О дивный новый мир

Фигура в темноте не двигалась. Кто-то стоял, сгорбившись, не делая ни шага. Ки Хун сильнее сжал ружье и, стараясь держать голос ровным, повторил: — Выходи. Незнакомец выпрямился, поднял руки — словно показывая, что безоружен, — сделал шаг вперед, и Ки Хун замер. Лунный свет скользнул по лицу, высветив острые скулы и знакомый прищур. — Ин Хо… — Ты серьезно? Банки на веревке? — насмешка в голосе была все той же. Ки Хун не ответил: он стоял, словно оглушенный, не зная, что сказать. Человек напротив выглядел словно мираж, который он уже и не надеялся увидеть. А потом, словно по щелчку, эмоции прорвались наружу. Изумление сменилось злостью, а в груди вскипела ярость. Ин Хо говорил и вел себя так, будто ничего не произошло, будто не было всех этих дней молчания и исчезновения. Не раздумывая, Ки Хун рванул вперед, отбросив ружье в сторону. Он сделал пару шагов, но тут же запутался в леске. Раздался глухой грохот падающих банок. Ки Хун попытался удержаться на ногах, но не успел: ноги сплелись, и он рухнул на землю, скользнув ладонями по гравию. Сверху, откуда-то из темноты, донесся сдержанный смешок. Ки Хун раздраженно сдернул леску с ног, вырвался из петли и вскочил. Он не раздумывал — просто метнулся к Ин Хо и со всей силы ударил того кулаком по скуле. Голова Ин Хо дернулась в сторону, и Ки Хун с мрачным удовлетворением отметил, как его лицо исказилось от боли, а на коже проступила ссадина. Молча, не проронив ни слова, он нанес еще один удар — теперь с другой стороны. Внутри все клокотало: злость, обида и горечь смешались в опасный, жгучий коктейль. Ки Хун замахнулся снова, но Ин Хо успел отреагировать: отклонился, поднял руку, блокируя удар, и тут же отступил назад, выставляя ладони вперед. — Стой, Ки Хун! — Ты… — Ки Хун задыхался от ярости. — Ты сраный урод! Он не слышал и не замечал ничего вокруг. Он бил резко и грубо, без техники, почти вслепую. Каждая попытка достать Ин Хо была словно освобождением от всего, что копилось внутри. Тот пытался уворачиваться, но не успевал, а Ки Хун все продолжал наносить удары. Один из них, короткий и неожиданный, пришелся в живот, и Ин Хо согнулся, кашляя. Ки Хун застыл, глядя на него. С хищной радостью он отметил, что наконец-то заставил Ин Хо почувствовать хоть часть той боли, что сам носил в себе все эти дни. Но облегчение так и не пришло: вместо него накатила волна отвращения. Ки Хун, будто не веря в произошедшее, посмотрел на свои ладони — на сбитые костяшки, испачканные собственной и чужой кровью. Захотелось стереть все это, смыть с себя, а потом просто лечь и заснуть, забыв произошедшее, как нелепый сон. Ки Хун огляделся по сторонам, будто только сейчас осознал, где он, что делает и почему. Он отступил на шаг от Ин Хо. Тот тяжело дышал, все еще пытаясь прийти в себя. — Уходи, — глухо сказал Ки Хун. — Я не знаю, зачем ты пришел, но уходи. Ин Хо, с явным усилием, наконец выпрямился и попытался стереть кровь с лица рукавом, но только размазал её сильнее. Вид у него был потрепанный: рубашка порвалась на правом плече, рюкзак болтался за спиной, лицо — осунувшееся, с разбитыми губами, носом и скулой. Приглядевшись, Ки Хун заметил под его глазами глубокие тени. Он выглядел уставшим и словно слегка постаревшим. Ки Хун вдруг почувствовал прилив жалости, но тут же попытался загнать ее поглубже. После всего того, что Ин Хо сделал, он не заслужил даже капли его сочувствия. Ин Хо просто смотрел на него, а затем тихо сказал: — Я следил за тобой. Ки Хун скривился. Внутри что-то дрогнуло — глупая, неуместная радость оттого, что Ин Хо все-таки не забыл, не бросил его. Но тут же, как из глубины, поднялось прежнее тяжелое, непреодолимое непонимание, выросшее между ними, как стена. — Зачем? — Я хочу помочь тебе. — Помочь?! — Ки Хун едва не задохнулся от новой волны обиды. — Помочь… после всего?! — Я хотел уйти, — начал Ин Хо, выговаривая каждое слово медленно, будто оно давалось ему с трудом. — Оставить тебя. Сделать как лучше. Но... Он запнулся, на миг прикрыл глаза, словно собираясь с силами. — Но не смог. Ки Хун почувствовал, как едва затихший гнев снова поднимается — острое, сжимающее грудь чувство. Эти слова звучали слишком просто. Он сжал кулаки и шумно выдохнул, стараясь не сорваться. — Ты исчез. Просто взял и ушел. А теперь стоишь здесь и говоришь, что "не смог"? Он говорил твердо, глядя Ин Хо в глаза, но в голосе все же предательски проскользнула боль. — Я ждал тебя каждый день. Пытался понять. Искал объяснения. А ты... просто следил за мной и молчал? Ин Хо не ответил. Он опустил взгляд, будто не мог выдержать этой прямоты. Ки Хун стиснул зубы, чувствуя, как снова закипает. — Трус, — выдохнул он с презрением. — Ты просто трус. Ин Хо вздрогнул, будто от нового удара. Он медленно поднял голову, и голос его прозвучал глухо, с надрывом: — Я хотел дать тебе время. Думал, так будет правильно. Думал, без меня тебе будет легче. — Легче?! — Да, легче, Ки Хун! — сказал Ин Хо тверже. — Я знаю, что предал тебя. Я не прошу прощения. Но ... Он осекся, всматриваясь в лицо Ки Хуна. В его взгляде появилось что-то новое: не раскаяние, усталость или боль. Что-то тяжелое, давящее, почти зловещее вспыхнуло в глубине его глаз, и Ки Хун узнал этот взгляд. Так Ин Хо смотрел на него, когда он делал очередную глупость или подвергал их опасности. — Ты какого хрена поперся в Зеленые Земли? Ки Хун удивленно вскинул брови. Вопрос прозвучал будто не в тему, словно выдернутый из другого разговора. Он нахмурился, не сразу найдя, что сказать. — Какая тебе разница? — Ты придурок, — отрезал Ин Хо. — Я рассказал тебе правду, чтобы уберечь. Чтобы ты держался подальше. Чтобы жил, черт побери, спокойно. А ты что? Идешь прямо в лапы Волт-Тека?! — Я ищу свою семью! — рявкнул Ки Хун. — Ты думаешь, мне просто захотелось прогуляться? Где-то там моя дочь, и я не могу не идти. Ты этого не понимаешь?! Он шагнул ближе, почти вплотную. — Они могут быть там. Живыми. — Их там нет! — жестко произнес Ин Хо. — А если и есть — они уже давно мертвы! Ки Хун будто захлебнулся воздухом. Эти слова ударили, словно пощечина. Правда, которую он, возможно, должен был принять, повисла в воздухе, оседая на нем липким слоем горя и утраты. Он не хотел этого слышать. Незаживающая рана снова открылась, и Ки Хун чувствовал, будто тонет. — Да пошел ты! Он резко развернулся и шагнул прочь, намереваясь уйти, когда за спиной раздался голос Ин Хо, непреклонный и уверенный: — Я никуда не денусь, Ки Хун. Я все равно пойду за тобой и не позволю тебе сдохнуть. Я уже потерял брата и не позволю себе потерять и тебя. Ки Хун остановился. Слова Ин Хо повисли в воздухе — не угроза и не попытка оправдаться, а обещание. Они легли на плечи грузом, давили и вызывали странное, неуместное волнение. Ки Хун не знал, что на это сказать. Одна часть его, та, что устала злиться, плевать хотела на обиду и предательство. Она тянулась к Ин Хо и снова хотела верить. А другая упрямо шептала ему в ухо, что слишком поздно, что он не заслужил прощения и предаст его снова. И, как это часто бывает, победила ярость. Он наполовину обернулся, и, глядя на Ин Хо, бросил: — И что теперь? Собираешься таскаться за мной, как псина на поводке? Ки Хун знал, как это прозвучит: он хотел задеть, показать, что не собирается прощать, что Ин Хо ему не нужен и он прекрасно проживет без него, даже если в глубине души знал — все это ложь. Ин Хо ничего на это не сказал. Его лицо осталось таким же сосредоточенным и жестким, только в глазах промелькнула едва заметная тень разочарование или, может быть, горечи. Ки Хун едва заметно повел плечом, пытаясь прогнать ощущение внезапного стыда. Делать Ин Хо больно оказалось не таким приятным, как он думал. Между ними повисло молчание. Ин Хо смотрел куда-то вбок, за спину Ки Хуна, будто избегая взгляда, а сам Ки Хун стоял, не зная, куда себя деть. Он ждал нового скандала, но ничего не последовало, и тогда он понял: разговор окончен. Ки Хун снова развернулся и направился к месту своего ночлега, попутно пнув попавшуюся под ноги консервную банку. Та с глухим бряцаньем прокатилась по асфальту, ударившись о камень. "Отличная защита от незваных гостей получилась", — язвительно пронеслось у него в голове. Дойдя до лагеря, Ки Хун остановился, уставившись на свои немногочисленные пожитки. Он должен уйти сейчас, не дожидаясь утра. Эта мысль была соблазнительной — исчезнуть, оставить Ин Хо, как когда-то он сам сделал. Это выглядело правильным и логичным. Ки Хун даже сделал шаг к рюкзаку, но тут же замер. Вокруг была ночь. Ки Хун знал, что передвижение по незнакомой территории в темноте будет опасным. Идти сейчас, после бессонной ночи и всего того, что произошло, — глупость. Он устал и разбит, ему нужен сон. Но он не хотел быть рядом с Ин Хо. Само осознание того, что тот будет неподалеку, возможно, даже наблюдать за ним, вызывало злость и отторжение. Но между тем, под слоем обиды, Ки Хун чувствовал, как между ними пульсировала эта дурацкая связь, от которой хотелось спрятаться, но которую невозможно было игнорировать. Он пытался не признаваться себе в этом, старался найти причину остаться. Это — осторожность, инстинкт выживания, а не слабость и не желание быть рядом. Ки Хун шумно выдохнул и, не найдя в себе решимости сделать ни шага вперед, ни назад, просто сел на землю, привалившись спиной к холодной бетонной стене. Он подтянул колени к груди и закрыл глаза, пытаясь отгородиться от происходящего. Он проведет здесь всего одну ночь. А завтра уйдет. Один. Когда на следующее утро Ки Хун открыл глаза, он, как обычно, по привычке потянулся рукой к воде, сделал несколько глотков, умылся, и только, посмотрев на лежащее рядом оружие, вспомнил. Ин Хо. Он вернулся. События накануне казались смазанными, будто увиденными во сне. Ки Хун встал, чувствуя в теле утреннюю тяжесть, сделал несколько шагов, вслушиваясь в тишину и оглядываясь по сторонам, но поблизости не было ни души. Он нахмурился. Вокруг не было ни единого признака чужого присутствия. Голова отказывалась соображать, мысли путались, однако стоило взгляду упасть на сбитые костяшки пальцев, Ки Хун понял: все было по-настоящему. Не зная, что делать, он вернулся к рюкзаку, немного помедлив перед тем, как опуститься рядом и приняться за уже устоявшуюся рутину: завтрак, затем пересчет патронов и запасов. Закончив, Ки Хун сложил все обратно в рюкзак и поднялся — нужно было выдвигаться. Он был в смешанном состоянии: вчерашняя ярость отступила, оставив после себя только недоумение. Ки Хун не знал, чего ожидать от Ин Хо, и не понимал его поступков. Впрочем, это ощущение стало для него привычным — последние месяцы оно не покидало его ни на шаг. Решив, что в дороге будет достаточно времени, чтобы все обдумать, он обошел стену и едва не вскрикнул от испуга. Ин Хо стоял, прислонившись к заросшей колонке, где когда-то заправлялись машины. Он был в своем старом плаще и шляпе, и у Ки Хуна на мгновение возникло острое чувство дежавю: Ин Хо выглядел почти так же, как тогда, в их первое знакомство. Что-то сжалось внутри — резкая, неожиданная тоска, от которой Ки Хун поморщился. Не говоря ни слова, он прошел мимо, миновал заброшенный подъезд к заправке, снова оказался на пустынной дороге и двинулся вперед. Мысли о человеке, идущем за ним по пятам, не отпускали. Ки Хун чувствовал, как голова буквально превращается в поле боя: сердце сражалось с разумом, упрямая логика — с назойливыми чувствами. Они бились друг с другом, стонали, впивались когтями, и Ки Хун ощущал, как его рвет изнутри, мотая из стороны в сторону. Ему хотелось то броситься к Ин Хо, то прогнать его, то швырнуть ему в лицо все, что накопилось: свой страх, обиду и ярость. Рассказать, как больно было тащить в себе его предательство, как ему было тошно от молчания и недосказанности. Но он просто стискивал зубы и шел дальше, слыша за спиной глухие, неотступные шаги. Постепенно это молчаливое сопровождение стало частью маршрута — такой же неизбежной, как дорога под ногами. Ки Хун не спрашивал Ин Хо, когда делать привал: просто останавливался, бросал рюкзак на землю и начинал собирать ветки для костра. Не советовался, не объяснялся, не называл ни места, ни времени стоянки. Ин Хо, как ни в чем не бывало, садился неподалеку, разводил свой собственный огонь, разогревал свои запасы и ел в тишине. Он был, как тень: постоянный, молчаливый, упрямо следующий по пятам. Иногда Ки Хуну казалось, что он вовсе не человек, а часть пустоши: такая же, как желтая, иссохшая земля, как колючий жаркий воздух. Они не разговаривали. Ки Хун считал, что ему нечего сказать. Что он мог сделать? Опять сорваться, закричать, попытаться прогнать Ин Хо? Ки Хун понимал, что в этом нет смысла. Он хорошо знал Ин Хо: тот был упрям и всегда двигался только в одну сторону — свою собственную. Ни просьбы, ни гнев, ни скандалы — ничто не могло изменить его решений. И от этого у Ки Хуна опускались руки. Он мог бы уйти в любую ночь, просто собрав вещи и растворившись в темноте. Он знал, что теперь точно справился бы в одиночестве. Но каждый вечер заканчивался одинаково: он дожидался, пока Ин Хо заснет у соседнего костра, тихо собирал свои вещи... и оставался. Ки Хун придумывал разные предлоги: усталость, погода, темнота. Но в глубине души он прекрасно знал — дело было не в этом. Он просто не хотел уходить. Ки Хун не был готов простить Ин Хо. Не хотел слышать объяснений и оправданий. Но глупое и мягкое сердце все равно тянулось к этому человеку. Оно шептало, что это — последняя ночь, что еще чуть-чуть и они уйдут. Но, почувствовав вновь присутствие Ин Хо рядом, оно не хотело его отпускать. Ин Хо тоже не искал общения. Он не задавал вопросов, не пытался начать диалог, словно приняв эту одностороннюю холодную войну как новый, установленный порядок. Лишь однажды лед треснул. Это случилось в один из вечеров: Ки Хун возился у костра, когда в траве что-то зашуршало и послышалось едва слышное рычание. В следующую секунду он уже вскидывал ружье, инстинктивно, почти на автомате. Из тени, мягко ступая, вышел койот. Животное было тощее, с торчащими ребрами и воспаленными глазами. Оно явно было голодно, настолько, что перебороло страх и вышло к людям. Ки Хун выстрелил дважды. Первый выстрел ушел в воздух, а второй — по лапе, когда койот начал наступать. Животное взвизгнуло и бросилось прочь, хромая и пятясь в кусты. Тишина вернулась почти сразу. Ки Хун стоял, опустив ружье, напряженно всматриваясь в заросли травы. Именно в этот момент сзади послышался тихий, короткий смешок — одобрительный. Ки Хун обернулся и увидел, как по лицу Ин Хо скользнула улыбка, в которой промелькнула гордость. Ки Хун хотел что-то сказать, но слов не нашлось: он лишь открыл рот и тут же захлопнул его. На следующее утро, перед уходом, Ки Хун достал банку тушенки, открыл её и выложил мясо на песок. Он не мог злиться за то, что голод толкнул животное на нападение. Это была пустая трата запасов, которых и так было мало, но Ки Хун понимал, что такое голод. Ин Хо, наблюдавший за ним, снова хмыкнул — уже иначе, с примесью иронии. Но на этот раз Ки Хун не подал виду, что заметил. Он просто поднял рюкзак и пошел дальше, будто ничего не произошло. Их странное сосуществование продолжалось. Минуты складывались в часы, часы — в дни, и со временем Ки Хун начал чувствовать себя потерянным. Он сверялся с картой по несколько раз в день — та упрямо утверждала, что они идут верным путем. Но дорога, которую, как ему казалось, он должен был преодолеть за несколько дней, будто тянулась бесконечно: растекалась по пустошам, петляла среди зарослей, исчезала вдали за горами. Ки Хун то разбивал привал прямо на выжженной земле, среди одиноких кустов и мертвых деревьев, то натыкался на заброшенные туристические базы, где можно было укрыться на ночь, смыть с себя грязь и хоть ненадолго забыться. Ин Хо все так же следовал за ним — молча, на почтительном расстоянии, не требуя объяснений. И Ки Хун, сам того не замечая, снова привыкал к этому присутствию. Он заметил это не сразу. Но однажды, перебирая запасы, понял, что их стало больше. Каждое утро у него появлялся то новый сухпайок, то дополнительная банка тушенки, то новые патроны. Поначалу он отодвигал эти "подарки" в сторону — это был его молчаливый отказ и немой протест. Но Ин Хо никак на это не реагировал. Он продолжал: аккуратно, почти незаметно подкладывал что-то в его рюкзак, будто это было для него таким же естественным, как дышать. И Ки Хун, скрепя сердце, начал это принимать. Однако запасы все равно таяли. Рано или поздно это должно было случиться, и Ки Хун, смирившись с необходимостью, начал охотиться. Мелкая дичь, птица, иногда — что-то покрупнее, если везло. Он предпочитал не задумываться о том, что убивает. Воспоминание и отвращение от первой охоты — той, еще в самом начале пути, — давно потускнели, больше не вызывая такого отторжения. Наверное, думал Ки Хун, он просто принял, что это — часть выживания. Каждый раз, возвращаясь с добычей, он чувствовал на себе взгляд Ин Хо — взгляд, в котором смешивались одобрение и гордость. Ки Хун ничего не говорил: просто разводил костер, готовил мясо, затем забирал свою порцию и уходил на свою половину лагеря. И все же, наблюдая за тем, как Ин Хо, предварительно убедившись, что он уже поел, забирает остатки, Ки Хун чувствовал легкое, почти болезненное покалывание в груди. Он знал: теплые чувства к этому человеку постепенно снова берут над ним верх. Он пытался гасить в себе это чувство. Еще рано, еще нельзя. Он не простил, не отпустил и не принял. Ин Хо, казалось, было все равно, что думает или чувствует Ки Хун. Он действовал так, как считал нужным: упрямо, шаг за шагом прокладывая путь обратно в его голову и сердце. И стена, которую Ки Хун так старательно выстроил между ними, уже не казалась такой надежной. В одну из ночей Ки Хун не выдержал. Он долго лежал, не смыкая глаз, наблюдая, как угли костра медленно угасают. Ин Хо неподвижно сидел в стороне, почти сливаясь с деревьями. — Ты и правда собрался тащиться за мной до самых Зеленых Земель? — спросил Ки Хун наконец. Он сам не знал, зачем сказал это. В голосе больше не было ни вызова, ни злости — только усталость, в которой, к своему удивлению и недовольству, Ки Хун уловил тревогу и надежду. Ин Хо долго молчал. Казалось, он вовсе не собирался отвечать. Ки Хун уже почти пожалел, что заговорил, когда в ночной тишине наконец прозвучал низкий, спокойный голос: — Да. До самого конца. Ки Хун шумно вдохнул. Что-то в этих четырех словах отозвалось внутри забытым теплом — тихим, осторожным, будто на старую, ноющую рану нанесли успокаивающую мазь. Он не хотел анализировать, не хотел копаться в этом. Просто закрыл глаза… и продолжал слышать в голове голос Ин Хо. Наутро, возвращаясь в лагерь после своих привычных ритуалов, Ки Хун краем глаза заметил, как Ин Хо возится у своего рюкзака. Стараясь не обращать на него внимания, Ки Хун занялся своими вещами, но как бы он ни старался, взгляд снова и снова упрямо возвращался к фигуре Ин Хо. Тот, сидя на корточках, достал из рюкзака небольшой, свернутый в несколько слоев кусок бинта. Затем отвинтил флягу, смочил ткань и, не торопясь, аккуратно приложил ее к скуле — к той самой ране, которую Ки Хун оставил ему во время драки. Разбитая губа уже почти затянулась, как и ссадина на переносице, но скула упорно не хотела заживать: она покрылась тонкой коркой, которая снова и снова трескалась и начинала кровоточить. Ки Хун не раз замечал, как Ин Хо повторяет эту процедуру — только бинт и вода. На этот раз Ки Хун сжал губы и поморщился. В груди нехотя шевельнулось раскаяние: он не должен был бить так сильно. Конечно, тогда ему было больно и обидно, злость кипела, хотелось отомстить… но все равно — он не должен был. Когда его вещи были собраны, Ки Хун закинул рюкзак на плечи, собираясь уходить. Ин Хо по-прежнему возился, будто намеренно не торопился. Ки Хун замер. Наверное, он мог бы просто пойти вперед, Ин Хо все равно бы его догнал. Но он не мог сделать ни шага. Повернулся, посмотрел на Ин Хо пристальнее, и вдруг его пронзила догадка. Тот снова обрабатывает рану только водой. У него нет ни йода, ни спирта, ни какого бы то ни было антисептика. И, возможно, именно поэтому ссадина никак не заживает, трескается и кровит. Ки Хун колебался. Он стоял, словно вкопанный, ощущая, как его охватывает непрошеное и неловкое чувство. Забота. Не то чтобы он хотел её проявлять, но Ки Хун знал: он не сможет просто уйти, зная, что у него в рюкзаке есть то, чего не хватает другому человеку. Пусть даже этим человеком был Ин Хо. С тяжелым вздохом Ки Хун опустил рюкзак на землю, расстегнул его и вытащил маленький пузырек йода, который лежал в аптечке, собранной Ин Хо для него. Он использовал его для обеззараживания воды и не думал, что когда-то тот пригодится по прямому назначению. Ки Хун повертел пузырек в руках, раздумывая, ища себе оправдание. "Я просто отдаю ему долг", — в конце концов успокоил себя Ки Хун. В два шага он оказался рядом. Уловив движение, Ин Хо поднял голову и с удивлением посмотрел на Ки Хуна, будто не понимая, что тот делает. — У тебя кровь, — глухо сказал Ки Хун, не глядя прямо в глаза. Не дожидаясь ответа, он протянул флакон и вложил его в ладонь Ин Хо — быстро, почти неловко, словно боялся передумать в последнюю секунду. Затем он развернулся, подхватил рюкзак и пошел к дороге. И только отойдя на несколько метров, он услышал негромкое, почти растерянное: — Спасибо.