О дивный новый мир

Наблюдать, как Ки Хун медленно разваливается на части, было мучительно. С каждым днем Ин Хо все острее ощущал бессилие — глухое, удушающее, словно он стоял посреди горящего дома и не знал, чем тушить огонь. Он не понимал, что стало спусковым крючком. Может, дело было в обломках и цифрах на хвосте. А может — в его собственном молчании. С того дня, как они прибыли в пригород Солт-Лейк-Сити, Ки Хун будто ушел под воду — и сколько бы Ин Хо ни тянул его за руку, тот только тонул глубже. Ин Хо терпел. Кормил его, держал за плечи, когда того рвало в ванной. Приносил воду, пытался говорить — подбирал слова, надеясь, что хоть одно окажется нужным. Он злился, но не на Ки Хуна, а на себя. За то, что не сказал правду раньше. За то, что испугался. За то, что позволил всему этому дойти до точки, где не осталось другого выхода, кроме как просто ждать и смотреть, как человек, который жил где-то под сердцем, медленно исчезает. Ин Хо часто задавался вопросом: осталось ли между ними хоть что-то? И было ли вообще — хоть что-то, за что стоило бороться? Он понимал: в нем говорит усталое и вязкое отчаяние. Ему все чаще казалось, что Ки Хун уже выскользнул из его рук — что еще день, два, и его не станет. И в этом, как бы он ни старался отрицать, виноват был только он сам. Но иногда, в самые тихие ночи, он видел, как Ки Хун — пьяный, растерянный и обмякший от усталости — тянулся к нему в темноте. Слышал, как, засыпая, тот бормотал: "Останься". И он оставался. Ждал и присматривал. Забирал у судьбы еще одну ночь, и чувствовал себя вором, крадущим то, что, возможно, никогда не принадлежало ему. Когда они только познакомились лично, Ин Хо подумал, что это будет одно из обычных заданий, таких, как прежде: довести, если потребуется — применить силу, сдать и вернуться обратно. Осталось совсем немного — пара-тройка таких выходов, и он, наконец, будет свободен. Ин Хо никогда не видел в своих подопечных людей. Просто имена в списке. Они были обездоленные, сломленные и нуждающиеся. Иногда интересные, но ничего примечательного. Их надо было сопроводить — туда, куда прикажут. Если не пойдут сами — дотащить силой. Все просто. Механика. Но Ки Хун умел удивлять. Он не хватался за протянутую помощь, как изголодавшееся животное за кость. Боялся, но не лебезил и не просил. И этим — бесил Ин Хо до чертиков. В первые дни совместного пути ему всерьез приходилось сдерживаться, чтобы не придушить этого упрямого ублюдка. Ки Хуна было слишком много: он задавал вопросы, пытался понимать, лез туда, куда его не звали. И, что хуже всего — упорно цеплялся за какую-то мораль. Ин Хо до сих пор помнил свою усмешку, когда тот с ужасом отшатнулся после поединка — после того, как он сломал шею бедолаге на ринге. Ки Хун тогда смотрел на него, будто впервые понял, с кем имеет дело. Словно впервые осознал, в каком мире они теперь живут. Действительно, принцесса. Подослать к Ки Хуну пару головорезов в тот вечер было гениальной идеей. Быстрой, чистой, почти элегантной. Напуганный, загнанный, сбитый с толку — он сам пришел в руки Ин Хо. Тот искренне считал, что все окажется куда сложнее: придется ломать, преследовать, убеждать, действовать грязно. Но Ки Хуну хватило всего одного разговора и немного информации. В итоге он сам схватился за цепь, не осознавая, что спасительный канат, за который он вцепился обеими руками, должен стать удавкой на его шее. Как же Ин Хо тогда ошибался — потому что в тот момент капкан захлопнулся вовсе не на Ки Хуне, а на нем самом. Он не знал точно, что стало тем самым поворотным моментом — возможно, то, как Ки Хун, к его удивлению, не растерялся, когда Ин Хо его продал. Весь тот эпизод стал результатом редкого для Ин Хо порыва, случайного всплеска того, что он впоследствии называл стратегическим просчетом: он хотел просто проучить, напугать, сбить спесь, дать почувствовать беспомощность — а потом, в последний момент, вытащить. Все должно было пройти тихо, быстро, без последствий. Да, за потерю Ки Хуна ему бы, несомненно, свернули шею, но тогда казалось, что он держит ситуацию под контролем. Однако Ки Хун повел себя совсем не так, как он рассчитывал. Он не опустил голову, не стал молить о помощи, не сдался. Он смотрел в лицо своему страху, бился и защищал себя. Когда он впервые наставил на него ружье, Ин Хо на мгновение всерьез поверил, что Ки Хун может выстрелить. В его глазах не было ни страха, ни боли — только жгучая, несдержанная ярость, такая чистая и прямая, что казалась почти физически ощутимой. Но Ки Хун не выстрелил. И именно тогда — позже, уже задним числом — Ин Хо понял: тот человек, которого он считал слабым, оказался куда более человечным, чем он сам когда-либо был. Ки Хун боролся — не просто за жизнь, а за то, чтобы остаться собой, сохранить в себе что-то важное, что-то уцелевшее: принципы, память, человечность. Все то, от чего сам Ин Хо давным-давно избавился — как от отмершей части себя, которую уже невозможно было спасти. Это притягивало и завораживало. Вызывало непреодолимое желание заглянуть в голову Ки Хуна, разложить все по полочкам — так, как было бы удобно и выгодно самому Ин Хо. И он продолжал наблюдать. Как и теперь, спустя бессчетное количество дней — только уже не за тем, как Ки Хун сражается, а за тем, как он медленно гаснет. Ки Хун все время бродил по городу: сначала — трезвый, с упрямо сжатой линией губ; потом — с покачивающейся походкой и затуманенным взглядом, одурманенный выпивкой. Ин Хо видел, как тот плелся по улицам, ссутулившись, будто нес на плечах не просто усталость, а всю тяжесть мира. Иногда он замирал на перекрестке, уставившись в одну точку, словно забывал, кто он и куда идет. В такие моменты у Ин Хо внутри все сжималось — хотелось встряхнуть Ки Хуна, закричать, влепить пощечину, заставить очнуться. Но он этого не делал. Только шел следом — на расстоянии, как молчаливый цербер, охраняющий остатки чего-то, что, возможно, уже не подлежит спасению. Он ждал, пока Ки Хун дойдет до конца улицы, свернет к мотелю — и разворачивался первым, чтобы успеть вернуться в номер до него. Просто чтобы быть рядом, когда тот войдет: молча, с пустыми глазами, с запахом дешевой выпивки и горя. Ин Хо встречал его так, как встречают больного после тяжелого приступа — без упреков, только своим присутствием, готовый подставить плечо. Но каждый раз Ки Хун просто проходил мимо, игнорируя любые попытки заговорить. И Ин Хо оставалось только снова погружаться в тишину — тяжелую, звенящую, громче любого крика. Он чувствовал, как вина медленно, но неотвратимо захватывает его целиком, душа своей рукой за горло. Он много думал о том, как Ки Хуну — день за днем, шаг за шагом — удавалось подбираться все ближе. Как он проникал под кожу, оставляя после себя странное, гложущее ощущение. Сначала это было просто влечение, вперемешку с раздражением. Ин Хо твердил себе, что это ничего не значит — всего лишь реакция тела. Но потом он начал ловить себя на долгих взглядах, в которых уже не осталось и тени безразличия. Замечал, как раз за разом словно любуется — тем, как Ки Хун двигается, как поворачивает голову, как морщит лоб или закусывает губу, когда задумывается. Словно сознание пыталось сохранить каждую деталь — как нечто ценное. Когда они впервые поцеловались, Ин Хо был уверен, что утром Ки Хун исчезнет — соберет свои вещи и сбежит, испуганный его напором. Он был готов к этому, заранее прокручивая в голове, что будет делать. Но Ки Хун остался. Даже тогда, когда Ин Хо втянул его в опасную авантюру с рейдерами, хотя та явно шла вразрез с убеждениями Ки Хуна. А потом Ки Хун убил ради него. Нарушил свои принципы — не из-за отчаяния, не по принуждению, а потому что спасал его. Ин Хо помнил, как, метаясь в бреду, чувствовал чьи-то руки — теплые, надежные и успокаивающие. И именно это подтолкнуло его к осознанию: все зашло куда глубже, чем просто физическое влечение. Если бы он был романтическим героем, он, возможно, сказал бы, что в этот момент Ки Хун его покорил. Но Ин Хо не был героем — он был наемником, солдатом, который знал, как выполнять приказы и держать себя в руках. И он снова попытался спрятать это чувство подальше — за привычными подколками и провокациями, которые, тем не менее, стали переходить черту невинности. Но в Лас-Вегасе все, что он так долго подавлял, вырвалось наружу. Ки Хун тогда был особенно уязвим: растерянный, осторожный, но такой же сильный, тянущийся и живой. В нем было что-то такое, от чего невозможно было отвернуться — что-то теплое и настоящее. Ин Хо не смог устоять. А потом Ки Хун начал открываться. Не от страха, не потому что был вынужден, а потому что сам этого хотел. Слова, жесты, доверие — он протягивал их Ин Хо, как открытую ладонь. И в эти моменты Ин Хо буквально разрывало изнутри: совесть, которую он так долго не слышал, оживала, царапая, выворачивая и вызывая панику. Он твердил себе, что у него еще есть время. Что он все исправит, что найдет способ закончить задание, а потом — вытащить Ки Хуна. Повторял это как мантру, будто от одних слов могла исчезнуть сама суть происходящего. Но это не помогало. Потому что броня, к которой он привык, начала трескаться. А вместе с ней — его способность врать самому себе. Стук двери выдернул его из воспоминаний и вернул в настоящее. Ки Хун пришел, как всегда, ближе к полуночи — пустой и разбитый. Ин Хо, сидевший на кровати спиной к двери, услышал, как тот замер у порога. Поворачиваться не хотелось — сил видеть Ки Хуна в этом состоянии больше не оставалось. Казалось, стоит только встретиться с ним взглядом — и он сломается. Он ждал. Краем глаза он заметил, как Ки Хун тяжело опустился на соседнюю койку и начал неуклюже стягивать с себя ботинки. Ин Хо ощущал, что еще секунда — и он закричит. Мысль об этом была почти пугающей, и он поморщился. — Сколько это еще будет продолжаться? — не выдержал он. Голос прозвучал глухо и сдержанно. Ответ последовал сразу, с той самой раздражающей легкостью, в которой слышалась усталость: — Не начинай. Ин Хо выдохнул, пытаясь унять бурю внутри. — Нет, — сказал он и встал. — Я не могу больше смотреть, как ты каждый день напиваешься до беспамятства! Он стоял над ним, глядя сверху вниз, и впервые за долгое время чувствовал, как ярость проникает под кожу, разрастаясь по телу, как пламя. — Ну так не смотри, если не можешь. Тебя никто не заставляет, — бросил Ки Хун, не поднимая глаз. Ин Хо стиснул зубы. В этом ответе не было ни растерянности, ни уклончивости — только колючая, отстраненная жесткость, которая почему-то ранило куда глубже, чем он ожидал. Он шагнул ближе, не угрожая, а будто сами слова заставили его двигаться. Голос стал тише, но в нем зазвенел металл, тот самый, который они оба давно отвыкли слышать в его тоне. — Правда? Ки Хун вздрогнул, но не поднял головы. Ин Хо смотрел на него сверху вниз — и на миг перед ним был не мужчина, а хрупкий, потерянный ребенок, ищущий себя. Это ощущение сбивало с толку. Ки Хун поднял глаза. В его взгляде не было ни страха, ни слабости, лишь тяжелая, глубокая усталость и едва заметный надлом. — Правда, — повторил он спокойнее и жестче. — Тебя здесь никто не держит. Ин Хо отступил, словно его ударили в грудь. Слова, сказанные с такой нарочитой легкостью, больно отозвались внутри. Он сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, и почувствовал, как дрогнули мышцы лица. — Если бы ты не врал с самого начала… — продолжил Ки Хун уже тише, — может быть, и не пришлось бы все это терпеть. Правда? Ин Хо хотел возразить, но не смог: слова будто испарились, оставив только горечь и жгучее сожаление. — Я пытался тебе помочь! — вырвалось наконец. — Я делал все, что мог! А ты просто опустил руки! Плюнул на все и пошел ко дну! Ки Хун резко, почти вызывающе вскочил, и теперь они стояли напротив друг друга. — Да потому что я, может быть, все уже потерял! Все, Ин Хо! — голос его звенел, наполняя комнату. — Там, среди этих останков, может быть моя семья! А ты хочешь, чтобы я просто проглотил это и пошел дальше, как будто ничего не случилось? И ты... ты знал. Ты знал и молчал, что там! Утаивал! Они тяжело дышали. Выражение в глазах Ки Хуна, его поза — скованная страданием и усталостью — поразили Ин Хо, раздирая его на ошметки, и он первым опустил глаза. Стыд навалился на плечи, прибив его к земле, и все, чего он хотел в этот момент — забраться под одеяло и уставиться в стену, как это недавно делал сам Ки Хун. После ссоры они долго лежали в молчании. Ни один не спал — оба знали это. Ин Хо снова и снова прокручивал в голове их разговор, и с каждой мыслью проваливался все глубже в тягучее отчаяние и саморазрушение. Он чувствовал: это он, своими руками, медленно, неотвратимо душит Ки Хуна — ломает его, разрушает остатки веры и тащит туда, откуда нет пути назад. Он представил, что может ждать Ки Хуна, если они продолжат путь, если он продолжит вести его — и сердце сжалось, будто огромная лапа чудовища обхватила его изнутри. — Я могу уйти завтра. Если тебе тяжело рядом со мной, если это поможет тебе двигаться дальше... Слова прозвучали в тишине, разрезав её, как нож скользит по теплому маслу. Ин Хо сам не ожидал, что скажет это вслух: эти слова вырвались сами, словно не могли больше оставаться только в его голове. Ки Хун молчал, и в этой паузе Ин Хо чувствовал себя подсудимым, отчаянно жаждущим узнать свой приговор. Он был уверен: сейчас Ки Хун скажет "да" — это правда, так будет лучше. Но в ответ — ничего. До тех пор, пока Ки Хун, наконец, едва слышно не выдохнул: — Я не хочу, чтобы ты уходил. Ин Хо замер. Эти слова прозвучали как неожиданное и уязвимое признание, и эхом отозвались где-то внутри, в самом хрупком и незащищенном месте. Ему вдруг остро захотелось увидеть Ки Хуна — не просто услышать голос, а заглянуть ему в глаза, прочесть выражение лица. Он перевернулся и приподнялся, глядя на него. — Ты захочешь, — сказал он, пытаясь проглотить подступивший к горлу ком. — Поверь мне, Ки Хун. Тот покачал головой. — Нет, не захочу. Я могу злиться. Могу обижаться. Но… — он замолчал, на секунду закрыв глаза, как будто подбирал точные слова, — я не смогу без тебя. Ин Хо смотрел на него, чувствуя, как его заливает волна нежности и предательства, которого не отмыть никакими объяснениями. Он думал только об одном: как быстро все это — вся надежда, вся хрупкая привязанность, все, что они заново выстраивали сейчас, — разобьется о его собственную ложь. Он снова опустился на спину, прикрыл глаза, стараясь спрятаться в своих мыслях, когда услышал: — Ин Хо. Он вопросительно посмотрел на Ки Хуна. — Обними меня. Ин Хо будто снова почувствовал, как Ки Хун прижимается к нему — это знакомое тело, которое он знал почти наизусть, но словно забыл, как оно ощущается. Он не думал, что когда-нибудь еще получит возможность к нему прикоснуться. Ки Хун немного подвинулся и мягко похлопал по пустому месту рядом с собой. — Иди сюда. Он улыбнулся — и Ин Хо, поколебавшись, все же встал. Ноги словно не слушались, но он подошел, сделал два шага и опустился рядом. Ки Хун сразу прильнул к нему, и Ин Хо обнял его в ответ, прижимая к себе и зарываясь губами в волосы на макушке. Глухая и горькая тоска, которую он носил в себе все эти дни, поднималась изнутри, накрывая его с головой. Ки Хун был рядом, дышал, тянулся к нему — и все же Ин Хо ясно слышал, как где-то глубоко в комнате, почти неслышно, уже тикают часы, отсчитывая последние минуты до окончательного разрыва. Их ссора будто вдохнула в Ки Хуна жизнь. День за днем Ин Хо наблюдал, как тот медленно, но уверенно начинает выбираться из своей скорлупы. Он все так же пропадал на улицах с утра до позднего вечера, но от него больше не тянуло алкоголем, а движения становились собраннее и увереннее. Поначалу Ин Хо не верил в это затишье и продолжал следить за ним — на расстоянии, незаметно, как и раньше. Он ждал рецидива, опасался, что все сорвется в любой момент. Но этого не происходило. Наоборот — Ки Хун словно возрождался из пепла: сначала понемногу, осторожно, а потом все явственнее. Он начинал снова напоминать самого себя. В его взгляде все яснее проступала прежняя решимость — то самое упрямое нежелание сдаться, даже когда весь мир рушится вокруг. И в этой бескомпромиссной тяге идти до конца он вдруг напомнил Ин Хо его брата. Ин Хо часто думал о нем в эти дни. Проводя время в одиночестве — так же бесцельно бродя по залитым солнцем, тихим улицам пригорода, — он невольно возвращался к образу Джун Хо. Единственного человека, чье присутствие в этом новом мире когда-то значило для него больше, чем приказ или цель. Джун Хо был до боли похож на Ки Хуна — такой же упрямый и бескомпромиссный до наивности. Он верил в справедливость, в закон, в мораль, словно это по-прежнему что-то значило, как будто мир не рухнул, не выгорел, не обнажил свою суть. Даже когда оба уже знали, что новый порядок прогнил до основания, Джун Хо продолжал бороться — упрямо, без страха, с той самой верой, которая одновременно раздражала и вызывала зависть: как будто одной решимости было достаточно, чтобы все исправить и всех спасти. Ин Хо хорошо помнил, каким его брат был в последние месяцы их общения: сдержанным, внимательным, ищущим правду, задающим вопросы. Он не кричал и не упрекал, когда узнал, чем занимается Ин Хо. Просто оставался рядом, молча и без осуждения, но с таким выражением в глазах, от которого Ин Хо хотелось отвернуться. А потом он выскользнул из рук Ин Хо — так, как сейчас мог выскользнуть Ки Хун, поглощенный системой, которую Ин Хо знал слишком хорошо. Ин Хо тогда думал, что поступает правильно. Что, став наемником, обеспечит им обоим выживание, ресурсы и безопасность. Он даже не сразу понял, насколько ошибался — в этом мире наемники не имели права на слабость, а его слабостью был Джун Хо. Со временем образ брата поблек — стерся, как на старой фотографии. В памяти остались лишь обрывки: черты лица, смутный силуэт, отдельные фразы, интонации, в которых он уже не был уверен. Ин Хо не знал, смог ли он вспомнить их точно — или он просто выдумывал их заново. Но рана под ребрами, которую оставил Джун Хо, зудела, жгла и не давала покоя. И когда в его жизни появился Ки Хун — живой, упрямый, настоящий — Ин Хо начал ловить себя на том, что эта зияющая брешь будто бы ненадолго затягивается, и в нем больше не было той всепоглощающей пустоты, что мучила его столько лет. Но, как и в случае с Джун Хо, все, к чему Ин Хо прикасался — даже с самыми искренними намерениями, — он в итоге разрушал и терял. Пусть даже и пытался отсрочить это как можно дольше. Одним из вечеров, когда сумерки уже опустились на землю, сгущаясь в кронах деревьев и ложась мягкой тенью на фасады домов, Ин Хо и Ки Хун почти одновременно вернулись к мотелю, случайно столкнувшись у входа. Ки Хун был на удивление спокоен — с тем светом в глазах, которого Ин Хо не видел в нем уже много дней. Он сказал что-то простое, незначительное, — и, перекинувшись парой фраз, они вместе начали подниматься по лестнице. И именно тогда Ин Хо вдруг замер, задержав шаг и всматриваясь в лицо Ки Хуна. В нем действительно что-то изменилось — глубоко, окончательно и необратимо. В неторопливой улыбке, в мягкости движений, в чуть нахмуренных, но уже не потерянных глазах. В его взгляде теперь была твердость и ясность, никакого тумана, только решимость идти до конца. И Ин Хо вдруг понял то, чего Ки Хун, быть может, еще не осознавал сам: он снова встал на ноги. Он был готов двигаться дальше и пройти остаток пути. И теперь это стало вопросом времени — дня, может, двух — прежде чем он сам подойдет к Ин Хо и скажет, что пора выдвигаться. Ин Хо сглотнул и, поймав на себе внимательный взгляд Ки Хуна, просто покачал головой и вымученно улыбнулся. Он не мог сказать ни слова — боялся, что голос предаст его. Той ночью, лежа на своей кровати в полумраке, он смотрел на силуэт Ки Хуна на соседней койке. Тот дышал ровно и спокойно, будто впервые за долгое время позволил себе по-настоящему отдохнуть. Ин Хо наблюдал за ним, как будто хотел запомнить каждый изгиб, каждую тень на его лице, и чувствовал, как в нем поднимается то самое чувство, от которого он столько раз пытался спрятаться: страх. Он знал: скоро придется рассказать все — без утайки, без ложных обнадеживаний и недомолвок. Правда висела над ними, как дамоклов меч. И если Ки Хун узнает её не от него, если услышит чужими словами... тогда Ин Хо потеряет его. Безвозвратно. Но если он расскажет сам… Ин Хо зажмурился и передернул плечами, словно пытался вытеснить из головы образ — лицо Ки Хуна, искаженное болью и предательством. Он боялся не гнева. Он боялся разочарования, взгляда, в котором навсегда угаснет тепло и доверие. Но где-то в глубине — робкой, почти детской частью себя — он надеялся. Надеялся, что Ки Хун поймет. Что его большое израненное, но по-прежнему живое сердце найдет в себе силы не отвернуться. Что он позволит ему остаться и быть рядом. И, может быть, Ин Хо сумеет — пусть не сразу, пусть не до конца — залечить те раны, которые сам же и нанес. На следующее утро, после привычного, почти ритуального завтрака, Ки Хун вновь исчез, растворившись в лабиринте улиц пригорода. Ин Хо, как обычно, проводил его взглядом, убедившись, что тот в порядке, прежде чем остаться наедине с собой — с тяжелой тянущей тревогой. Он рассеянно бродил вокруг мотеля, будто сам не знал, что ищет. Его шаги были беспорядочными, а мысли — спутанными. В который раз он прокручивал в голове, что должен был сказать. Выстраивал фразы, пробовал начинать с одного, потом с другого — словно репетировал исповедь. Слова приходили — и тут же рассыпались, теряя смысл. Ин Хо понимал: нет таких слов, которыми он смог бы смягчить удар. Что бы он ни выбрал — это будет больно и это разобьет сердце Ки Хуну. И все, что он сможет после — выслушать и принять его любое решение. Даже если Ки Хун отвернется и уйдет. Он хотел бы оттянуть этот момент, спрятаться в еще одном молчаливом вечере. Но времени больше не было — и оставалось только решиться. Когда он услышал знакомые, быстрые шаги на гравии возле мотеля, сердце Ин Хо екнуло. Он выглянул из-за угла, чувствуя себя так, как чувствует себя солдат перед тем, как выйти из укрытия под вражеский огонь: ты знаешь, что должен, но каждый мускул в теле молчит и сопротивляется. Он не пошел сразу. Побродил еще с полчаса, словно птица, кружившая над обрывом, не решаясь расправить крылья и улететь. И только потом, собрав остатки духа, направился к их комнате. Ки Хун налетел на него с порога, как порыв ветра, ворвавшийся в душную комнату. Он был возбужден и полон непривычного, почти радостного волнения, которое Ин Хо так любил в нем. — Я хочу идти дальше. Когда выдвигаемся? Ин Хо подавился воздухом. Холод прокатился по коже. Ладони вспотели, желудок сжался: ему стало физически тошно, как будто нутро скрутило тугой петлей. Он молча отстранил Ки Хуна в сторону, закрыл за собой дверь и, ничего не говоря, тяжело опустился на край кровати. Ноги не держали — что-то внутри него обмякло и сдалось. Он поднял глаза и внимательно всмотрелся в лицо Ки Хуна. — Прежде чем мы двинемся дальше, — проговорил Ин Хо тихо, почти ровно, — я хочу с тобой поговорить. А потом ты сам решишь, готов ли ты идти со мной.