Трофима отправили вперед, хайсаки ведь редко вступают в открытый бой, а отряд из 20 человек бы их отпугнул от лагеря, и объяснил бы коротко, где нельзя им ходить. Ефрейтор Артемий, их командир был уверен, что хайсаки струсили, и пошел в след за ними, и когда они дошли до отдаленных складов, куда поезда завозили припасы они увидели десятки тел рабочих, разбросанных по всей территории, а железная дорога уже была частично разобрана. Солдаты по приказу ефрейтора построились в шеренгу, а сам Артемий решил быстро уведомить Жданова о ситуации, воспользовавшись стационарным телеграфом на спине связного. Только дозвонится у него не получилось, и только потом мы поняли, что линии столбов электропередач ведущих к базе уже не было, они все перерубили. Действовали наверняка, и с четким планом, пока мы это поняли, было уже поздно. Огромная туча из кавалерии потихоньку начала нас окружать, их было раза в 3 больше, чем нас. В отряде началась паника, люди начали стрелять без приказа, кто-то кричал, кто-то плакал, солдаты рассыпали порох, а всадники все приближались, а когда были в радиусе 20 метров от нас, они начали стрелять, кто из ружей, кто с лука, когда ефрейтор схватил Трофима за шиворот, и одновременно стреляя в хайсаков выволок его и сказал «сообщи Жданову». Трофим бежал что есть мочи, обернувшись он увидел, что всадники перешли на ближний бой, и перестрелка превратилась в резню, из которой ему каким-то чудом удалось выбраться. Сейчас он лежит на полу и будто не управлял своими конечностями, все что мог, только проливать слезы. - Трофим – отозвался эхом в стенах казармы голос Жданова – как ты себя чувствуешь? - Я-я-я н-н-ормально – еле выговорил рядовой Жданов сел рядом: - Это война сынок, либо мы их, либо они нас… Трофиму от этого легче не стало, да и Жданов был солдатом, а не утешителем, - Сынок, пришли вести от других разведчиков, они идут с севера, с юга, запада и востока, у нас нет связи со штабом, мы должны отстоять базу, каждый человек важен, пошли, поможешь отстроить баррикаду. Трофим лишь кивнул начальнику, вытерев соплю рукавом кителя и пошел за Ждановым. Строительство шло во всю, все дороги к базе были завалены деревом, мусором, металлическими пластинами. В центра два инженера закидывали в топку робота уголь, пытаясь запустить самодвиг, пулеметчики укрепляли позиции досками, оставляя прорези для ствола. Жданов начал командовать – Первые отряды врага будут в лагере примерно через пол часа, учитывая, как долго едут юрты, основной отряд прибудет спустя час, у нас не так много времени, быстрее салаги! Трофим побежал к южному мосту, и стал подавать доски и другой хлам для его перекрытия. Ожидание было долгим и гнетущим, каждая минута казалась последней. И вот уже слышны звуки варганов и горлового пения, Жданов видел через подзорную трубу первые шатры, около них хайсаки резали овец, принося в жертву своему богу. Значит готовятся к атаке. Спустя десять минут мчались первые отряды неприятеля, пулеметчики открыл огонь по ним, и убили десятерых, те, что дошли до позиции царской армии кинули в сторожевую башню взрывные копья, и одна из башен с пулеметом рухнула наземь. А легкая конница хайсаков отступила. Это повторилось и в других направлениях, хайсаки кидали копья, начиненные взрывчаткой в башни, баррикады, в солдат, гремели взрывы. Хотя потерь среди хайсаков было больше, их самих было куда больше, чем солдат царской армии. На мост летела ударная кавалерия, стрелки встали в строй, среди них был и Трофим. - Ждать, ждать – кричал капрал, на отряд которого летели 20 воинов в металлической броне с огромными пиками, и когда до кавалерии осталось шагов 50, крикнул – Огонь!. Залп ружей и кавалерия отступила, потеряв больше половины состава. Временные передышки использовались для починки пулеметов и баррикад, и в ожидании новой атаки. Очередная атака лучников закончилась залпом из пулемета, который вынудил их отступить. На севере хайсаки связали солдат в ближний бой, когда туда ворвался самодвиг-«богатырь» с иконой на груди прорвался на север и крушил врага бердышом, словно сказочный великан., заставив хайсаков отступить очередной раз. Снова тишина, Трофим, не бравший до этого сигарету в зубы, подошел к одному из рядовых и жестом попросил закурить. Сквозь кашель, и ощущение тошноты он тянул ее, дабы хоть чуток расслабиться. Будь он в родной деревне, это вызвало бы смех окружающих, но вместо этого один из солдат положил ему руку на плечо и лишь по-дружески улыбнулся: — Емеля. С одного поезда с тобой. — Трофим… — прохрипел тот, закашлявшись. Вокруг них собралось десяток человек, которые молча курили, глядя друг на друга Тишина была слишком долгой, за это время только один отряд хайсаков попытался прорваться и поджег один из пунктов наблюдения. Усиливался звук барабанов, громче стало звучать горловое пение, солдаты увидели издалека огромные юрты на колесах, которые приехали в лагерь врага. - Вот и основные силы – напряженно проговорил Жданов Звук превратился в гул, пение в крик, солдаты видели, как тьма покрывшая землю вокруг лагеря, приближалась к ним. Катапульты метали огромные камни, которые сминали металлические казармы, пока враг подходил еще ближе. - Солдаты, За Царя, За Отечество!!! – прокричал один из капралов Трофим всегда считал этот клич глупым, но не сегодня, у него из губ непроизвольно вырвались заветные слова «За Царя, За Отечество» и его подхватили остальные солдаты. Армия выстроилась у моста. В центре — фигура на железном коне, в маске с усами. Он кричал что-то на хайсацком под одобрение толпы, после чего махнул саблей, и конница ринулась в бой - Огонь – прокричал капрал. Выстрел. Кого-то убили, но на его место будто бы пришли еще трое. Перед солдатами стоял самодвиг, и удерживал мост. Хайсачьи всадники накинули на самодвиг десять арканов, одной рукой робот схватил аркан и метнул всадника вместе с конем куда-то под мост, но их было слишком много. Под тяжестью акрканов робот упал. Его добивали. И враг ворвался в строй. Пока хайсаки сражались с самодвигом солдаты успели настрелять десяток врагов. Но теперь конница мчалась на солдат, завязался ближний бой. Кого-то топтали кони, кто-то скидывал всадника с лошади, все солдаты перешли в штыковую. Трофим неумело размахивал ружьем, да и стрелял он не лучше, но все же смог заблокировать пару атак. Сквозь дым и крики умирающих, среди мёртвых машин и растерзанных тел, один из воинов Хайсачьей Орды остановился. Он держал на мушке израненного солдата Империума — Трофима. Шлем был сорван, лицо в крови, но глаза всё ещё горели страхом и яростью. Воин поднял ружьё... и вдруг замер. Молчание повисло между ними, как струна. Сквозь рев битвы, в свете пожаров, их взгляды встретились — Ты моложе моего Кобылана… Трофим не успевает ничего понять. В голове — удар. Всё темнеет. Тишина. Потом — рёв на хайсацком. Ликование.

Конец второй части