О дивный новый мир

Отправляться в путь в этот раз было куда тяжелее, чем раньше. Ки Хун несколько раз перекладывал вещи, проверял запасы, пересчитывал патроны — делал все, чтобы как можно дольше оттянуть момент выхода. Он задержался еще на день: успел попрощаться со стариком и его женой, а также в последний раз пройтись по городу, вспоминая все, что с ним здесь произошло. Ин Хо он больше не ждал. Разрыдавшись, как ребенок, в то утро, когда нашел под дверью рюкзак, Ки Хун постепенно внутренне смирился с тем, что это было прощание — сухое, без слов, оставившее после себя только выжженную пустоту. Он собрал это чувство, мысленно упаковал его в коробку и задвинул на самую дальнюю полку своего сознания. Однако перед самым выходом, перебирая вещи в рюкзаке Ин Хо, Ки Хун вдруг нащупал очередное напоминание о нем. Карта — та самая, по которой они шли. Дрожащими пальцами Ки Хун развернул её и снова увидел знакомые маршруты. Вертя её в руках, он пытался понять, как теперь быть — и вдруг заметил короткую надпись на полях, будто выведенную впопыхах: "Не совершай глупостей." Он замер. Сердце сорвалось с места и понеслось вскачь. Ему не нужно было гадать, чья рука оставила эти слова. Ин Хо. Ки Хун глубоко вдохнул, сглотнул, пытаясь взять себя в руки и усмирить предательскую волну тоски, снова нахлынувшую на него. Нахмурившись, он отвел взгляд от надписи и вновь сосредоточился на маршруте. Метка с надписью "Зеленые Земли" оказалась на одном из разворотов бумажного полотна. Неподалеку от нее крестиком было отмечено еще одно место — рядом с южным пригородом Солт-Лейк-Сити. Видимо, это и был тот самый район, где сейчас находился Ки Хун. Он отмерил расстояние пальцами, прикидывая, сколько времени может занять маршрут. На карте путь выглядел не особенно длинным — особенно по сравнению с тем, что он уже прошел. Но Ки Хун знал: карта может быть обманчива. Не желая забивать себе голову лишними расчетами, он просто решил: пора выдвигаться. Ки Хун переложил все вещи в свой старый рюкзак, аккуратно убрал карту в боковой карман и, уже стоя на пороге, на мгновение задержался, чтобы окинуть комнату прощальным взглядом. На кровати остался лежать рюкзак Ин Хо. Ки Хун заранее вынул из него все "подарки", но забирать сам рюкзак не стал. Это был глупый, почти детский жест — но ему хотелось хотя бы так напомнить себе, что он идёт дальше один. О том, что почти все его запасы достались именно от Ин Хо, Ки Хун предпочитал не думать. На улице только-только вставало солнце. Его первые лучи мягко ложились на крыши домов, окрашивая стены в теплые, золотистые оттенки. Улицы пригорода были тихими и почти безлюдными — редкие признаки жизни только начинали проявляться: где-то хлопнула дверь, на крыльце зевнул кот, в окне мелькнули силуэты. Воздух был свежим и чистым, наполненным запахами земли, пыли и свежескошенной травы. Погода стояла ясная и теплая, но еще не жаркая — та самая мягкая утренняя прохлада, что обещает хороший день. Проходя мимо уже знакомого дома пожилой пары, Ки Хун заметил, как старик, сидящий на крыльце, дружелюбно махнул ему рукой, а затем сжал ладонь в кулак — простой, но сильный жест, будто пожелание удачи в дороге. Ки Хун ответил благодарной улыбкой, ощущая, как этот немой знак поддержки, внезапный и искренний, придал ему чуть больше уверенности и решимости. Он двинулся на север, покидая пригород. Постепенно дома становились все реже, человеческие голоса стихали, сливаясь с шорохами ветра, и вскоре Ки Хун оказался на пыльной дороге, которая когда-то, по всей видимости, была частью одного из шоссе. Перед ним раскинулся безмолвный пейзаж Юты — гигантское, почти чуждое пространство, где небо казалось слишком большим, а земля — пугающе открытой. Дорога уходила вперед полосой выжженного асфальта, местами расколотого и проросшего сухой травой. По обочинам тянулись обугленные остовы машин и мусор, вперемешку с редкими кустарниками, а вдали, почти на горизонте, поднимались серо-синие силуэты гор. Воздух стал сухим и жестким. Исчезла утренняя свежесть, улетучился запах зелени — осталась только пыль, дерущая горло. Все вокруг казалось вымершим. Ки Хун вздохнул, ощущая, как солнце припекает макушку. Поправив рюкзак, он осторожно двинулся вдоль шоссе, настороженно оглядываясь по сторонам. Карта вела его в обход городов и поселений — через горы, каньоны и долины. Сами Зеленые Земли, судя по отметкам, располагались между Южной и Северной Бухтами, на самом краю небольшого полуострова. Предвкушая долгую дорогу, Ки Хун мысленно готовился к бесконечным дням, проведенным в одиночестве среди этой бескрайней пустоши. Но, вопреки опасениям, ему нравилось идти. Он не думал ни о чем. Просто шел — переставлял ноги, считал шаги, смотрел на горы. Ки Хун сосредоточился на самом простом: пройти еще пару километров, сделать привал, выпить воды, перекусить — и снова в путь. Первую ночь он решил провести прямо в пустоши. Поблизости не было ни заброшенных строений, ни руин, где можно было бы укрыться, и он направился к одинокому дереву, которое заметил с дороги — низкому, с перекрученным, узловатым стволом и тусклой, пыльной листвой. Под деревом он обнаружил следы недавнего присутствия людей: в земле темнели два старых кострища, выложенных по кругу камнями. Один из кругов был развален, другой — почти нетронут. Зола в обоих местах давно остыла, но Ки Хун все равно осторожно коснулся её тыльной стороной ладони. Вокруг валялись обломки веток и пара пластиковых бутылок. В остальном место казалось пустынным и одиноким, и Ки Хун решил, что здесь он сможет быть в относительной безопасности. Он снял рюкзак, бросил его у корней дерева и снова осмотрелся. Место действительно казалось надежным: открытым, позволявшим заметить незваных гостей за сотни метров, но при этом — с укрытием от ветра и возможного дождя. Небольшая крона дерева, хоть и не давала плотной тени, все же создавала ощущение защищенности. Ки Хун быстро нашел несколько сухих веток и мха, добавил к ним обломки старых сучьев, что валялись поблизости, и сложил все в аккуратную пирамиду внутри одного из каменных кругов. Занимаясь этим, он чувствовал себя уверенно — руки работали автоматически, привычно и слаженно. В таких вещах он уже не сомневался. Но когда дошло до того, чтобы разжечь огонь, всплыла новая проблема. Ки Хун порылся в рюкзаке. Проверил карманы, пересмотрел все отделения — сначала поверхностно, потом тщательнее. Зажигалки не было. Он выпрямился и остался стоять, глядя на кучу веток. Несколько секунд Ки Хун молча смотрел на нее, прикидывая, что делать дальше. А потом его накрыло раздражающее осознание: он даже не подумал об этом. Ни перед выходом, ни когда собирал рюкзак. Не обратил внимания, что ни у него, ни в сумке, оставленной Ин Хо, не оказалось ничего для разведения огня. Ки Хун обреченно застонал, мысленно отвесив себе подзатыльник. В животе неприятно сжалось. Он вдруг понял, насколько сильно полагался на Ин Хо — даже в мелочах. Тот всегда знал, что делать. Умел справляться. И, кажется, Ки Хун просто подсознательно верил, что все нужное окажется под рукой. Решив, что самобичеванием костер не разожжешь, он опустился на корточки, вспоминая, как справлялся, когда был один — казалось, целую вечность назад. Он нашел гладкий, сухой прут, тонкий и крепкий. Второй, потолще, Ки Хун воткнул в землю, сделав в нем небольшое углубление. Между ними он уложил мох и мелкие щепки, образовав гнездо для будущей искры. Зажав палку между ладонями, Ки Хун начал быстро вращать её, пока дыхание не сбилось, а мышцы не начали ныть. Огонь не появлялся. Ки Хун грязно выругался, сменил угол, поправил мох и снова принялся крутить — раз за разом, упрямо, стиснув зубы. Пальцы соскальзывали, ладони горели, но в какой-то момент он заметил: мох начал едва заметно дымиться. Он замер, затаив дыхание. Осторожно поднес щепку поближе и начал дуть — сначала едва слышно, потом чуть сильнее, пока почти невидимый жар не вспыхнул крошечным, капризным пламенем. Ки Хун бережно подложил тонкие веточки, затем — чуть покрупнее. Как только огонь зашипел, затрещал и ожил по-настоящему, он откинулся на пятки и устало выдохнул. С первыми сумерками, когда небо окрасилось в густой синий, Ки Хун уже сидел у костра, грея ладони над огнем. Пламя плясало в каменном круге, отбрасывая дрожащие отблески на его лицо и рюкзак, лежащий рядом. Он открыл одну из банок с консервами, осторожно поставил её ближе к огню, чтобы подогреть содержимое. Запахло металлом и солью — привычный, почти забытый запах походного ужина. Не спеша поев, Ки Хун отставил пустую банку в сторону и вновь устроился у огня, подтянув колени к груди. Ночь становилась все тише. Где-то вдали, в черном пространстве между холмами, можно было уловить редкие звуки: шелест ветра, стрекотание насекомых, потрескивание сухих кустов. Он сидел, не отрывая взгляда от пламени. Впервые за день, оказавшись в покое и без движения, Ки Хун снова начал погружаться в свои мысли — о семье, о дороге, об Ин Хо. Он не хотел думать о том, что ждет его в Зеленых Землях, и возвращение к воспоминаниям служило для него тихой защитой — способом оттолкнуть пугающую неизвестность. Он пытался вновь и вновь задаваться одними и теми же вопросами, но, не в силах найти ответы, просто сидел, глядя в костер. Внутри было тихо. Будто сознание смирилось со всем, что произошло, приняв это не как трагедию, а как часть пути. Ки Хун не заметил, как задремал, опустив голову на колени. А утром его ожидал очередной неприятный сюрприз. Проснувшись, он позавтракал, быстро собрал вещи, ногой распотрошил кострище, чтобы предотвратить возможный пожар, и уже собирался уходить, когда его взгляд скользнул по земле — и замер. Вокруг стоянки виднелись следы. Обычные следы ботинок, неглубокие, но отчетливые, будто кто-то ночью медленно ходил вокруг, присматриваясь и выжидая. Ки Хун нахмурился, ощутив, как засосало под ложечкой. Он опустился на корточки и вгляделся в отпечатки — шаги были осторожные, как будто человек намеренно старался не шуметь. Где-то в глубине сознания вспыхнуло тревожное ощущение. Ки Хун напрягся, пытаясь вспомнить: был ли это он? Он поднялся, придерживаясь за ствол дерева, и приподнял ногу, внимательно изучая подошву своих ботинок. Затем снова перевел взгляд на следы. Рисунок был похож — достаточно, чтобы сбить с толку, но не настолько, чтобы можно было с уверенностью сказать: это был он. Внутри дрогнуло зловещее предчувствие, как первый гул перед бурей. Ки Хун сглотнул, а затем, стараясь ступать только носками, медленно обошел по кругу место своего ночлега. Следы ботинок попадались то тут, то там — похожие, словно близнецы, но по-прежнему вызывавшие беспокойство. Он приседал, сравнивал, прикидывал угол, глубину, направление, пытаясь понять, что именно его настораживает. В конце концов, Ки Хун пришел к выводу, что это был он сам. Возможно, он оставил следы, когда собирал ветки или раскладывал костер вчера вечером. Он мысленно усмехнулся: еще немного, и одиночество сведет с ума. Отмахнувшись от этих мыслей, Ки Хун поправил рюкзак и отправился дальше в путь. Но где-то на самом краю сознания, закопошилось сомнение — мелкое и назойливое, не дающее покоя. Он шел дальше — час за часом, не сбавляя темпа. Пейзаж менялся медленно: песок уступал место камням, редкая растительность то сгущалась, то вновь исчезала, а в воздухе все чаще появлялся еле уловимый запах хвои и сырой земли. На третий день пути Ки Хун наткнулся на заброшенное поселение. Оно напоминало старый кемпинг — группа небольших домиков, разбросанных среди куцых деревьев и тропинок, которые теперь скрывались под зарослями дикой травы. Зелени стало больше: дикая, но живая — тонкие деревца, худые кусты, пара елей, явно посаженных когда-то рукой человека. Здесь было прохладнее и тише, чем в пустоши, словно само место пыталось сохранить остатки уюта из прошлого. Ки Хун, перехватив ружье поудобнее, начал методично проверять домик за домиком. Он двигался тихо и сосредоточенно, постепенно обходя все поселение. Домики представляли собой крошечные комнаты с осевшей, перекошенной мебелью, покрытой пылью и паутиной. Ки Хун заходил внутрь молча, заглядывал под кровати, за шкафы, внимательно осматривал углы и стены. Зачистив очередное помещение, он плотно закрывал окна ставнями, подпирал входную дверь стулом, таким образом помечая проверенные дома. Ему хотелось перестраховаться: в таких местах встреча с любым живым существом могла стоить слишком дорого. Ки Хуну повезло: кемпинг оказался полностью заброшенным. Завершив обход, он решил остановиться в самом большом домике — судя по всему, это здание когда-то служило административным помещением. Внутри было две комнаты. Первая, сразу у входа, по обстановке напоминала рабочий кабинет: стол, стеллажи, остатки бумаги и сломанный стул. Вторая представляла собой небольшую спальню, рассчитанную на троих. Оставив рюкзак рядом с одной из коек, Ки Хун заметил в углу небольшую дверь — она вела в тесную комнату с умывальником и туалетом. Зайдя внутрь, он огляделся, подошел к крану, открутил вентиль и с удивлением увидел, как из трубы потекла тонкая, ржавая струйка. Вода шла рывками, с сипением, сначала рыжая, постепенно становясь прозрачной. Ки Хун потянулся к ней пальцами, с удовольствием ощущая прохладу на ладонях. Он ополоснул руки, наклонился, чтобы умыться — и застыл. Мороз скользнул по позвоночнику. Ки Хун медленно выпрямился, глядя на струю, стекающую из крана, и в памяти вспыхнули обрывки воспоминаний: озеро, заброшенная ферма... Везде, в пустошах, они проверяли воду на заражение. А он... совсем забыл об этом! Ки Хун с ужасом осознал, что вообще ничего не проверял. Ни эту воду. Ни землю, на которой спал. Ни участки пути, которые проходил. Хотя счетчик все это время лежал на дне рюкзака. Паника накрыла мгновенно. Ки Хун оперся руками о раковину, дыхание сбилось, в голове загудело. Если он не проверял — значит, мог быть уже заражен. А если заражен — может быть, радиация уже медленно обжигает его изнутри? Он выпрямился, вглядываясь в свое отражение в мутном зеркале над умывальником. Какие первые признаки лучевой болезни? Тошнота? Кровь из носа? Выпадение волос? Что-то ведь должно было уже начаться? Ки Хун прислушался к телу: все было по-прежнему — мышцы гудели от усталости, суставы ломило после долгой ходьбы, хотелось есть и спать. Ничего необычного. Но это не успокаивало. Он метнулся обратно в комнату, судорожно выхватывая вещи из рюкзака — одну за другой, наугад — пока наконец не нащупал счетчик. Прибор оказался погребен под банками с консервами, бутылкой воды, сменной одеждой и аптечкой. Вытащив его наружу, Ки Хун включил устройство, лихорадочно вспоминая, как им пользоваться. Экран мигнул, коротко пискнул — счетчик ожил. Он поднес его к стене, к воде из крана, к полу, к своей одежде. Затем вышел из домика и, почти бегом, прошелся по периметру лагеря, останавливаясь у кустов, у скамейки, у старых деревянных ступенек. Счетчик молчал. Ки Хун выдохнул. Сердце по-прежнему стучало в ушах, руки подрагивали, но прибор показывал: все было чисто. Тем не менее, тревога не отпускала. Возвращаясь обратно к своему домику, он не отрывал взгляда от экрана прибора, будто тот мог передумать и подать тревожный сигнал. В голове билось только одно слово: идиот. Он и правда был идиотом. Ин Хо был прав, когда издевательски называл его принцессой и подтрунивал над его "навыками выживания". Не прошло и недели, как Ки Хун чуть не угробил себя. Он злился. На себя, на беспечность, на то, как легко позволил себе расслабиться. Как он мог забыть? Эта мысль билась в висках набатом. Полностью раздевшись, Ки Хун проверил свое тело — ни язв, ни ожогов. Но паника продолжала шевелиться под кожей. Он вынес одежду, в которой ходил последние дни, проверил её прибором — и, даже убедившись, что она "чиста", закопал подальше от домика, как будто мог таким образом избавиться от страха. Это немного уняло беспокойство, но не надолго. Весь вечер, разводя костер и ужиная, Ки Хун чувствовал напряжение, словно каждый звук в тишине был эхом надвигающейся угрозы. Он снова начал вспоминать их путь. Остановки. Переходы. Места, где они ставили лагерь. И вдруг понял: далеко не везде они измеряли фон. Ки Хун особо не обращал на это внимание, полностью доверяя Ин Хо в этом вопросе. Это осознание резануло, как лезвие. Он судорожно пытался припомнить: Ин Хо делал это намеренно? Он знал? Или просто интуитивно ориентировался по памяти? Может, он проходил этот маршрут раньше. И, вероятно, понимал, какие зоны безопасны. Ки Хун пытался убедить себя, что именно так и было: Ин Хо выучил дорогу, имел представление о местности. Но что еще он знал — и о чем молчал? Ки Хун выдохнул и потер лицо ладонями. Радиация. Неужели за все это время они нигде ничего не подцепили? Даже с учетом удачи — это казалось почти невозможным. Ночь прошла тревожно. Ки Хун то засыпал, то просыпался от шорохов, прислушивался к скрипам старых стен — и лишь под утро провалился в беспокойный, поверхностный сон. На рассвете он проснулся от легкого холода. Дверь в спальню была приоткрыта. Совсем чуть-чуть — ровно настолько, чтобы в щель проникал поток прохладного воздуха. Стул, которым Ки Хун на ночь подпер дверь изнутри, по-прежнему стоял на месте, не сдвинутый ни на миллиметр. Но сама дверь… была приоткрыта. Если бы не утренний холод, Ки Хун, возможно, даже не заметил бы этого. Он застыл, не двигаясь. В горле пересохло. Ки Хун точно помнил: он закрыл её плотно, проверил дважды. Медленно встав и подойдя к двери, он осмотрел пол — никаких следов. Все выглядело так же, как и накануне. "Может, сквозняк?" — мелькнуло в голове. Ки Хун оглянулся через плечо, будто остро почувствовав чей-то взгляд. Казалось, нежданный гость все еще был здесь — затаился в углу или в тени. Ки Хун вздрогнул, когда под ногой скрипнула половица. Он определенное рехнулся. Последующие пару дней пути Ки Хун провел во взвинченном состоянии. Он чувствовал себя словно оголенный провод — каждое движение воздуха, каждый едва слышный шум в тени отзывался в теле неприятной дрожью. Он начал замечать тревожные знаки: чужие следы там, где, как ему казалось, он шел один; костры, которые он мог бы поклясться оставил гореть, но находил затушенными; отпечатки ботинок, слишком похожие на его собственные, но все же отличающиеся чем-то неуловимым. С каждой минутой тревога росла, превращаясь в вязкое ощущение, от которого невозможно было избавиться. Одним из вечеров Ки Хун шел вдоль старой, поросшей бурьяном дороги. Воздух был неподвижен, тишина почти звенела. И вдруг в кустах раздался шорох. Ки Хун среагировал инстинктивно: сорвался в сторону, упал за бетонный обломок и, вскинув ружье, выстрелил почти вслепую. В ответ — сдавленный визг, и в зарослях метнулось что-то мелкое и юркое. Ки Хун выдохнул и нервно усмехнулся. Просто дикое животное. На него никто не нападал, никто не шел за ним следом. Он просто накрутил себя. Ки Хун пытался убедить себя в этом. Вероятно, на нем сказалось путешествие в одиночестве, после долгих недель, проведенных с другим человеком. Он просто устал. Просто перенапрягся. Просто начал видеть угрозу там, где её нет. Однако мысли не утихали. К ночи Ки Хун был практически выжат: пальцы дрожали, ружье казалось слишком тяжелым, а в голове пульсировала тупая боль, бьющая в затылок. Наткнувшись на развалины старой заправки — полуобрушенное строение с ржавым навесом, выцветшей надписью и остатками стоек — Ки Хун решил остановиться здесь. Место выглядело заброшенным, но не разграбленным — достаточно надежным, чтобы можно было укрыться на ночь. Он включил счетчик, быстро прошелся вдоль стен, заглянул внутрь через выбитое окно. Радиации не было. Чисто. В помещении пахло пылью, ржавчиной и чем-то застоявшимся, чуть сладковатым. Среди мусора и сломанных деталей Ки Хун нашел моток тонкой металлической лески — проржавевшей, но по-прежнему прочной. Прикрепив к нему пару пустых консервных банок из рюкзака, он натянул импровизированную растяжку между двумя бетонными столбами, со стороны дороги. Если кто-то подойдет — банки с глухим звоном упадут на асфальт. Не слишком надежно, но хоть что-то. Ки Хун заставил себя поужинать, а затем, когда ночь окончательно опустилась на землю, привалился к стене, обняв ружье одной рукой, и закрыл глаза, насильно вгоняя себя в сон. Едва он начал проваливаться в дремоту, как тишину разорвал негромкий вскрик и приглушенное, почти неслышное ругательство. Ки Хун распахнул глаза и тут же вскочил на ноги, поднимая ружье в боевую готовность. Все вокруг тонуло во мраке, лишь лунный свет тускло пробивался сквозь выбитое окно. Он замер и прислушался. Тишина. Медленно, ступая на цыпочках, Ки Хун двинулся вдоль стены. Зрение выхватывало очертания, слух напряженно ловил малейшие звуки. Он заглянул за угол. И вдруг увидел её — сгорбленную фигуру в темноте. Неясную, как силуэт в тумане. Человеческую. Ки Хун крепко сжал приклад. Голос прозвучал глухо, но отчетливо: — Выходи, пока я не начал стрелять.