О дивный новый мир

Подозрения и открывшаяся правда не давали Ки Хуну спокойно дышать. Ин Хо вел себя как всегда: спокойно, уверенно, почти заботливо. Он помог Ки Хуну добраться до спальни, проследил, чтобы тот поужинал, и когда они легли, привычно подмял его под себя, прижал ближе и поцеловал в висок. На свой тихий вопрос: "Ты как?" — получил в ответ дежурное "Нормально" и вскоре уснул. Но Ки Хун не смог последовать его примеру. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и мысли в его голове крутились по кругу. Все, что он узнал, не отпускало. Паника отступила, но её место заняли изматывающая усталость, недоверие и гложущие сомнения. Он чувствовал себя обманутым и корил себя за слепоту, за наивность, за свою беспечность. И вместе с тем он постоянно возвращался мыслями к Ин Хо и его поведению. Действительно ли он говорил правду? Может, Ки Хун и правда вел себя так, будто понимал, что прошло десять лет? Может со стороны он выглядел не растерянным выжившим, а человеком, который понимает, что происходит? Он перевел взгляд на умиротворенное лицо Ин Хо. Что он знал об этом человеке? Из их разговоров — немного, но достаточно, чтобы складывалась целостная картина. Он знал, что любимый цвет Ин Хо — черный. Что он старше своего брата на шестнадцать лет. Что до взрыва он был кем-то важным, "большой шишкой", как он сам выражался, но никогда не вдавался в детали. Что больше всего он скучал по бейсбольным матчам и по ресторанам с корейской кухней. Мелочи. Детали. Мозаика привычек и воспоминаний, из которых складывался тот самый Ин Хо — живой, реальный, узнаваемый. Человек, ради которого он смог переступить через свои принципы. Ради которого он убил. Человек, в которого он был… влюблен? Ки Хун поморщился от самой этой мысли. Она все еще казалась ему чужой, неуютной, вывернутой наизнанку. Он, человек, проживший более десяти лет в браке с женщиной, — и вот сейчас лежит рядом с мужчиной, к которому испытывает все это. Привязанность. Желание. Страх. Тепло. Сомнения. Ин Хо был наемником. И Ки Хун знал — тот видел и понимал больше, чем говорил. На протяжении всего их пути это ощущение тенью преследовало его. Но теперь оно стало острее. Обрело форму. Это было не просто знание о мире — это было что-то, что касалось самого Ки Хуна. Что-то, что Ин Хо мог бы ему рассказать. Возможно, даже должен был. И именно это чувство — что правда где-то рядом, но её от него утаили — подтачивало изнутри, словно ржавчина металл. Глухое, вязкое беспокойство царапало изнутри, не давая покоя. И все же... а вдруг он просто накручивает себя? Ки Хун хотел бы в это верить. Очень. Что Ин Хо, несмотря ни на что, несмотря на все, что между ними случилось — это человек, которому можно доверять. За которого можно держаться. Кому можно открыться. И наконец позволить себе быть не сильным, не собранным, не правильным — а просто живым. — Эй, Ки Хун. Голос Ин Хо прозвучал резко, почти раздраженно, выводя его из вязких мыслей. Ки Хун вздрогнул и поднял голову. Они были снаружи. Солнце нещадно палило с самого утра, и казалось, сама пустошь решила добить их духотой и жаром, впечатывая сухой воздух в легкие. Ин Хо находился на крыше машины — проверял сцепления, время от времени чертыхаясь себе под нос. Ки Хун должен был следить за креплениями панелей, разложенных на песке, но никак не мог сосредоточиться: мысли то и дело возвращались к тому, что он узнал накануне. Они наваливались, давили, мешали сосредоточиться на настоящем. Его тянуло обратно в комендантскую — как будто стены этой комнаты хранили важную, еще не высказанную правду. — Если ты продолжишь так копаться, мы и через неделю отсюда не выберемся, — проворчал Ин Хо, спрыгивая с крыши. Песок хрустнул под его ботинками. Он резко отряхнул штаны и бросил на Ки Хуна выразительный взгляд — не злой, но требовательный. — Извини, — тихо пробормотал Ки Хун, поднимаясь на ноги. Он помолчал, будто борясь с собой, а потом выдохнул: — Я все время думаю о том, что произошло в комендантской. Выражение лица Ин Хо изменилось. Его черты смягчились, стали внимательнее, но в глубине взгляда что-то дрогнуло — еле заметная тень. Ки Хун сразу это заметил и нахмурился. — Я понимаю, — сказал Ин Хо, подходя ближе. — Но нам нужно закончить с панелями, если хотим уехать отсюда завтра. — Завтра? — удивленно переспросил Ки Хун. Он был уверен, что они собирались выезжать уже сегодня, как только спадет жара. — Да, — кивнул Ин Хо. — Хочу убедиться, что все держится крепко и не развалится к утру. После того, как крепления соскочили, лучше не рисковать. Я все укрепил, но системе нужно немного времени. Он говорил размеренно, даже буднично — и именно это насторожило Ки Хуна. Слишком ровный голос. Такой у Ин Хо бывал тогда, когда он что-то скрывал. Или не хотел говорить. — Ты уверен, что это единственная причина? — тихо спросил Ки Хун, вглядываясь в его лицо. Ин Хо задержался с ответом. Между ними на мгновение повисла тишина. Потом он все же ответил, чуть выпрямляясь: — Ага. Ки Хун кивнул, сделав вид, что поверил. А потом добавил, стараясь, чтобы голос звучал спокойно: — Тогда давай закончим здесь? Они вернулись к работе. Воздух был тяжелым и густым, как расплавленный воск. Солнце беспощадно жгло спины, пот стекал по вискам, а металлические панели раскалились так, что к ним приходилось прикасаться через ткань или быстро отдергивать пальцы, чтобы не обжечься. Ки Хун проверял разъемы и кабели, протирал контакты от пыли, Ин Хо тем временем закреплял фиксаторы на крыше. Потом, кряхтя и перебрасываясь репликами, они вдвоем затащили панели наверх, устанавливая их на прежние места. Работа шла слаженно — короткие команды, точные движения, звон металла о металл. Ки Хун с удивлением понял, что ему это нравится: физическая усталость, простая механика, ясная цель. Мысли на время притихли, уступив место ритму действия. К тому моменту, когда они свалились на теплый песок, солнце уже скрывалось за горизонтом, окрашивая пустошь в ржаво-золотистые оттенки. Оба были вымотаны, вспотевшие, в пыли с ног до головы. Ин Хо протянул Ки Хуну несколько бутылок воды и коротко кивнул в сторону машины: — Иди первым. Я хочу тут кое-что проверить. — Ладно, — отозвался Ки Хун. Он был слишком измотан, чтобы задавать вопросы. Ему сейчас не хотелось ни разговоров, ни предположений. Только немного воды. И минуту покоя. Он быстро обдался, прополоскал рубашку и переоделся в чистое. А затем, вытерев лицо, замер у входа в убежище. Он не знал, что делать дальше. Стоять? Ждать? Зайти внутрь? Ки Хун решил не гадать: он просто присел на выступающий бордюр у входа в убежище и позволил себе немного тишины. Мягкий вечерний воздух, пахнущий раскаленным металлом и пылью, окутывал плечи. Мысли вновь вернулись к семье, к прошедшим годам, к переживаниям и тревогам. Ин Хо появился неожиданно — как всегда, без лишнего шума. Его глаза блестели, а на губах играла легкая, почти мальчишеская улыбка. Не говоря ни слова, он опустился рядом, вытянул ноги и уперся ладонями в бордюр. — Что ты там делал? — спросил Ки Хун, немного подвинувшись, чтобы уступить место. — Да так, — неопределенно пожал плечами Ин Хо, как будто не хотел вдаваться в подробности. Повисла короткая пауза. Ин Хо бросил косой взгляд на собеседника, затем, уловив что-то в его задумчивом лице, осторожно спросил: — О чем думаешь? Ки Хун не ответил сразу. Лишь через пару секунд, сдержанно произнес: — О своей семье. Я никак не могу выкинуть из головы... Десять лет, Ин Хо. Моя дочь уже совсем взрослая. Ин Хо молча кивнул. Он не пытался утешать. Не говорил ничего лишнего. Просто сидел рядом, и именно это молчание оказалось для Ки Хуна самым значимым. А потом Ин Хо вдруг заговорил сам. Голос его стал тише, глубже — будто он делился не просто воспоминанием, а чем-то, что до сих пор хранил в себе. — Я тоже постоянно думаю о своем брате, — сказал он. — Я когда-то отдал ему свою почку. Я тебе рассказывал? Ки Хун медленно покачал головой. Он ничего не ответил — не хотел перебивать. Но его взгляд стал внимательнее. Ин Хо не смотрел на него. Он говорил в пространство, перед собой — и в этом было что-то доверительное. — Как это произошло? — спросил Ки Хун, когда Ин Хо замолчал, будто не собирался продолжать. — Он болел. Почечная недостаточность, — тихо ответил Ин Хо, едва заметно пожав плечами. — Врачи сказали, что шанс есть, если будет донор. И я... решил помочь. Он произнес это просто, но в голосе звенела усталость — будто воспоминание о тех днях по-прежнему отдавало болью. — Вы были очень близки? — осторожно спросил Ки Хун. Ин Хо не ответил сразу. Он уставился в пустоту перед собой, в темнеющий горизонт, будто выискивал там нужные слова. Потом кивнул — медленно, почти с усилием. — Да. Ки Хун смотрел на него, чувствуя, как в груди копошится что-то теплое и одновременно горькое. Он не знал, какие слова здесь будут правильными. Поэтому просто сказал, тихо и искренне: — Я надеюсь, мы найдем их. Мою семью… и твоего брата. Ин Хо перевел на него взгляд. На лице скользнула улыбка — быстрая и болезненная. Но он ничего не сказал. Когда стало темнеть, Ин Хо поднялся, потянулся и, взглянув на Ки Хуна, сказал: — Я, наверное, ополоснусь. Подождешь меня здесь? Ки Хун пожал плечами, не поднимая взгляда. Он проследил, как Ин Хо скрывается за машиной, и еще немного посидел в тишине, наблюдая, как небо над пустошью медленно окрашивается в густые фиолетово-серые оттенки. Мысли не отпускали. Слова Ин Хо, недосказанности, даты, записи, расплывчатые намеки — все снова сплелось в тугой, зудящий клубок, осевший где-то под ребрами. Ки Хун поднялся, стряхнул с брюк песок и, прежде чем уйти, громко сказал: — Я побуду в комендантской. Ин Хо выглянул из-за капота: — Ты уверен? — Уверен, — кивнул Ки Хун. — Хочу покопаться в других документах. — Нужна помощь? — Нет. Я хочу немного побыть один, если ты не против. Ин Хо покачал головой. В его взгляде на секунду мелькнуло что-то похожее на разочарование, но оно быстро сменилось привычным спокойствием. Ки Хун отвернулся и направился к входу в убежище. Он чувствовал, что не успокоится, пока не заглянет в комендантскую еще раз. Системная комната могла хранить ответы — и Ки Хун был не готов от них отмахнуться. Он начал с уже знакомой коробки с документами. Вытащив её ближе к центру комнаты, Ки Хун опустился на пол, подогнув под себя ноги, и снова принялся перебирать бумаги и папки — одну за другой, в тщетной попытке отыскать хоть крупицу информации, которая могла бы успокоить его тревогу или развеять сомнения. Бумага шуршала под пальцами, разрывая вязкую, неподвижную тишину, царившую в комнате. Как и накануне, Ки Хун поражался, насколько ветхими были эти бумаги: выцветшие чернила, обветренные края, буквы, почти стертые временем. Одни документы описывали техническое состояние убежища, другие — запасы продовольствия, схемы комнат, таблицы с расходом энергии и воды. Все это когда-то было важным, но теперь стало совсем бесполезным. Ки Хун разочарованно выдохнул. Единственное, что снова и снова бросалось в глаза — уже знакомое, тревожное слово "ликвидировано". Но оно было сухим и безликим, не дающим ни причин, ни контекста. Ки Хун искал ответы, а находил лишь отголоски решений, принятых кем-то, когда-то. Этого было мало. Ему нужны были не просто факты, а понимание — что стояло за этим словом. Мужчина обвел взглядом комнату, и, тяжело выдохнув, медленно поднялся на ноги. Он аккуратно сложил бумаги обратно в коробку, бережно, почти машинально, словно складывал остатки чьей-то жизни. Затем пододвинул её обратно к шкафу и подошел к терминалу. Уже знакомыми движениями он запустил систему и под мерный гул вентиляции погрузился в изучение содержимого. Но и здесь его ждало разочарование. Те же отчеты. Те же схемы. Те же фразы, повторенные словно по шаблону. Немногочисленные сообщения из других убежищ оказались не более чем сухими административными сводками: "Стабильное функционирование", "Доступ ограничен", "Эвакуация завершена". Ни объяснений. Ни ответов. Чем больше он читал, тем сильнее росло раздражение. Все это — бессмысленный архив мертвого мира. Ки Хун выключил терминал с резким щелчком и, не сдержавшись, с яростью пнул валяющуюся у ног бутылку. Та, пролетев дугой через пол, с гулким стуком ударилась о стену и покатилась обратно, поднимая в воздух мелкую пыль. Он остался стоять в тишине, в напряжении, — пустота перед ним, и слишком много вопросов внутри. — Ты чего тут буянишь? — в дверном проеме появилась голова Ин Хо, голос прозвучал насмешливо, но в нем слышалась настороженность. — Все в порядке? — Неважно, — буркнул Ки Хун, насупившись. Ин Хо шагнул внутрь, оглядывая комнату. Его взгляд задержался на пустом терминале, на бутылке у стены, на коробке с бумагами. — Нашел что-то? — спросил он. Ки Хун покачал головой и посмотрел на него: — Это все просто... груда старого хлама. Ни ответов, ни зацепок. Ин Хо выдохнул — тихо, почти незаметно, но Ки Хун уловил это. Будто облегчение. Будто Ин Хо ждал, что он ничего не найдет. Этот мелкий жест, еле слышный, подкинул в его грудь новую волну глухого раздражения. Она росла — накапливалась, как ржавчина, которая ест металл изнутри. — Ты точно ничего не знаешь, что здесь произошло? — спросил он, голос прозвучал громче, чем он хотел. Это был еще один шанс. Последний, быть может. — Ки Хун, если бы я знал — я бы сказал, — спокойно отозвался Ин Хо. Он положил руки на плечи Ки Хуна и мягко, но настойчиво развернул его к себе. — Я тебе обещал. Помнишь? Ки Хун ничего не ответил. Просто смотрел ему в глаза. Он искал там правду — хоть ее проблеск. Но не находил. Там было только отражение. Зеркало, за которым пряталось что-то, чего Ин Хо не хотел показывать. Сомнения царапали горло, раздражение щипало глаза, а разочарование саднило внутри. Все, что он знал, рассыпалось в прах, и теперь ему даже не хватало сил злиться по-настоящему. Ин Хо будто почувствовал, что Ки Хун на пределе. — Я хотел тебе кое-что показать, — сказал он спустя несколько долгих секунд. Голос был мягким и осторожным. — Пойдем? Тебе все равно нужен перерыв. Ки Хун не ответил. Он просто молча кивнул, будто голос потерял смысл, и последовал за ним. Они шли молча — по коридору, через вестибюль, снова в жилой отсек. Ки Хун нахмурился. Если Ин Хо опять собрался втянуть его в какую-то новую тайну, он чувствовал, что просто сорвется. Но Ин Хо остановился у приоткрытой двери, ведущей на кухню. — Закрой глаза, — тихо попросил он. Ки Хун насторожился, взглянул на него с сомнением, но все же подчинился. Теплая ладонь Ин Хо легла на его руку и повела вперед. Один шаг. Второй. — Открывай, — шепнул Ин Хо прямо возле уха. Ки Хун распахнул глаза — и замер. В груди что-то дрогнуло, будто на мгновение вырвалось из-под груза тревоги. Кухня, которую он помнил пыльной, серой, с оторванными шкафчиками и облупившимися стенами, вдруг выглядела иначе. Конечно, обстановка осталась прежней: ржавые трубы, тусклый потолочный светильник, покрытые пятнами стены. Но посреди всего этого стоял стол, зачищенный от мусора и протертый до блеска. На нем — две банки консерв, два старых, но чистых стакана, и между ними — бутылка красного вина с потертым ярлыком. Её окружали две небольшие свечи, почти сгоревшие, но по-прежнему мерцавшие мягким, теплым светом. Вокруг пахло вином и огнем, и этот запах вытеснял запах пыли и железа. Вся сцена была странной — нелепой, почти абсурдной — но именно в этом заключалась её сила. В попытке вырвать хоть что-то живое из мертвого мира. Ки Хун не мог отвести взгляда. Сердце сжалось от неожиданного, почти болезненного тепла. — Но как?.. — выдохнул он, оборачиваясь к Ин Хо. Тот лишь смущенно усмехнулся, пожал плечами: — Свечи нашел в одной из комнат. А в кладовой — небольшой винный шкаф. Самодельное, но свежее — я проверил. Не старше трех лет, точно пить можно. Ки Хун стоял на месте, ошеломленный. Он снова перевел взгляд на импровизированный романтический ужин, чувствуя, как его захлестывают эмоции. После всего — шока, страха, злости и бессилия — в нем вдруг появилось место для чего-то другого. Для тихой благодарности. — Я подумал, что тебе не мешало бы отвлечься... от всего этого, — Ин Хо неопределенно махнул рукой, избегая его взгляда. — Ты... ты все это устроил для меня? — спросил Ки Хун. Ин Хо неловко почесал затылок: — Ну... Я не стал бы делать это ради себя, если ты об этом. Ки Хун тихо рассмеялся, подходя ближе к столу и садясь на один из стульев. — Это чертовски нелепо, — сказал он, все еще посмеиваясь, а затем уже серьезней добавил: — Спасибо. Ин Хо сел рядом и с мягкой улыбкой разлил вино по стаканам. — Тогда давай сделаем вид, что все в порядке. Хотя бы на один вечер. Они ели молча, обменявшись всего парой фраз, — разговор не клеился. Ин Хо старался заполнять паузы, подкидывал шутки, задавал вопросы, но Ки Хун отвечал рассеянно или вовсе молчал, теряясь в мыслях. Но вино постепенно брало свое. Словно кто-то невидимый касался его затылка, расслабляя. Атмосфера смягчалась: кухня, еще недавно казавшаяся мертвой, начинала дышать. Свечи покачивались от легкого сквозняка, отбрасывая живые тени. В какой-то момент Ки Хун поймал себя на улыбке — настоящей, почти детской — над очередной неуклюжей шуткой Ин Хо. Он вдруг почувствовал, как становится легче, спокойнее. Все, что грызло его изнутри, словно отошло в тень, дав ему передышку. Ин Хо обладал странным даром: быть одновременно причиной тревоги и тем, кто способен её унять. Ки Хун не знал, как к этому относиться — с благодарностью или с опаской. Иногда ему казалось, что он просто катается на карусели, которую Ин Хо раз за разом запускает для него. Спустя некоторое время они переместились на пол, устроившись на потрепанном одеяле, прислонившись спинами к старым кухонным шкафам. Вино почти закончилось, но никто не торопился вставать. Ки Хун сидел, прижавшись плечом к Ин Хо, прислушиваясь к его размеренному дыханию. Простая, почти бытовая тишина казалась драгоценной — редкой и по-своему уютной. Он скользнул взглядом по комнате: тусклый свет свечей, колеблющиеся тени, два пустых бокала. Всё это выглядело почти по-домашнему, почти как иллюзия мира, которого больше не существовало. Затем он посмотрел на Ин Хо. Тот сидел с закрытыми глазами, голова откинута на ящики, лицо наполовину утопает в мягком оранжевом свете. Он будто пытался запомнить этот вечер — или, наоборот, спрятаться в нем от всего остального. Ки Хун вдруг почувствовал, как внутри рождается что-то щемящее. Смесь благодарности, нежности и той неуверенной привязанности, которую он так долго от себя отталкивал. Было ли это от вина? Или чувства, которые он прятал за самокопанием и тревогой, наконец прорвались наружу? Он не стал разбираться. Просто наклонился и поцеловал его. Легко, почти несмело. Его губы скользнули по губам Ин Хо, язык мягко провел по ним, не требовательно — скорее ласково. Ин Хо открыл глаза. Несколько секунд он смотрел на Ки Хуна с явным удивлением, даже напряжением. Но потом уголки его губ дрогнули, и он медленно поднял руку, скользнув пальцами по шее Ки Хуна. — Это за ужин? — спросил он с полуулыбкой, тихо, почти шутливо. Ки Хун отвел взгляд, едва заметно улыбнувшись: — Наверное. Ин Хо хмыкнул, притянул его ближе — и на этот раз поцеловал сам: глубже, увереннее. Его руки легли на талию Ки Хуна, прижимая к себе. Ки Хун, чувствуя, как остатки вечернего спокойствия сгорают под напором возбуждения, наклонился, схватил Ин Хо за майку и потянул его к себе. А затем, не колеблясь, перекинул через него ногу, усаживаясь на колени. Ин Хо хрипло усмехнулся, губами касаясь его щеки, подбородка, прежде чем вновь накрыть его рот. Поцелуй был уже другим — насыщенным нарастающей жадностью. Он прикусил нижнюю губу Ки Хуна, чуть потянул, а затем настойчиво, раздвинул его губы языком, пробираясь внутрь. Исследовал, пробовал — будто хотел почувствовать его всего. Руки скользнули под футболку. Пальцы прошлись по горячей коже, сжались на ребрах, скользнули выше. Когда Ин Хо сжал соски, Ки Хун тихо застонал и прижался ближе, вцепившись в его плечи. Тот оторвался от его губ, медленно спускаясь к шее — к коже под ухом, к тонкой линии ключицы — горячие, влажные поцелуи, шепот дыхания, и ощущение, будто весь мир сжался до этих касаний. Пальцы Ин Хо уже были на поясе джинсов Ки Хуна. Он расстегивал их медленно, словно растягивая момент, но в его движениях чувствовалась жесткая решимость и нетерпение. — Я могу…? — выдохнул он, голос сорвался — низкий, едва сдержанный. — Да, — перебил Ки Хун. Он сам стянул джинсы наполовину, и в этом жесте не было ни просьбы, ни колебания — только решимость. Он хотел этого. Ин Хо на мгновение замер, как будто в голове что-то щелкнуло. Затем, не отрывая взгляда от Ки Хуна, он сорвал с себя футболку. В тусклом, мерцающем свете его тело — широкие плечи, напряженная грудь — выглядело почти хищно. Мужчина наклонился ближе и тихо, почти приказывающе прошептал: — Встань. Ки Хун подчинился. Неловко сполз с чужих колен, поднялся, едва не запутавшись в штанах, тяжело дыша, полуодетый, с пульсом, бьющимся в висках. И тут же Ин Хо подхватил его за талию, развернул резким движением и прижал спиной к старому кухонному шкафу. Дерево глухо скрипнуло под его весом. Их взгляды встретились — темные и голодные. В глазах Ин Хо полыхала сдерживаемая ярость, страсть, что-то дикое, упрямо подавляемое. Но он не двигался — как всегда, давая Ки Хуну выбор. Сомнение на секунду промелькнуло в голове Ки Хуна, но он не отстранился. Только слегка приоткрыл губы. И тогда Ин Хо накрыл их поцелуем — резким, жадным, почти болезненным. В этом поцелуе смешались голод, отчаяние, страх потери и невыносимая тяга, от чего Ки Хун задрожал, простонав ему прямо в губы. Ин Хо отвечал с силой — не грубо, но без сдержанности. Его руки резко стянули с Ки Хуна футболку, и когда их обнаженные тела соприкоснулись, жар кожи обжег Ки Хуна, заставив его выгнуться навстречу. Ин Хо опустился на колени. Одним уверенным движением он стянул джинсы и белье, и Ки Хун вздрогнул от прохлады, дыхание сбилось. Но почти сразу за этим пришло тепло — горячие губы коснулись внутренней стороны его бедра. Язык Ин Хо скользнул по коже, нарочно избегая желаемого, и Ки Хун судорожно выдохнул. Затем Ин Хо поднялся, не торопясь, и мягко развернул его лицом к ящикам. — Наклонись. Ки Хун повиновался, опершись ладонями о столешницу. Его дыхание было неровным, грудь вздымалась. Пальцы Ин Хо — теплые, чуть влажные — скользнули между ягодиц, мягко и осторожно лаская. Ки Хун обернулся, и Ин Хо сразу поймал его губы в поцелуе. — Я… я не… ну, понимаешь, — пробормотал он, отстраняясь и смущенно опуская глаза. Ин Хо подмигнул и вытащил из кармана джинсов, все еще болтающихся на бедрах, знакомую Ки Хуну маленькую баночку. — Готовился, значит, — с притворным упреком сказал Ки Хун, но не удержался от улыбки. Первый палец вошел медленно, давая телу время привыкнуть, мягко растягивая. Ки Хун напрягся, но почти сразу расслабился, когда Ин Хо другой рукой начал гладить его по спине, успокаивая и поддерживая. — Хороший мальчик, — прошептал он, вводя второй палец. Движения стали глубже, увереннее, с легким нажимом, в котором чувствовалась решимость. Когда кончики пальцев нащупали нужную точку, Ки Хун резко втянул воздух сквозь зубы, выгнувшись — по телу прошла дрожь, как от короткого разряда. Ин Хо не останавливался. Ритм ускорился, движения стали чуть жестче — и Ки Хун начал подмахивать бедрами, без слов, всем телом прося большего. Когда вся одежда наконец оказалась сброшена, Ин Хо прижался к нему сзади. Его твёрдый член скользнул между ягодиц — горячий, пульсирующий, живой — и Ки Хун ощутил, как возбуждение скручивается тугим узлом в животе. Он откинул голову, подставляя шею под жадные, почти грубые поцелуи: губы Ин Хо оставляли мокрые, алые следы, будто метили его. На мгновение Ки Хун отстранился, а затем обернулся, глядя мужчине в глаза. Его ладони легли на лицо Ин Хо. — Не сдерживайся… — прошептал он, дыхание дрожало, но голос был твердым. — Делай так, как чувствуешь. Не надо быть осторожным. Ин Хо замер, нахмурившись. Его пальцы все еще скользили вдоль поясницы Ки Хуна, касаясь кожи с почти болезненной нежностью. Он вздохнул, опустив взгляд. — Я могу сделать тебе больно… — прошептал он, голос срывался на хрип. В нем было столько желания, тревоги и чувства вины, что Ки Хун сжал его лицо крепче, заставляя посмотреть себе в глаза. — Я знаю, — тихо ответил он. Ки Хун снова развернулся к нему спиной, плавно выгибаясь, подставляя себя. Ин Хо замер на мгновение, будто собирался с силами, а затем резко вцепился пальцами в его волосы, оттянув голову назад. Зубы впились в мочку уха, и Ки Хун подавился вздохом, издав сдавленный стон. — Значит, мне не надо сдерживаться, — тихо произнес он, наклонившись к уху. Его голос стал низким, глухим, почти бархатным — в нем звучала не агрессия, а спокойная, опасная уверенность. — Забыл, с кем имеешь дело? В следующее мгновение зубы Ин Хо больно сомкнулись на коже у основания шеи — не для ласки, а чтобы оставить след. Затем, без предупреждения, одним резким толчком он вошел в него. Ки Хун глухо вскрикнул — боль была острая, обжигающая, мышцы судорожно сжались, отказываясь подчиняться. Узкие, не до конца подготовленные стенки туго охватили чужой член, принимая его почти с сопротивлением. Ки Хун зажмурился, пальцы вцепились в край тумбочки, но он не оттолкнул. Он знал: это не было жестокостью. Это был Ин Хо — такой, какой он есть, без маски. — Ты в порядке? — Ин Хо замер. Его голос дрогнул — в нем слышалась тревога и хриплое, сдерживаемое желание. Ки Хун молча кивнул, подмахнув бедрами, умоляя без слов. Ин Хо коротко усмехнулся, прижался плотнее и толкнулся глубже, заставив Ки Хуна издать приглушенный всхлип. Движения стали ритмичнее — уверенные, жесткие, и каждый раз Ин Хо попадал точно по простате, выбивая из Ки Хуна дрожащие стоны. Вторая рука скользнула вниз, уверенно обхватила член, и пальцы начали ласкать в том же темпе — слаженно, настойчиво, доводя его до грани. Ки Хун вскрикнул, выгибаясь навстречу, теряя ощущение времени и пространства. Все, что существовало сейчас для него — это ритм, жар и бесконечная, пульсирующая потребность. Грубость нарастала. Ин Хо перехватил запястья Ки Хуна, заломив их за спину и удерживая одной рукой. Другой он крепко сжал его бедро, пальцы впились в кожу, оставляя следы. Каждый толчок вырывал из Ки Хуна новые стоны — громкие, дрожащие, смятые страстью. — Ты мой, — почти с надрывом прошептал Ин Хо ему в ухо. — Мой. Он прижался лицом к его шее, целуя влажную кожу, мягко, почти бережно, создавая контраст между грубыми движениями внизу и этой лаской. — Пожалуйста… — захрипел Ки Хун, голос срывался, в нем была мольба и невыносимое напряжение. — Сильнее… Ин Хо… я… пожалуйста… Он двигался в нем с такой яростью, с такой силой, что тело Ки Хуна дрожало под каждым толчком. А затем — будто взрыв — волна жара захлестнула его. Он кончил с хриплым стоном, содрогаясь всем телом, прижавшись лбом к столешнице. Ин Хо не сразу остановился — несколько последних, беспорядочных движений, и он замер, изливаясь внутрь с тяжелым выдохом, прижавшись к его спине. Несколько секунд они стояли, тяжело дыша, почти вися друг на друге. Затем Ин Хо медленно отпустил его, отступая. Ки Хун едва держался на ногах и, опершись на столешницу, почти сполз на нее. Он почувствовал, как рука Ин Хо мягко скользнула по его спине — уже не грубо, а устало, почти бережно. — Ты как? — послышался сзади голос, и Ки Хун без труда уловил в нем ноты беспокойства. — Я… был слишком груб? — Нет, — прошептал Ки Хун, собираясь с силами и поворачиваясь лицом к Ин Хо. Тот тут же заключил его в объятия, обхватив крепко, будто хотел убедиться, что он целый. Его взгляд был внимательным, изучающим, словно он пытался прочитать на лице Ки Хуна то, что не было сказано вслух. — Все хорошо. Я в порядке, — сказал Ки Хун мягко, с легкой улыбкой, пытаясь придать голосу уверенности. Ин Хо не ответил. Он лишь продолжал смотреть в его глаза — долго, выжидающе. В этом взгляде было слишком многое: сомнение, напряжение, будто он искал позволение остаться. И когда на лице Ин Хо на мгновение проскользнуло почти незаметное отчаяние, Ки Хун вздрогнул. — Я правда… хорошо, — повторил он. Его пальцы мягко разжались. Он отступил, начал молча собирать разбросанную одежду, натягивая на себя одну вещь за другой. Ин Хо остался на месте, словно застывший. Он не шелохнулся, просто смотрел — взгляд стал закрытым, но напряжение в плечах, легкая дрожь в пальцах выдавали его. Это была хрупкая, опасно обнаженная уязвимость, которую он явно не привык показывать. И Ки Хун почувствовал, как к горлу подступает горький, душащий ком — он уловил в его взгляде то, что Ин Хо, кажется, не успел спрятать: страх, тонко переплетенный с нежностью, пробившийся сквозь привычную маску. — Ин Хо… — тихо позвал Ки Хун, уже полностью одетый. Он подошел ближе, протянув руку. — Все нормально? Ин Хо молчал. Его лицо оставалось непроницаемым — до того самого момента, когда он вдруг резко притянул Ки Хуна к себе. Снова обнял крепко, будто боялся, что тот исчезнет, прижал к груди, зарываясь лицом в его шею, тихо, почти на выдохе, целуя нежную кожу. Они стояли так долго, что время будто остановилось. Ки Хун позволил себе раствориться в этих объятиях — хотя бы на миг. Почувствовать, как тугой клубок эмоций внутри него начинает распутываться, но не исчезать. Он просто менялся, превращаясь в то самое щемящее предчувствие, как перед бурей, которая еще не началась, но уже приближается. С тихим выдохом он сделал шаг назад, не разрывая полностью этой хрупкой связи, и, взяв Ин Хо за руку, ласково сказал: — Давай оденем тебя и пойдем спать? Ин Хо кивнул, словно все еще находился в трансе, а потом тряхнул головой, словно отгоняя наваждение. Он медленно оделся, движения были вялыми, но осмысленными — как будто что-то внутри него тоже начинало просыпаться. Они молча вышли из кухни и направились в жилой отсек. Ки Хун чувствовал его ладонь в своей — теплую и живую. Они не смотрели друг на друга, но шагали рядом, в тишине, которая на этот раз не давила, а наоборот — успокаивала.