О дивный новый мир

Он проснулся в той же позе, в которой заснул — с зажатой в руках рубашкой Ин Хо. Несколько секунд Ки Хун просто неподвижно смотрел на пустую соседнюю койку, не сразу осознавая, что что-то не так. А потом воспоминания обрушились на него волной, заставив выдохнуть сквозь зубы короткий, глухой звук боли. Он медленно поднялся с кровати, скрючившись от резкой боли в спине — расплата за ночь, проведенную в неудобной позе. Пройдясь по комнате, Ки Хун попытался размять затекшие мышцы, с грустью осматривая номер. Ин Хо по-прежнему не было. Ки Хун печально усмехнулся, осознавая, что, несмотря ни на что, ждал… чего? Что утром Ин Хо будет сидеть на стуле, дожидаясь, пока он проснется? Чтобы поговорить? Он и сам не знал, чего бы хотел от этого разговора. Наверное, попытался бы прогнать его. Может быть, накричать. Но сам факт его присутствия… Одиночество, от которого он так отчаянно бежал, неприятно кольнуло под ребрами. Ки Хун разочарованно выдохнул, растерянно стоя посреди комнаты и чувствуя себя полным дураком. Несмотря на тоску из-за исчезновения Ин Хо, все остальные чувства как будто притупились. Сон забрал остроту эмоций, оставив после себя только опустошение и тяжесть внутри. Не зная, чем себя занять, он прошел в ванную, умылся, и, вытираясь полотенцем, поймал взгляд собственного отражения. Глаза скользнули по чертам, и где-то на задворках сознания Ки Хун отметил, что у него появилось несколько новых морщин. Мелкие, едва заметные, они, тем не менее, делали лицо изможденным и усталым. Но больше всего его поразили глаза — тусклые и безжизненные. Он поморщился, бросил полотенце на крышку унитаза и вернулся в комнату. Желудок протестующе заурчал. Понимая, что ему нужно поесть, Ки Хун переоделся, пригладил волосы рукой, вытащил из рюкзака несколько крышек и замер. С недавнего времени Ин Хо постоянно подкидывал Ки Хуну в рюкзак и карманы деньги. Он не видел этого, но знал, даже тогда, когда расплачивался за выпивку, еле стоя на ногах. Это была форма заботы, которую Ки Хун так хорошо выучил, но теперь… Он нахмурился. Ки Хун ожидал, что это воспоминание ударит его изнутри, заставит сжаться грудную клетку или хотя бы отзовется тупой болью. Но этого не произошло. Мозг просто зафиксировал факт, но эмоций не было. Он вышел на улицу, сразу попав под мелкий, колючий дождь. Знакомой машины, на которой они преодолели путь от Лос-Анджелеса до Солт-Лейк-Сити, на стоянке не было. Ки Хун удивленно вскинул брови — он не помнил, чтобы Ин Хо занимался её починкой. Тем более, он сам говорил, что дальше она им не понадобится. "Он бросил тебя. Забрал свои вещи, вскочил в машину — и уехал", — прошептал ехидный внутренний голос. Ки Хун попытался его заглушить, заталкивая эту мысль подальше. Втянув голову в плечи, он ускорил шаг, направляясь в центр города в надежде найти хоть какое-то место, где можно позавтракать. Прохожих почти не было: дождь усиливался, а ветер неприятно забирался под одежду. Приметив открытую лавку, Ки Хун не стал долго раздумывать и зашел внутрь. Это оказалась небольшая пекарня. За прилавком сидела добротная женщина средних лет, рассеянно пересчитывая крышки в старой жестяной коробке. Завидев Ки Хуна, она вскинула голову и приветливо улыбнулась: — Заходи, милок. Самый свежий хлебушек — только у меня. Ки Хун вымученно улыбнулся в ответ и окинул взглядом прилавок. Булочки, багеты, лепешки — все выглядело аппетитным и явно было испечено недавно. Впервые за долгое время он ощутил не просто голод, а настоящее желание съесть что-то конкретное. Например, вон тот пончик. Или мягкую подрумяненную белую булочку. — Мне, пожалуйста, две... Он запнулся. Слова застряли в горле, а взгляд невольно скользнул в сторону — туда, где обычно стоял Ин Хо. На мгновение внутри что-то скрутило: то ли от боли, то ли от невыносимого осознания того, что он остался один. Он моргнул, выпрямился и быстро поправился: — Одну. Извините. — Одну чего, милый? — Одну булочку, пожалуйста, — ответил Ки Хун, внезапно почувствовав, как аппетит исчез, будто его и не было вовсе. Женщина покосилась на него, приоткрыла рот — будто хотела что-то сказать, но передумала. Только молча достала из-под прилавка хрустящую бумагу сероватого цвета и ловко завернула в нее хлеб. Протянув сверток Ки Хуну, она задержала взгляд на его лице, а потом мягко произнесла: — Подожди меня здесь, золотце. Ки Хун нахмурился, не понимая, чего она хочет, но женщина уже скрылась в крошечной подсобке пекарни. Из-за тонкой перегородки донесся грохот посуды, щелчки кнопок, и через пару минут она вернулась, неся в руках кружку, от которой поднимался легкий пар. — Это чай, — пояснила она, ставя её перед Ки Хуном. Он удивленно взглянул на чашку, потом на нее: — Зачем? Женщина улыбнулась, какой-то печальной, но доброй улыбкой: — Может быть, он согреет твое разбитое сердце. К горлу подкатил ком. Ки Хун быстро заморгал, взял кружку в руки и, сдавленно пробормотав “Спасибо”, поспешно отошел в сторону от прилавка. Он сделал глоток, и на языке разлился легкий привкус трав, а приятное тепло медленно прокатилось по телу. Только теперь Ки Хун осознал, как сильно успел замерзнуть. Он ел молча, механически пережевывая мягкое тесто, не различая вкуса. Женщина еще немного постояла рядом, будто проверяя, в порядке ли он, а затем бесшумно скрылась в подсобке. Закончив с едой, Ки Хун аккуратно поставил пустую кружку на край прилавка, расплатился, украл у женщины еще одну сочувственную улыбку и вышел на улицу. Он по-прежнему чувствовал себя опустошенным, но благодаря этой незнакомке, её неуместному ласковому “золотце” и простой заботе ему стало хоть немного, но легче. Он бесцельно брел по улице, не обращая внимания на прохожих, которые проплывали мимо, как в тумане. Монотонно переставляя ноги, Ки Хун считал шаги, снова погружаясь в тяжелые мысли. Он знал: нужно двигаться дальше. Возможно, стоило узнать, где находится местный рынок, пополнить запасы, продумать маршрут. Но все внутри него сопротивлялось — будто он застыл в ожидании чего-то, чему сам не мог дать имени. Вернется ли Ин Хо? Захочет ли поговорить? И если да — нужно ли это самому Ки Хуну? Он не знал, чего хочет. Извинений? Объяснений? Слов о том, что все кончено, и каждый из них пойдет своей дорогой? В голове не укладывалось, почему именно сейчас, когда они были так близки к этой чертовой лаборатории, Ин Хо решил раскрыть горькую, неуместную правду. Обида и боль затуманивали Ки Хуну взгляд, не позволяя разглядеть за предательством и ложью того человека, который делил с ним дорогу, невзгоды, помогал, заботился… и любил. Где-то на краю своего разорванного сердца Ки Хун знал — он был дорог Ин Хо. Тот показывал это: в жестах, в взглядах, и, в конце концов, сам признал это прямо перед тем, как вывалил на Ки Хуна свое признание. Но почему же он тогда не приходил? Этот вопрос терзал Ки Хуна. Он продолжал бродить по городу, чистил ружье, пытаясь хоть чем-то занять руки, разговаривал с местными, ел, мылся, просто дышал — а вопрос не отпускал его ни на минуту. А еще — эти дурацкие сны. Стоило Ки Хуну закрыть глаза и провалиться в сон, как он тут же оказывался рядом с Ин Хо. Будто невидимый кинооператор запускал старую пленку, заставляя раз за разом пересматривать один и те же воспоминания. Иногда это были кошмары. Искаженное от боли лицо Ин Хо, залитое кровью, или мертвые, изломанные тела дочери и жены. Ки Хун бросался к ним, пытался оживить, исправить, спасти — и просыпался с криком, захлебываясь от паники, ощущая, как по спине стекает холодный пот. И все повторялось. Ночь за ночью. Со временем он стал до тошноты бояться сна. Ки Хун возвращался в номер, включал свет и часами сидел за столом, уставившись в темное окно, будто надеясь, что бессонница станет его избавлением. Но глаза, упрямо и предательски, рано или поздно смыкались — и он вновь погружался в вязкое, удушливое болото своих ночных кошмаров. Ки Хун не знал, что с этим делать. Жизнь, в одночасье потерявшая ориентиры, стала невыносимым бременем, и каждый новый день не приносил облегчения. Со временем он начал искать утешение в простом: много гулял, иногда заговаривал с прохожими, обменивался дежурными фразами. Постепенно у него появилось даже пару знакомств — почти случайных, но оттого не менее драгоценных. Одним из таких знакомств стала пожилая пара, живущая всего в двух домах от мотеля. Старик чем-то напоминал ему покойного отца — не внешностью, а скорее спокойной уверенностью и той мужественностью, какой обладали мужчины его поколения. Ки Хун охотно помогал ему по хозяйству: латал крышу, чинил калитку, носил дрова. А старик, улыбаясь, неизменно приглашал его остаться. — Городок у нас тихий, спокойный, — приговаривал он, наливая бренди в простую глиняную кружку. — Ты бы вписался. Найдешь здесь жену, заведешь дом. Все еще впереди, милок. Ки Хун только слушал, кивал и молча улыбался. Он знал: не впишется. Ни в этот городок, ни в эту жизнь. Что-то сломанное и вытоптанное не позволяло пустить корни и думать о будущем, будто все, что случилось, навсегда выбило почву у него из-под ног. Он все чаще думал о Зеленых Землях. Если лаборатории действительно находились там — маловероятно, что его семья была среди тех, кого туда увезли. Но иных ориентиров не осталось. Местные не знали, куда отправляли эвакуированных, карт у него не было. Единственной нитью оставались эти злосчастные Зеленые Земли — и одно только их упоминание вызывало у него отвращение и желание кричать. Но выбора не было: он хотел докопаться до правды, и если хотя бы не найти свою семью, то понять, какого черта Волт-Тек хочет от него. Что-то ему подсказывало: даже несмотря на то, что Ин Хо не выдал его корпорации, от него так просто не отстанут. А правда осталась единственным, что держало его на плаву, не давая окончательно сломаться. Ин Хо он больше не видел. Спустя почти полторы недели ожидания, Ки Хун вдруг понял: он не придет. Он, может быть, струсил. Может быть, ушел решать свои дела. А возможно, просто решил вычеркнуть его и все, что было между ними. Мысль эта была горькой, но Ки Хун постепенно учился жить с ней. Привыкал к тому, что снова остался один. Это было странно, больно и мучительно, но необходимо. И тогда он решил идти дальше. Пополнить запасы и выдвинуться в путь. На рассвете, одним ясным утром, он направился к местному рынку. Торговля шла на небольшой городской площади, аккуратной и ухоженной, почти декоративной. Это место мало напоминало те пыльные, неустроенные рынки, где они с Ин Хо бывали раньше. Здесь было спокойно, почти по-домашнему, и от этого Ки Хуна накрывала невыносимая тоска. Он двигался неспешно, не суетился и не смотрел по сторонам. Знал, что ему нужно, и выбирал только необходимое: консервы, бинты, немного лекарств. Крышек оставалось совсем мало, и Ки Хун скрупулезно считал их, не позволяя себе ни единого лишнего импульса. Он уверенно торговался, сбивал цену — и почти каждый раз морщился, вспоминая, как это делал Ин Хо, как он учил его быть настойчивым и не теряться. Ин Хо… Все вокруг напоминало о нем. Даже его отсутствие. Когда покупки были завершены, Ки Хун вернулся в мотель. Он молча разложил все на кровати и начал собирать рюкзак, тщательно перепроверяя патроны, провизию, скудные лекарства и малочисленные бинты. Уложив все на место, он рукой взвесил рюкзак и с грустью отметил, насколько тот легкий, предательски пустой. Ки Хун знал: припасов у него впритык, на грани допустимого, и в этот раз путь будет гораздо сложнее. А на следующее утро произошло нечто неожиданное — то, что в который раз выбило Ки Хуна из хрупкого, выстраданного равновесия. Он проснулся, как обычно, рано, и с удивлением отметил, что этой ночью его не мучили сны — не было ни кошмаров, ни воспоминаний; он просто уснул и проспал спокойно всю ночь. Ки Хун умылся, медленно, почти лениво, оделся, проверил рюкзак и, собираясь зайти к старику, чтобы попрощаться, открыл дверь и сделал шаг в коридор. И тут он споткнулся. Сперва Ки Хун не понял, что произошло. Но потом, опустив взгляд, застыл, и сердце, молчавшее уже несколько дней, вдруг забилось резко и глухо, поднявшись к горлу, будто хотело вырваться наружу. У его ног, завалившись на бок, лежал рюкзак Ин Хо. Ки Хун не шевелился, как будто от малейшего движения все развеется, словно мираж. Спустя пару минут он медленно опустился на корточки, окинул взглядом пустой коридор, надеясь уловить хотя бы малейшее присутствие Ин Хо. Ощущая, как дрожь в пальцах смешивается с нетерпением, он с какой-то необъяснимой тревогой схватил рюкзак за лямку. Аккуратно, словно ценную ношу, Ки Хун затащил его в комнату и, захлопнув ногой дверь, остался стоять, прислонившись к ней спиной. Рюкзак был тяжелым. Он оттягивал руку, и, почувствовав, как начинает ломить запястье, Ки Хун бережно поставил его на кровать и уставился на него долгим взглядом, полным недоверия, словно перед ним был не вещевой мешок, а дикий зверь, готовый укусить. Он не решался притронуться к нему. И все же, спустя несколько томительных минут, любопытство взяло вверх. Ки Хун оглянулся через плечо, как будто ожидая, что за ним кто-то наблюдает, а затем расстегнул молнию. Ткань разошлась с тихим шорохом, и он заглянул внутрь. На самом верху, аккуратно и плотно, лежали патроны, обернутые мягкой тряпкой, чтобы не шумели при движении. Ниже — несколько банок с консервами и вяленым мясом. Там же — фляжка, полная воды. Рядом — перевязочные материалы и маленькая аптечка, явно собранная с вниманием к деталям. А в самом низу, под всем этим, лежало несколько футболок, белье и толстовка — теплая, плотная, с подкладкой, пахнущая так, что Ки Хун, почувствовав запах, вдруг понял, что не может дышать. Его колени подогнулись, и он, не в силах стоять, опустился на кровать. Ки Хун растерянно смотрел на неожиданное богатство, не зная, как это расценивать. Он всматривался в раскрытую пасть рюкзака, словно надеялся там найти ответ, объяснение действиям Ин Хо. А в том, что этот рюкзак оставил именно он, Ки Хун не сомневался. И вдруг его осенило. Он возбужденно вскочил с кровати и вылетел из комнаты, небрежно захлопнув за собой дверь. Сбежав по лестнице, Ки Хун оказался в лобби, за стойкой которого сидел молодой парень. Не раздумывая, он подлетел к нему и громко спросил: — Мой друг, из комнаты 457… вы его видели? Парень посмотрел на него так, будто Ки Хун был душевнобольным, но расспрашивать не стал — только мотнул головой в сторону входной двери. На ватных ногах Ки Хун в два шага оказался у выхода и выглянул на улицу. Двор был пуст. Чувствуя, как разочарование затопляет сознание, Ки Хун постоял еще минуту, охваченный каким-то тяжелым, странным ожиданием, а затем, понуро опустив плечи, вернулся к стойке. — Он быстро ушел, — пробормотал парень, будто оправдываясь, завидев Ки Хуна. Тот лишь коротко, устало улыбнулся и спросил: — Когда мне нужно освободить комнату? Или нужно доплатить за все те дни, что я тут был? Парень раскрыл потрепанную тетрадь с записями, пробежался пальцем по списку и, подняв взгляд, ответил: — Да сколько хочешь. Она оплачена на несколько месяцев вперед. Ки Хун уставился на него, будто не сразу понял смысл сказанного. — На несколько месяцев вперед? — Ну да, — равнодушно пожал плечами парень. Ки Хун ничего не сказал на это. Просто развернулся и, словно в прострации, медленно поднялся по лестнице, возвращаясь в комнату. Он не знал, зачем Ин Хо поступил так. Зачем оставил все это. Зачем позаботился… если при этом не нашел в себе сил просто поговорить. Объясниться. Почему он снова выбрал молчание? Ки Хуну хотелось содрать с себя кожу. Обида, непонимание и бессилие смешались в невыносимый клубок, и он чувствовал, как его выворачивает изнутри. От этой агонии, охватившей его разум, ему хотелось лезть на стену. Ин Хо был совсем рядом. Стоял за дверью. Слышал его в номере. И все равно — ушел. Ки Хун обессиленно опустился на край кровати. Рюкзак все так же лежал рядом. Он снова пробежался взглядом по вещам: по аккуратно уложенным патронам, консервам, фляжке с водой, аптечке, по теплой толстовке. Каждая деталь кричала о том, как хорошо Ин Хо знал его. Свидетельствовала о его заботе и близости, которая по-прежнему жила между ними вопреки молчанию, исчезновению и боли. Придавленный тяжестью этого осознания, Ки Хун лег на бок, притянул к себе рюкзак и заплакал.