О дивный новый мир

Ин Хо молчал. Ки Хун сидел напротив, нетерпеливо постукивая носком ботинка по полу, но не решался нарушить тишину. Воздух в комнате казался густым, словно напряжение, исходившее от Ин Хо, пропитало собой все пространство. Ки Хун пристально вглядывался в человека напротив и, чем дольше смотрел, тем отчетливее чувствовал, как состояние Ин Хо передается ему самому. Его ладони внезапно вспотели, пальцы задрожали. Он сцепил руки в замок на коленях, словно надеясь этим сдержать нарастающее волнение. Слова Ин Хо — о том, что им нужно поговорить, — прозвучали почти буднично, и сначала Ки Хун решил, что речь пойдет о предстоящем пути. Но в спокойствии, с которым Ин Хо смотрел на него сейчас, скрывалось нечто тревожное: неясная решимость, вперемешку с едва уловимой мягкостью — такой, от которой становилось не по себе. — Прежде чем я начну, — наконец произнес Ин Хо, словно выдавливая из себя каждое слово, — ты должен знать: ты мне очень дорог. Ки Хун вскинул голову. Слова прозвучали просто, но когда их смысл дошел до него, в груди разлилось теплое, почти радостное ощущение. Однако оно тут же сменилось тревогой. Услышать такое от Ин Хо было неожиданно — тот не был человеком, который разбрасывается словами. Ки Хун нахмурился, ощущая, как под этой ласковой оберткой начинает подниматься что-то беспокойное. Он сглотнул, неловко прокашлялся, хотел что-то сказать, но не знал, какие слова могли бы подойти. — Ты мне тоже… но я не понимаю... Ин Хо поднял ладонь, останавливая его на полуслове. Его лицо на мгновение исказилось от боли, но он не взглянул на Ки Хуна, будто просто не мог. — Не надо, — тихо сказал он. Ки Хун замер. Ин Хо повел плечом — словно пытался стряхнуть с себя невидимый груз — а затем, выдохнув, тихо произнес: — Ты мое задание. В комнате вдруг стало совсем тихо. Ки Хун моргнул, как будто не до конца понял смысл сказанного. Слова Ин Хо повисли в воздухе, ничего не неся в себе, и лишь спустя несколько секунд они начали оседать внутри холодной массой, обрастая непониманием и тяжелым предчувствием чего-то неизбежного. — Что ты имеешь в виду?.. — выдавил он, едва слышно, с трудом справляясь с голосом. Ин Хо медлил лишь мгновение. — Мы не идем к эвакуированным, — сказал он. — Я должен был довести тебя до Зеленых Земель и передать в лабораторию Волт-Тека. Слова прозвучали почти равнодушно, но Ки Хун почувствовал, будто под ногами разверзлась земля. Он попытался что-то сказать, но не смог: горло пересохло, а сердце стучало так громко, что гул отдавался где-то в ушах. Ин Хо снова замолчал. Ки Хун смотрел на него, не мигая: — Продолжай. Ин Хо кивнул, словно ждал этого разрешения, а затем, почти монотонно, начал: — Все это время я тебе врал. Впервые я увидел тебя еще в Лос-Анджелесе. Я был среди тех наемников, с которыми ты столкнулся возле убежища. Ки Хун покачал головой — медленно, будто не веря в то, что слышал. — Нет… не может быть. Ты не мог быть там. Я бы тебя узнал… Ин Хо болезненно скривился и отвел взгляд. В его лице читалась вина, почти стыд. — Я был тем, кто с тобой говорил. Ки Хун вспомнил ту сцену в Лос-Анджелесе: как его избивала группа головорезов, как один из них подошел ближе и заговорил. Он взглянул на Ин Хо, пытаясь сопоставить того человека с тем, кто стоял перед ним сейчас. Но не мог. Воспоминания были размытыми, обрывочными и с трудом всплывали в памяти. Казалось невозможным, что это был один и тот же человек. Ин Хо шумно выдохнул. Его голос стал еще тише: — Весь наш путь... я все подстроил. Первую встречу, бандитов в Филли, которые на тебя напали, свою "помощь". Это все было частью плана. Я должен был... Он споткнулся на полуслове, будто слова застряли в горле. А потом все-таки закончил: — Втереться к тебе в доверие. — В доверие?.. — переспросил Ки Хун, едва слышно. Он чувствовал себя так, словно все это происходит не с ним. Будто голос Ин Хо звучит откуда-то издалека, и был обращен не к нему, а к какому-то другому. Он слышал слова, улавливал их смысл, но не мог — не смел — до конца принять, что речь идет именно о нем. Все внутри словно онемело: в нем не было ни злости, ни боли, ни слез. Только тяжелое, плотное марево, как перед обмороком, в котором терялись даже самые простые мысли. — В доверие, — прозвучало рядом. Голос был ровным, почти спокойным. — А если бы не смог… я бы повел тебя силой. Ки Хун застыл на последних словах — и вдруг, как будто только сейчас, его мозг по-настоящему обработал все, что он услышал за последние минуты. Задание. Ин Хо. Он ему врал. Все это время. Это осознание выдернуло его из оцепенения. Он вздрогнул, и боль пришла сразу, без предупреждения: острая, тягучая, невыносимо реальная. Это был не удар — это был нарастающий комок, разрывающий его изнутри. Он смотрел на Ин Хо, и все его нутро отказывалось понимать, принимать, верить в то, что можно было так. И главное — зачем? — То есть это… — выдохнул он, глядя на Ин Хо. — Все, что было… это просто задание? Ин Хо немного помедлил, но все-таки кивнул. Он смотрел на него с тем самым выражением, которое Ки Хун не мог вынести — во взгляде сплелись боль и тоска, а между ними, будто назло, теплилось нечто тревожно нежное, почти невыносимое по своей хрупкости, как попытка удержать то, что уже потеряно. Ки Хун резко отвернулся, будто этот взгляд обжигал. Будто Ин Хо не просто смотрел, а разбирал его по частям, пытался дотянуться до каждой эмоции, до самого центра. Не чтобы понять. А чтобы увидеть, как он устроен изнутри. Ки Хун закусил губу, уставившись в стену рядом, словно пытался не расплакаться. Он изо всех сил старался не дрогнуть, но голос все равно предал его, тонкий, почти беззвучный, как у потерявшегося мальчика: — Пожалуйста… скажи, что ты шутишь. Что это просто жестокая шутка. Слова вырвались сами — отчаянные, жалкие. — Это правда, Ки Хун. Ки Хун посмотрел на него, и понял, что не узнает. Лицо, голос, даже осанка были теми же, но казались чужими. И чем дольше он вглядывался, тем яснее становилось: перед ним сидит незнакомец. С каждым мгновением отстраненность росла, и Ки Хун почувствовал, как начинает дрожать от этого осознания. Ин Хо, которого он знал, никогда не существовал. Все это было ложью. И в какой-то миг в голове вспыхнула страшная мысль: может, ему вообще не стоило знать правду. Может, лучше было остаться в неведении. Ему хотелось закрыть уши, исчезнуть, не слышать, не помнить. Он не знал, найдет ли в себе силы дослушать до конца, и главное, сможет ли после этого остаться собой. — Ки Хун... — тихо произнес Ин Хо, почти с мольбой. Он протянул руку — осторожно, будто касался раненого зверя, в попытке хоть как-то успокоить. Но едва его пальцы коснулись плеча, Ки Хун резко отшатнулся, как от огня, и замотал головой, стиснув зубы. Он не мог — не хотел — чтобы Ин Хо прикасался к нему. Ни сейчас, ни когда-либо. Ин Хо застыл, так и не опустив руку. На его лице отразилась боль, тихая, сдержанная, почти беззащитная. Он не произнес ни слова, только медленно опустил взгляд, словно то, что он увидел в глазах Ки Хуна, оказалось хуже любых слов. — Зачем?.. — наконец выдавил Ки Хун. — Зачем, Ин Хо? Ин Хо не ответил. Не в силах больше сидеть, Ки Хун резко поднялся — будто его подбросило — и сделал несколько быстрых шагов по комнате. Услышанное не укладывалось в голове. Казалось, если он просто подышит, просто подумает — все станет понятнее. Но мысли только сильнее путались. Он остановился у стены, провел руками по вискам, сжал пальцы: он хотел выжать из себя эти ощущения, вытеснить их, привести в порядок то, что было внутри. И тогда сзади прозвучало: — Я делал это ради брата. Ки Хун резко развернулся. Он на мгновение остановился, а затем, будто в замедленной съемке, сделал несколько шагов вперед, приближаясь к Ин Хо и вглядываясь в него, пытаясь разглядеть на его лице что-то ускользающее и неуловимое. — Ради брата?.. — переспросил он, и в голосе зазвучало болезненное недоумение. Ин Хо неловко пожал плечами, а затем заговорил: — Пару лет назад… я хотел покончить со всем этим, — он неопределенно махнул рукой, как будто очерчивал весь свой путь. — Но если ты наемник, и у тебя есть слабые места — тебя не отпускают. Особенно если ты когда-то подписался на годы службы. Мой брат... Он запнулся и вдохнул, будто собирался с духом. — Они забрали моего брата, — наконец сказал он. — Он где-то у Волт-Тека. Пока жив. Мне оставалось всего несколько заданий — всего ничего, — и тогда они пообещали отпустить его. Он поднял глаза. — И ты... ты был одним из этих заданий. Ки Хун почувствовал, как внутри что-то тихо, почти незаметно, но отчетливо щелкнуло. И только через секунду его накрыло сочувствием. В голове промелькнул образ его близких, и он на миг представил себе брата Ин Хо: наверняка младшего. Мысль о том, что он сам, окажись на месте Ин Хо, тоже пошел бы на все ради близкого, была почти автоматической, лишенной сомнений. А потом, будто внахлест, накатила вторая волна. Обида — густая, вязкая и липкая — начала медленно заполнять сознание. Он вспомнил, как спрашивал Ин Хо о брате, как сам рассказывал о семье, как доверял, раскрывался и верил. Ин Хо ведь мог рассказать. Они бы что-нибудь придумали. Он бы помог. Но тот молчал, вел его вслепую, как скотину на убой. — Ты... — Ки Хун сглотнул, почувствовав, как пересохло во рту. — Ты мог бы рассказать мне об этом, Ин Хо. После всего, что было... Он осекся. Понимание того, что Ин Хо предавал его каждый день — в мелочах, в молчании, в взгляде, — пока он постепенно учился выбирать его, болезненно осело где-то в груди. Ки Хун растерянно огляделся по сторонам, словно не верил, что находится здесь: в этой комнате, с этим человеком. В голове роились вопросы, сталкиваясь друг с другом, путая мысли с эмоциями: болью, разочарованием и обидой. Все казалось неестественным и чужим. — Прости меня, — едва слышно проговорил Ин Хо. Он медленно поднял глаза, взглянул прямо на Ки Хуна, а потом встал, будто собирая остатки воли, чтобы подойти ближе. Сделал шаг, потом еще один, медленно, словно опасался быть оттолкнутым, и попытался заглянуть ему в глаза. — Я виноват перед тобой. Я знаю. — Виноват, — тихо повторил Ки Хун. — А я... Он отвернулся, уставившись в пустоту, будто пытался нащупать в ней нужные слова. Долго молчал, потом снова посмотрел в лицо Ин Хо и устало выдохнул: — Я не знаю, Ин Хо. Правда, не знаю. Я давал тебе шанс тысячу раз. Тысячу, Ин Хо! На последней фразе его голос сорвался на крик. Ин Хо вздрогнул. Его лицо снова едва заметно дернулось. Он стоял перед Ки Хуном и не пытался оправдываться, не двигался. Только кивнул — будто принимая приговор — и отвел взгляд. Ки Хун, не зная, куда себя деть, снова начал ходить по комнате. Его движения были нервными, резкими, будто сама комната внезапно сузилась — стала тесной, как клетка, в которой невозможно было ни сесть, ни спрятаться, ни по-настоящему вдохнуть. Он то сцеплял руки за спиной, то прятал их в карманы, то прижимал к лицу. Он чувствовал, как в груди нарастает щемящее раздражение, будто под кожей зашевелился ток. Мелкая дрожь расползалась по телу, и от нее невозможно было избавиться. В голове всплывали вопросы, один за другим, обрывочные, спутанные, сбивающие дыхание. Что еще Ин Хо знает? Он остановился, провел ладонью по затылку, пытаясь привести мысли в порядок, но чувства разрывали его в разные стороны. — Что еще ты знаешь? — наконец спросил он, не оборачиваясь. Голос был глухим и сдавленным. — Зачем я Волт-Теку? Где моя семья? Ответ последовал не сразу — пауза затянулась слишком надолго, настолько, что Ки Хун снова обернулся. Он стоял, смотрел на Ин Хо и чувствовал, как внутри все бурлит, поднимаясь к горлу тяжелой, рвущейся массой. Наконец Ин Хо произнес: — Я не знаю. Когда мне дают задание, я обычно не задаю вопросов. Я просто выполняю его. Эти слова, вместо того чтобы разрядить обстановку, принесли с собой удушающую ярость. Что-то в Ки Хуне взорвалось, резко и без предупреждения. В следующую секунду он подался вперед, в два шага преодолел расстояние между ними и, схватив Ин Хо за ворот рубашки, жестко рванул его на себя. — Не смей мне врать, Ин Хо! — прошипел он прямо в лицо. — Не сейчас. Ин Хо повел плечами, будто пытаясь сбросить хватку Ки Хуна, но вырваться не получилось. Он замер, только чуть качнул головой, удерживая себя из последних сил, чтобы не схватить в ответ, не оттолкнуть, не сделать хуже. — Я тебе не вру, — тихо сказал он. — Клянусь, Ки Хун. Ки Хун продолжал держать его за ворот, вплотную, чувствуя, как тяжело дышит сам, и как быстро бьется сердце у Ин Хо. Он смотрел ему в лицо, в глаза, будто пытался вычитать там что-то под этой маской. Понять: врет или нет? Притворяется? Или говорит правду? Мысли скакали, вспыхивали и гасли. Он вспоминал все: дорогу, разговоры, близость. Моменты, когда Ин Хо казался настоящим, и те, когда был закрыт, будто между ними всегда стояла невидимая перегородка. Он не мог быть уверен. И это злило сильнее всего. Через несколько секунд он все-таки разжал пальцы и отступил на шаг. Но злость не ушла — она лишь сменила облик, превратившись в зудящее, но не менее ядовитое чувство, где-то внутри. Не зная, что с этим делать, Ки Хун резко махнул рукой, и стакан, соскользнув со стола, полетел вниз, ударился о пол и взорвался осколками. Хрустальный грохот разнесся по комнате, как последняя, отчаянная попытка хоть как-то высвободить эмоции. Внутри вдруг вспыхнуло острое, почти животное желание: схватить Ин Хо, впечатать в стену, заставить почувствовать то, что разрывает самого Ки Хуна изнутри. Сделать больно. Дать ему прочувствовать это. Он повернулся, намереваясь кинуться на Ин Хо, но понял, что не может сделать и шага. Даже сейчас, даже после всего, что услышал, даже если Ин Хо, возможно, продолжал ему лгать — он знал, что не сможет ударить. Не сможет сломать в ответ. Внезапно стены вокруг словно начали давить. Воздуха стало мало. Хотелось выйти. Просто дышать. Двигаться. Уйти из этой комнаты, чтобы хоть как-то переварить то, что только что произошло. Он посмотрел на Ин Хо еще раз. Взгляд стал жестче, холоднее, острее. — Я тебе не верю, — произнес он ровно. — Я не знаю, кто ты. И, если честно... не уверен, что хочу знать. — Ки Хун, послушай… Он быстро замотал головой, не желая ничего слышать. Никаких объяснений. Он снова зашагал по комнате, беспорядочно и нервно. Потом, не выдержав, подошел к кровати, наклонился к рюкзаку и начал запихивать в него вещи торопливыми движениями. Ки Хун и сам не знал, зачем это делает. Не знал, сможет ли уйти по-настоящему. Это был нервный порыв, инстинкт — спрятаться, убежать, отгородиться хоть чем-то. Все происходило на автомате. Он просто не мог оставаться на месте. Когда он потянулся за футболкой, лежащей на краю кровати, его руку внезапно перехватила ладонь Ин Хо. Ки Хун резко выдернул её и уставился на него взглядом полным горечи. — Не уходи. Пожалуйста, — тихо сказал Ин Хо. — Мы можем поговорить. Мы можем решить, что делать дальше. — Дальше?.. — голос Ки Хуна дрогнул, и он почти беззвучно рассмеялся. — Какое дальше, Ин Хо? Я не знаю, куда мне идти. Все, что было — разрушено. И ты… ты в этом виноват. Ин Хо открыл рот, хотел что-то сказать, но Ки Хун, шагнув ближе, перебил его надломленной фразой: — Как ты мог, Ин Хо?.. Я доверился тебе. Я… я убил ради тебя. А ты в это время продолжал играть. Продолжал свое задание, как будто я — это просто имя в списке. Он замолчал, почувствовав, как злость уходит. Вместо нее появилась пустота — в груди что-то обмякло, и накатило странное ощущение, будто у него вот-вот случится истерика. Голос задрожал, но он удержался. Ин Хо смотрел на него так, будто хотел сказать хоть что-то, но не решался. Он лишь тихо произнес: — Тебе не надо уходить. Я уйду сам. Если это твое решение — я приму его. Ки Хун замер. Он стоял, глядя на него, и вдруг понял: это — конец. Сейчас, в этот самый момент, они действительно разойдутся. Это не ссора, не признание, не просто разговор — а конец всему. Он смотрел на Ин Хо, и внутри все дрожало. Но сильнее всего была потеря. Тихая и звенящая, от которой хотелось завыть. — Мне нужно подумать, — тихо сказал он, отворачиваясь. — Нам лучше переночевать в разных местах. Ин Хо кивнул. Ки Хун ушел в ванную, не оглядываясь. Он включил воду и долго просто стоял, не в силах ни умыться, ни пошевелиться. Потом медленно опустил руки под холодную струю, плеснул воду на лицо, сжимая пальцы в кулаки. Сердце колотилось где-то в горле, и он не знал, от чего. От боли предательства? Или от боли того, что он по-прежнему хотел быть рядом с Ин Хо? Ки Хун не мог простить. Не мог понять. Но и уйти — тоже. Он чувствовал, как тонет и захлебывается, и никакое решение не казалось ему правильным. Он долго стоял, пока не пришла усталость: тяжелая и вязкая, как в конце слишком долгого пути, когда уже не важно, куда идти — только бы лечь и исчезнуть. Когда он вышел из ванной, комната была пуста. Ин Хо ушел. Ни записки, ни слов. Ки Хун огляделся — взгляд скользнул по стенам, кровати, столу, зацепился за мелочи, будто пытаясь отыскать хоть какой-то крошечный знак, что Ин Хо оставил после себя след. И в тот момент, когда Ки Хун понял, что в комнате не осталось ничего, внутри что-то оборвалось. Он ведь сам попросил, чтобы тот ушел. Но теперь, столкнувшись с отсутствием, с тем, что Ин Хо не остался, не сделал ни шага навстречу, не произнес ни слова наперекор, — стало только хуже. Обида накатила с новой силой. И дело было не в том, что все закончилось, а в том, как это произошло. Будто все, что между ними было, не стоило ни единой попытки удержать, ни малейшего усилия. Будто он был для Ин Хо никем. Просто задачей. Грузом, от которого тот просто избавился. И в этой тишине Ки Хун вдруг ощутил себя не просто оставленным — а так, будто между ними действительно никогда ничего не было. Словно он пустое место в истории, в которой он думал, что занимает важную роль. Он рассеянно опустился на кровать и только тогда заметил: на краю койки лежала рубашка Ин Хо. Мятая, скомканная, оставленная нарочно или забытая — Ки Хун не знал. Но почему-то её присутствие показалось почти личным, почти живым, как если бы в этом мягком изгибе ткани по-прежнему сохранялся след человека, который совсем недавно сидел здесь, дышал, говорил и смотрел. Ки Хун протянул руку, взял рубашку и поднес к лицу, вдыхая знакомый запах — не такой яркий, но по-прежнему узнаваемый. На какое-то мгновение показалось, что все осталось как прежде: Ин Хо рядом, просто вышел на минуту. Будто ничего не случилось. Будто он не лгал. Не предавал. Свернувшись калачиком, Ки Хун лег на бок, прижал рубашку к груди, обняв её неловко, почти по-детски, и замер. Он хотел заплакать. Надеялся, что слезы принесут облегчение. Глаза жгло, но ничего не происходило. И тогда он закрыл их и затих — не думая, не вспоминая, не решая. Просто лежал, чувствуя, как горе медленно растекается внутри.