О дивный новый мир

Ки Хун помнил, как они уезжали от обломков — все дальше и дальше. В тот момент его охватило нервное возбуждение: усевшись на пассажирское сиденье, он не мог удержаться на месте. Обида и боль уступили место тревожному волнению — тому самому состоянию, когда что-то уже произошло или, возможно, только кажется, что произошло, но внутри все сжимается в ожидании подтверждения. Ки Хун то хватался за бардачок, открывал его и бессмысленно перебирал мусор внутри, то тянулся к рюкзаку, чтобы проверить, осталась ли вода. Он нервно откручивал крышку бутылки, но так и не мог заставить себя сделать ни глотка. Само нутро его требовало движения — хотелось бежать, добраться до пригорода Солт-Лейк-Сити как можно скорее, а оттуда — в Зеленые Земли. Чем быстрее, тем лучше. Ин Хо делал вид, что не замечает его состояния. Он без вопросов передавал Ки Хуну рюкзак, когда тот просил. Не злился, когда тот отвлекал его пустыми, ничего не значащими фразами. Не язвил, не раздражался — словом, вел себя так, будто все, что происходило с Ки Хуном, было нормой. Он ни единым жестом, ни фразой не дал понять, что хочет говорить об обломках и о том, что они там увидели — и за это Ки Хун был благодарен. Но Ин Хо больше не извинялся, не поднимал тему своей лжи — и это, напротив, отталкивало. Ки Хуну казалось, будто тому вдруг стало все равно. Он понимал, что в нем говорит обида, что это эмоции, которые со временем улягутся — возможно, они даже смогут поговорить. Но пока Ки Хун ничего не мог с этим поделать. Вместо этого он снова погружался в состояние нервной горячки — в который раз пытался занять руки хоть чем-то, пока они ехали до города. В этот раз они свернули в нужную сторону. Широкое шоссе постепенно сужалось, теряя четкость и уходя в сторону покосившихся строений, и вскоре вывело их в заброшенный пригород. Унылый, вымерший, с заросшими дворами, пустыми окнами и перекошенными вывесками, он, тем не менее, не производил такого гнетущего и мрачного впечатления, как предыдущее поселение. Но чем дальше они продвигались, тем больше менялось ощущение. Разруха отступала, уступая место совсем другому пейзажу. Дома были покоцаны временем, но уже стояли ровнее — с латаными крышами и аккуратными, пусть самодельными, ставнями. На одном из перекрестков Ки Хун заметил вывеску “Библиотека” — с обновленной, явно недавно покрашенной табличкой. Чуть дальше — облупленная, но живая школа, за которой на спортивной площадке копошились дети. На углу — лавка с хлебом, овощами и мешками чего-то похожего на зерно. Над дверью — колокол и выцветший плакат с надписью: “Мы держимся вместе”. Это подобие нормальной жизни ударило сильнее всего. Ки Хун цеплялся взглядом за осколки того, что когда-то было его жизнью — и на него внезапно накатила новая волна боли. После всего хаоса и пепелищ это место казалось почти ненастоящим, будто вырезанным из сна. Именно в таком пригороде он жил с семьей. И теперь этот пригород будто говорил ему: вот оно — то, что ты потерял и больше никогда не увидишь. Он передернул плечами, словно пытаясь стряхнуть с себя это чувство. В глазах защипало, в носу закололо. Ки Хун заморгал, изо всех сил стараясь держать себя в руках. Он почувствовал взгляд Ин Хо на своем лице и медленно повернулся к нему. Тот оторвал одну руку от руля и протянул её вперед — будто хотел тронуть его за плечо, в попытке утешить. Но ладонь замерла в воздухе, так и не коснувшись. Будто он сам не знал, имеет ли теперь право прикасаться к Ки Хуну. Ки Хун застыл, колеблясь, но потом, сдавшись, едва заметно кивнул. Он вдруг остро почувствовал, как нуждается в человеческом тепле. И пусть обида по-прежнему точила его, боль сковывала грудь, а подозрения и стена лжи больше не позволяли по-настоящему доверять человеку рядом — Ки Хун, как изголодавшийся, прильнул к этой руке, опустившейся на его плечо. На миг он закрыл глаза и, почти неосознанно, потерся щекой о тыльную сторону ладони Ин Хо. Ин Хо ничего не сказал на это — только выдохнул и несмело улыбнулся. И Ки Хун, к своему удивлению, вдруг почувствовал, как внутри становится чуть легче. Они добрались до ближайшего мотеля, и едва успели подъехать к импровизированной стоянке, как машина, странно крякнув, внезапно заглохла. Ки Хун непонимающе опустил окно и выглянул из него, пытаясь понять, что произошло. — Ну, приехали, — как-то обреченно сказал Ин Хо. — Теперь нам снова придется идти на своих двоих. Ки Хун недоверчиво покачал головой, а затем, прочистив горло, спросил: — Мы не сможем её починить? Ин Хо только пожал плечами: — Я не знаю. Надо будет покопаться. Но в любом случае нам понадобится помощь, а я не уверен, что в этом вообще есть смысл. Путь отсюда до Зеленых Земель — это пустоши и леса. Дорог почти нет, поселений тоже. Там проще идти пешком. Ки Хун молча кивнул. Они выбрались из машины, забрали лишь самое необходимое — решив, что остальное разберут завтра, — и направились к старому деревянному зданию. Мотель был двухэтажным, и возраст чувствовался в каждой доске — но внутри царил удивительный уют. Фасад, хоть и выгоревший на солнце, был аккуратно подкрашен; крыльцо подметено, а у входа — два горшка с суховатыми, но живыми растениями. Деревянные перила — крепкие, хоть и потертые, ступени не скрипели. В окнах виднелись занавески из плотной ткани, чистые, аккуратно задернутые. У входа висела табличка "Комнаты / Чисто и тихо", а сбоку под навесом — стол с парой самодельных стульев. Все простое, но сделанное с заботой. В воздухе витал слабый запах дерева и чего-то печеного. Внутри мотель оказался таким же, как и снаружи — старым, но чистым и почти домашним. Заплатив несколько крышек на небольшой стойке у входа, они направились в свое временное пристанище. Комната была небольшой: две узкие кровати с выстиранным, выцветшим бельем, деревянный стол у окна — на нем глиняный кувшин с водой и пара кружек. На стене — потертый коврик с незамысловатым орнаментом, под ногами — старый половик. Ки Хун остановился на пороге. Несколько секунд он просто молча осматривал комнату, словно пытаясь понять, что здесь не так — или, наоборот, чересчур правильно. Затем, не сказав ни слова, он прошел к кровати у окна, поставил рядом рюкзак и, не раздеваясь, сел на край. Он перевел взгляд на кровать рядом, а потом — на Ин Хо. И только сейчас понял: впервые за долгое время они будут спать раздельно. Ин Хо, словно уловив незаданный вопрос, на секунду замялся. Он сбросил вещи с плеча и, будто оправдываясь, тихо произнес: — Я… не знал, могу ли я... Он не закончил. Фраза повисла между ними — недосказанная, неловкая. Ки Хун ничего не ответил на это. Просто неопределенно мотнул головой, не говоря ни "да", ни "нет". В такой же тишине они поужинали — теплыми лепешками в небольшой лавке неподалеку. А затем, не обмениваясь словами, разошлись по своим кроватям. А на утро Ки Хуна накрыла апатия. Он не знал, что произошло за ночь. Но когда открыл глаза от слепящего солнца, лучи которого пробивались сквозь пыльное окно и падали прямо на лицо, первой мыслью было — снова закрыть их. Повернуться на другой бок и провалиться обратно в сон. Ки Хун попытался: поворочался, натянул одеяло повыше, зажмурился, но сон не возвращался. И тогда он просто замер, уставившись в пустоту. Тяжесть и усталость навалились сразу, будто кто-то сбросил на него груз. И он, впервые за долгое время, ясно понял: он не хочет и не может встать. Казалось, все горе мира осело у него на плечах, и он больше не в силах нести эту ношу. Ин Хо, проснувшись, попытался его расшевелить — звал на завтрак, мягко трогал за плечо. Но Ки Хун лишь отмахнулся от него, с головой зарывшись под одеяло. Ему не хотелось ни есть, ни пить — только лежать, погружаясь в вязкое марево собственных чувств. Он просто лежал. Смотрел то в стену, то в потолок, а в голове непрерывно крутились мысли. Ему то казалось, что Ка Ен и Ын Джи точно мертвы, и где-то там, в том страшном месте, лежат их обгоревшие тела. А потом снова всплывало: а если все-таки нет? А если они где-то ждут его, и он должен двигаться дальше? Следом приходило чувство полной бессмысленности. Будто он — слепой котенок, тычущийся по углам, не способный нащупать выход. Мысли перескакивали с семьи на Ин Хо. На обиду и предательство, на злость и отчуждение, которое появилось между ними. И тут же — на острое, разъедающее чувство, что он не сможет без него. Стоило только представить, что Ин Хо исчезнет, уйдет из его жизни — и его накрывала волна паники. Он метался внутри, стенал, спорил сам с собой, разрывался между логикой и эмоциями, а внешне просто лежал, уставившись то в стену, то в потолок. Ин Хо сначала лишь молча наблюдал. Он оставлял на прикроватной тумбочке еду и воду, время от времени тихо спрашивал, нужно ли что-то. Но, как правило, не дожидаясь ответа, просто выходил из комнаты — словно не мог выносить то, в каком состоянии находился Ки Хун. Однажды вечером он попытался пошутить — мол, Ки Хуну стоило бы хоть раз сходить в ванную, а то в комнате скоро дышать будет нечем. Но, наткнувшись на его пустой, безжизненный взгляд, осекся на середине фразы. Выдохнув, он просто сел на соседнюю кровать, так же бессмысленно смотря в пустоту. Ки Хун не знал, сколько прошло времени. Он то проваливался в сон, то снова просыпался — без ощущения дня или ночи. Погруженный в себя, он едва ли был способен совершать простые действия. Иногда машинально жевал еду, принесенную Ин Хо, не чувствуя вкуса. Иногда умывался. Пил воду. Снова засыпал. Но внутри — метался, продолжая борьбу с самим собой. На исходе третьего дня он вдруг ощутил, что хочет выйти наружу. Приняв душ и переодевшись в свежую одежду, Ки Хун решил просто немного пройтись — сменить обстановку, отвлечься, не думая ни о чем. Но стоило ему открыть дверь, как он наткнулся на пороге на Ин Хо. Тот заметно приободрился, увидев Ки Хуна на ногах и с надеждой спросил: — Пойдем вместе? Но в ответ получил лишь решительный, молчаливый взгляд. Этого было достаточно. Ин Хо сразу же сник, опустил глаза и тихо отступил в сторону, молча пропуская Ки Хуна. Стоило выйти на улицу — и Ки Хун почувствовал, будто снова живет. Он вдохнул полной грудью — медленно, глубоко — и почувствовал, как свежий воздух наполняет легкие, проникает в каждую клетку. Ветер был прохладным, с пылью и запахом сухой травы, и это ощущение — простое, но настоящее — вдруг словно вернуло его в тело. Ноги, словно до этого онемевшие, налились тяжестью и силой. Ки Хун сделал шаг вперед, чувствуя, как ботинки приятно утопают в гравии, как под подошвами хрустит каменная крошка. Он не знал, куда идет. И все же шел — просто вперед, не разбирая дороги, позволяя ногам вести себя сами. Городок вокруг жил — не так, как в Филли, Бартертауне или Лас-Вегасе. Здесь было тише и спокойнее: без криков, хаоса и навязчивой торговли. Жизнь текла неторопливо и размеренно, как ручей между камней. На крыльце одного из домов пожилой мужчина чинил старый велосипед, ритмично наматывая проволоку на спицы. Чуть дальше женщина в блеклом фартуке мела у входа в лавку. Из открытого гаража доносился стук молотка и легкий запах машинного масла. Люди проходили мимо — кто-то кивал, кто-то просто бросал короткий взгляд — без враждебности и без особого интереса. Ки Хун заметил, как в одном из открытых дворов играли дети. Кто-то рисовал мелом на потрескавшемся асфальте, кто-то катил старую покрышку, хохоча, кто-то гонялся за другом, визжа от восторга. Простая, повседневная детская суета — беззаботная, как будто вокруг не существовало ни войны, ни разрухи, ни бед. Он вдруг замер, уставившись на эту картину. Что-то внутри болезненно дернулось. В груди, будто из ниоткуда, поднялось воспоминание: Ка Ен, босоногая, в летнем зеленом платьице, бежит к нему по двору, раскинув руки. Как она хохотала, когда он подбрасывал её вверх. Как пахли её волосы — солнцем и яблоками. Как её тонкие ладошки обнимали его за шею, цепко, будто она никогда не отпустит. К горлу подступил комок. Он медленно опустил взгляд, пытаясь проглотить воспоминание — но оно не уходило. Оно грело и ранило одновременно. Он снова подумал: возможно, он больше никогда её не увидит. Что его светлая, любимая Ка Ен — та, что бежала к нему с раскинутыми руками, — может быть захоронена где-то среди тех обломков. Ки Хун представил её — испуганную, одинокую — будто она и правда была там, в том проклятом самолете. Дышать стало тяжело. Ки Хун попятился, словно оглушенный, и наткнулся спиной на проходившего мимо мужчину. Тот остановился, обеспокоенно спросил, все ли в порядке. Но Ки Хун не мог ответить. Он знал: стоит ему открыть рот — и он просто разрыдается. Жалко и беспомощно, на глазах у всех. Он отвернулся и быстро пошел прочь, не разбирая дороги. Мысли гнали его прочь — от детских голосов, от звуков, от воспоминаний, выворачивающих его изнутри. Ки Хун не знал, куда идет, пока не увидел выцветшую вывеску над низким зданием с покосившейся дверью: "Бар. Открыто." Вот оно, подумал он. Здесь можно забыться. Ки Хун толкнул дверь, и та со скрипом поддалась. Внутри было темно и прохладно: воздух пах дымом и спиртом, несколько человек сидели у стойки, кто-то тихо переговаривался за дальним столиком. Бар был не столько старым, сколько уставшим — как и все вокруг. Ки Хун подошел к стойке, оперся на неё локтями, будто это помогало ему держаться. Порывшись в кармане, нащупал несколько крышек — достаточно, чтобы купить себе пару стаканов. Он положил их на стойку и, не поднимая взгляда, хрипло сказал: — Что-нибудь покрепче. Бармен кивнул, не задавая лишних вопросов, и налил мутноватую жидкость в тяжелый стакан. Ки Хун взял его обеими руками и выпил залпом. Горло тут же обожгло, желудок скрутило, но он лишь моргнул, не поморщившись. Просто поставил стакан обратно и кивнул, прося повторить. Он пил молча, глядя в одну точку. Только после третьего стакана начал чувствовать, как мысли становятся тише. Ему не стало легче — но будто все, что гремело и рвалось внутри, теперь звучало из-за толстой стены. Мысли оставались занозами — но спиртное обволакивало их, приглушало. Ки Хун опустил голову, закрыл глаза. Ему хотелось исчезнуть — чтобы этот комок эмоций наконец отпустил, чтобы можно было просто дышать. И стакан снова наполнился. Он просидел в баре до самого закрытия — методично напиваясь, будто ставя перед собой цель: перестать чувствовать хоть что-то, кроме заторможенного, теплого онемения. Он пил, пока все внутри не стихло. Когда бар окончательно опустел, а бармен начал бросать в его сторону слишком красноречивые взгляды, явно намекая, что пора, Ки Хун, не споря, расплатился за последний стакан и вышел на улицу. Ночной воздух был прохладным. Ноги были ватными, но в голове стояла приятная пустота. Ки Хун пошатывался, едва переставляя ноги, но все же дошел до мотеля — на автопилоте, не оглядываясь, не думая и не чувствуя. Открыв дверь комнаты, он на секунду замер в проеме. Ин Хо сидел на кровати, уставившись в пол. Услышав скрип двери, он тут же вскочил. — Где ты был? — спросил резко, но голос его дрогнул — не от злости, а от тревоги. Ки Хун только отмахнулся, как от надоедливой мухи. Глаза у него были красные, дыхание неровное, с запахом алкоголя. — Не сейчас, — выдохнул он и, не глядя на Ин Хо, прошел мимо, почти падая на свою кровать. Он не стал ни раздеваться, ни укрываться — просто лег, как был, и отвернулся. Ин Хо еще стоял несколько секунд, будто надеясь, что Ки Хун все же что-то скажет. Но тот молчал. И тишина снова вернулась в комнату. Это повторилось и на следующий день. И на следующий. И на еще один. Ки Хун просыпался поздно, лежал, не двигаясь, уставившись в потолок, как будто надеялся, что на нем появится ответ. Он не говорил. Почти не ел. Молча брел в тот же самый бар, пил до одурения, возвращался — и, не слушая, сразу прерывал попытки Ин Хо заговорить. А потом снова падал в постель, не раздеваясь, и проваливался в тяжелый, беспокойный сон. Он не знал, когда сможет двигаться дальше. И — все чаще — не был уверен, хочет ли этого вообще. Оцепенение, в котором он находился, все больше захватывало его. Это была не просто усталость — это была вялость души, серая, липкая, затягивающая. Словно он окончательно сдался. Ки Хун мысленно похоронил свою семью — не потому, что верил в их смерть, а потому, что не мог больше жить в ожидании. И шаг за шагом скатывался в темную, глухую яму безразличия. Никакая сила не тянула его наверх. Никакое чувство не напоминало, зачем он начал этот путь. И в какой-то момент Ки Хун поймал себя на том, что больше ничего не ждет. Ин Хо терпеливо сносил все. Он приносил Ки Хуну воду и еду, снимал с него куртку, когда тот возвращался, едва держась на ногах. Гладил по голове, когда его выворачивало в ванной. Не злился, не повышал голос, не упрекал — просто терпел. Но, видимо, всякому терпению приходит конец. И Ин Хо не стал исключением. Все было, как и прежде: Ки Хун вернулся ближе к полуночи, пошатываясь, с тяжелой головой, ощущая как от него тянуло дешевым алкоголем. Ин Хо сидел на своей кровати, спиной к двери. Пьяное сознание Ки Хуна уловило: тот даже не повернул головы. И это — неожиданно — кольнуло больнее, чем следовало. Он молча прошел к своей койке, опустился на край и начал неуклюже стягивать с себя ботинки. — Сколько это еще будет продолжаться? — раздался за спиной глухой голос. Ки Хун фыркнул, не оборачиваясь: — Не начинай. — Нет, — резко ответил Ин Хо. Ки Хун услышал, как тот встал, и, подняв голову, увидел, как его фигура выросла перед ним, заполняя все пространство. — Я не могу больше смотреть, как ты каждый день напиваешься до беспамятства! — голос Ин Хо звучал хрипло, но твердо, как у человека, который слишком долго сдерживался. Ки Хун криво усмехнулся, глядя ему прямо в лицо: — Ну так не смотри, если не можешь. Тебя никто не заставляет. — Правда? — Ин Хо шагнул ближе, его тень легла на Ки Хуна. Голос стал ниже, напряженнее, и Ки Хун неожиданно почувствовал, как по спине побежали мурашки. На миг перед ним снова стоял тот Ин Хо — человек, с которым он начал путь: хладнокровный, уверенный, опасный. Ки Хун машинально съежился, но тут же поймал себя на этом. Злость накатила волной. Он не собирался больше отступать, не собирался снова чувствовать себя слабым и подавленным рядом с этим человеком, каким бы Ин Хо не был — тогда или сейчас. — Правда, — повторил он уже спокойнее, но жестко. — Тебя здесь никто не держит. Ин Хо отшатнулся, словно от пощечины. Его лицо на миг болезненно перекосилось, и Ки Хун даже на секунду почувствовал острое желание извиниться. Но он не остановился — слишком много накопилось. Его несло: обида, боль, усталость — все прорвалось наружу, как вода через трещину в плотине. — Если бы ты не врал с самого начала, — голос Ки Хуна стал тише, но в нем звенела угроза, — тогда, может, и не пришлось бы тебе терпеть. Правда? Ин Хо застыл. В его лице перемешались злость и горечь. — Я пытался тебе помочь! Я делал все, что мог! А ты просто опустил руки! Плюнул на все и пошел ко дну! Ки Хун резко поднялся с кровати, теперь они стояли на одном уровне — лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки. — Да потому что я, может быть, все уже потерял! Все, Ин Хо! — голос его срывался, словно задыхался от собственных слов. — Там, среди этих останков, может быть моя семья! А ты хочешь, чтобы я просто проглотил это и пошел дальше, как будто ничего не случилось? И ты... ты знал. Ты знал и молчал, что там! Утаивал! Воздух в комнате стал густым и тяжелым. Их дыхание было частым, порывистым, как будто они оба пробежали марафон. Ин Хо, не выдержав взгляда, опустил голову первым. Его плечи поникли, будто этот разговор вышиб из него последние силы. Но он ничего не сказал. Комната вновь погрузилась в молчание — не то мертвое и глухое, что преследовало их последние дни, а иное: наполненное напряжением, которое ни один из них не осмеливался разрезать словами. Ки Хун лежал, повернувшись лицом к кровати Ин Хо. Тот тоже лежал — на боку, спиной к нему. Его поза казалась напряженной, словно он сдерживал в себе эмоции, прятавшиеся под кожей. Ки Хун смотрел на него и знал: Ин Хо не спит — так же, как и он сам. Сон не приходил. Мысли не отпускали, но и не рвались наружу. Они застряли где-то внутри, глухие, колючие. И когда тишина, наконец, стала почти невыносимой, Ин Хо внезапно заговорил — ровно, спокойно, будто он что-то для себя решил. — Я могу уйти завтра. Если тебе тяжело рядом со мной, если это поможет тебе двигаться дальше... Эти слова повисли в воздухе, как что-то безвозвратное. Ки Хун вдохнул — и тут же споткнулся на этом вдохе, не справившись с ним. В груди резко сжалось, будто кто-то стиснул его сердце. Он смотрел в спину Ин Хо и чувствовал, как его очертания будто тают, становятся прозрачными, исчезают — словно вот-вот он протянет руку, и Ин Хо больше не будет. Ки Хун представил, как утром проснется в пустой комнате, без тихого дыхания рядом, без присутствия, которое, несмотря на боль, все же было его якорем. И его захлестнул страх. Не тревога, не обида, не сожаление — а настоящий страх потери, тот, что наступает, когда понимаешь: еще шаг — и будет поздно. Он шевельнулся, будто его подбросило, вцепился в простыню и, почти выдавив из себя, сказал: — Я не хочу, чтобы ты уходил. Ин Хо не ответил сразу. Он медленно перевернулся, приподнялся на локтях и посмотрел Ки Хуну в лицо. В его взгляде не было победы, не было облегчения — только усталость и тихая, болезненная решимость. — Ты захочешь, — сказал он негромко, почти шепотом. — Поверь мне, Ки Хун. Ки Хун покачал головой — медленно, с усилием, будто сам себе не до конца верил в то, что сейчас скажет. — Нет, не захочу. Я могу злиться, могу обижаться, но... — он замолчал, сглотнув, и только после паузы, едва слышно, договорил: — Я не смогу без тебя. Эти слова, обнаженные и горькие, дались ему тяжелее, чем он ожидал. Казалось, они прорывали в нем какую-то внутреннюю защиту, которую он так старательно выстраивал все эти дни. Ин Хо посмотрел на него с грустью, в которой было и понимание, и принятие, и что-то еще — как будто он понимал что-то, что Ки Хуну было пока недоступно. Он едва заметно улыбнулся — печально, почти с нежностью — и молча опустился обратно на спину, глядя в потолок. Ки Хун смотрел на него — на знакомый, так хорошо изученный профиль, на линию скул, на изгиб губ, и чувствовал, как между ними снова возникает нечто хрупкое. Связь, которую он уже почти похоронил, словно оживала, медленно и робко, пробиваясь сквозь груды обид, боли и молчания. Он пододвинулся ближе к краю своей кровати, освобождая место, и тихо позвал: — Ин Хо. Тот вопросительно посмотрел на него. В ответ Ки Хун, не отводя взгляда, спокойно, но с легкой дрожью в голосе, произнес: — Обними меня. Ин Хо замер. Его глаза зацепились за взгляд Ки Хуна — долго, пристально, будто он пытался прочитать, не показалось ли ему. Ки Хун ободряюще улыбнулся, еще больше отодвигаясь назад и похлопал ладонью по освободившемуся месту рядом с собой: — Иди сюда. Колебание на лице Ин Хо стало почти осязаемым — как будто в нем шла беззвучная внутренняя борьба. Но в какой-то момент что-то в нем дрогнуло, смягчилось, и он, как будто сдавшись, медленно кивнул. Встав с кровати, Ин Хо тихо подошел, опустился рядом и, почти неловко, осторожно прижался к Ки Хуну. Тот, не колеблясь, закинул на него руку, потом ногу, будто стремился обнять сразу всем телом — жадно, упрямо, не отпуская. Он уткнулся лбом в его ключицу, почти невесомо касаясь губами кожи. Ин Хо крепко обнял его в ответ, прижимая к себе, и тихо, бережно поцеловал куда-то в макушку. Ки Хун выдохнул и, закрывая глаза, почувствовал себя снова дома. Ссора и последующее, пусть и не до конца состоявшееся примирение с Ин Хо, если и не вдохнули в Ки Хуна новую жизнь, то, по крайней мере, помогли ему очнуться — выйти из мутного тумана, в котором он плыл все эти дни. Пить больше не хотелось. И хотя мысль о том, чтобы двигаться дальше, по-прежнему давалась с трудом, он хотя бы перестал лежать сутками в постели, не в силах подняться, а потом заползать в ближайший бар, чтобы заглушить себя алкоголем до беспамятства. Он стал много ходить. Часто — без цели, просто чтобы почувствовать под ногами землю. Ки Хун брел по улицам и думал, прокручивая в голове лица, голоса, воспоминания. Мысли, сперва рваные, хаотичные, будто оборванные на полуслове, постепенно начинали складываться во что-то цельное. Ки Хун понимал: то, что с ним происходило, — это не только горе. Это не просто безысходность. Это был парализующий, липкий страх — что правда окажется невыносимой. Что он действительно уже все потерял. Что весь путь, который он прошел и который предстоял, не принесет облегчения, а лишь подтвердит худшее — он остался совсем один. Но за страхом, как будто из пепла, рождалась другая мысль. Простая и упрямая. Неотступная. Он не сможет жить дальше, если опустит сейчас руки и не доберется до правды. Не сможет спать, есть, дышать, если будет вечно висеть в этом подвешенном состоянии между "они мертвы" и "есть шанс". Надежда — как бы он её ни проклинал — жила в нем. И если он сдастся сейчас, даст отчаянию одержать верх, она погибнет. А вместе с ней и он сам. Постепенно это ощущение крепло. Оно не пришло внезапно — оно вызревало, день за днем, как новая кожа, затягивающая ожог. Его дни были похожи один на другой, как близнецы: он просыпался, завтракал с Ин Хо, коротко, почти буднично перекидываясь фразами. Они оба избегали острых тем — без слов договорившись, что так будет легче. Затем он выходил: снова идти, снова думать. И каждый вечер он чувствовал, что возвращается другим — не сильнее, не спокойнее, но с более ясной головой. И в какой-то момент Ки Хун точно знал: он пойдет дальше и доберется до Зеленых Земель. Он не позволит себе умереть в неведении — и не даст своей надежде сгореть без боя. Это решение окончательно оформилось внезапно. Он просто шел, смотрел на прохожих — и в какой-то момент замер. Решение пришло резко, как удар — физически ощутимое желание: вернуться, собрать вещи и двинуться в путь. Немедленно. Он развернулся посреди улицы и быстрым шагом направился в сторону мотеля. Ин Хо в комнате не оказалось. Ки Хун сел на край кровати, сложив руки на коленях, и стал ждать. Но минуты тянулись, а Ин Хо не возвращался. Нетерпение поднималось, как вода — и в какой-то момент Ки Хун вскочил, начал расхаживать из угла в угол, не в силах усидеть на месте. Его снова охватило нервное возбуждение — но теперь в нем не было ни боли, ни паники. Это было другое: почти радостное волнение, как в детстве, когда он не мог дождаться, чтобы распаковать подарки рождественским утром. Ин Хо вернулся спустя добрых полчаса. Ки Хун бросился к нему с порога: — Я хочу идти дальше. Когда выдвигаемся? Ин Хо застыл, глядя на него с выражением, в котором путались недоверие, тревога и что-то похожее на страх. Не говоря ни слова, он мягко отстранил Ки Хуна в сторону, закрыл за собой дверь и медленно, с тяжелым вздохом, будто старик, грузно опустился на кровать. Он посмотрел на Ки Хуна снова — серьезно, прямо. — Прежде чем мы двинемся дальше… — сказал он, тихо, но твердо. — Я хочу с тобой поговорить. А потом ты сам решишь, готов ли ты идти со мной.