Держись крепче, будет трясти.

      Гермиона все еще отходила от видения. Теперь Том Реддл, предстал перед ней не Повелителем Тьмы, а... спасителем угнетенных. Это было похоже на фокусника в душном баре: жесты широкие, голос убедительный, обещания – сладкий дым, застилающий глаза. Вроде бы ловко, даже завораживающе. Как можно верить этому представлению, когда знаешь финал? – металась мысль, но образ героя, им сыгранный, цеплял когтями сомнения.       Она завернула за угол, спеша в свою комнату. Весь ее прежний портрет Реддла, написанный яростными мазками ненависти, теперь был перечеркнут, залит густой черной гуашью сомнений. Но сквозь эту черноту... проступало что-то. Не яркое пятно света, нет. Скорее, тусклое свечение. Грязное, но... светлое. То, что он ей открыл – детские унижения, странные, двойственные, но добрые поступки здесь, в этом времени проступали сквозь темный лак его судьбы. Смазанное, едва различимое, но реальное. Эта мысль буравила сознание ледяным буром, настолько она была непостижимой. Сострадание к Реддлу?       Она запуталась. Запуталась так, что узлы в ее душе сплелись в мертвый клубень. Распутать их она была не в состоянии.        Пусть сердце сжималось от непонятного чувств, то ли жалости, то ли искры чего-то иного, она знала: слушать надо голову. В этом и был ее стальной доспех солдата. Доспех, который не должен пропускать сентиментальность, эту предательскую ржавчину, что сейчас разъедала сталь изнутри. Она должна думать головой, даже давая сердцу право видеть его... глубже. Том – все еще враг. Она здесь – все еще для поиска крестража.       Но как невыносимо сложно стало держать линию фронта в мыслях, зная, что здесь, сейчас, в этой хрупкой вариации времени, она может подойти к самой пропасти его падения и поставить заграждение!       Гермиона стояла на краю собственного разума, и поцелуй, казалось, поджёг мосты между тем, кем она была, и тем, кем становилась. Его губы оставили на её коже не след, а вопрос — медленный, ядовитый, как капля ртути, просочившейся сквозь пальцы. Уверенность, что держала её на плаву всё это время, треснула. Теперь цель, размылась в тумане сомнений. Том, прежде — уравнение с известным ответом, превратился в неизвестную переменную. В хаотичный интеграл, где каждый шаг вперёд уводил в тупик.       А что, если всё именно так? Что если это время — не ловушка, а шанс? Шанс не дать ему упасть в пропасть, пока пропасть ещё не поглотила его целиком?       Она вспомнил Дамблдора, его слова, брошенные в огонь, как семена: «Крестраж невозможно создать, если убийство не совершено. Не дать ему переступить эту черту — и тьма останется лишь тенью». Значит, всё зависело от неё. От того, успеет ли она втиснуться между Томом и его судьбой, как клин между дверью и косяком, пока та не захлопнулась навсегда.               Недели текли, как густой сироп. Она вросла в его мир — изучила ритуалы его дня, запомнила имена тех, кто пил вино в его компании, узнала, как он смеётся, когда думает, что за ним никто не наблюдает. Это знание грело, как звёзды, пришитые к мундиру разведчика:        Я здесь. Я вижу. Я контролирую.        Мысль о матери Реддла точила её изнутри. Убийство матери в ритуалах всегда было абсолютным нулём, точкой, где свет превращается в пепел, а любовь — в ядерный взрыв. В голове Тома она видела это: боль, ярость, взрывную смесь из ненависти к отцу, бросившему их, и детской, животной привязанности к женщине, которая какой бы не была, все еще оставалась его матерью. Любил ли он её? — Да. Как ребёнок любит мать, даже когда она слаба, даже когда не спасает. Как любит того, кто остаётся светом в мире, где уже нет места свету.       И в этом — ключ.       Если он убьёт её…        Если этот крестраж станет последним звеном, рождённым из самого света, а не из тьмы… То Гермиона готова поставить на это жизнь. Готова поклясться, что это будет Миропа Гонг. Что Том, как и отца, не простит матери.       Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.               Остановить это.       Остановить его.        Мысль ударила, как молния: Его мать здесь неспроста. Он еще не создал крестраж! Потому что есть шанс. Дамблдор говорил о корне зла... Не уничтожать плод, а не дать семени упасть в ядовитую почву! Конечно! Вот он – ответ, ясный, как родниковая вода после грозы. Гермиона должна не сражаться с чудовищем в бездне, а не дать ему туда сорваться. Она должна стать...       Этот крестраж должен был родиться из духовного насыщения… Что это, как не парадокс? Тот факт, что его мать была жива в отличие от той, что мог убить, не стерпев её жестокость, — говорил об одном. Миропа что-то значила для него. Пусть он и презирал её фанатичную веру в бога, её слепую ненависть к магии, он сохранил ей жизнь. Значит, даже самая гнилая мать всегда найдёт отклик в душе ребёнка.       И Гермиона отчаянно цеплялась за эту нить, тонкую и зыбкую, как паутина. Это была единственная зацепка во всём этом безумии.       Теперь оставалось лишь одно проследить, права ли её теория. Увидеть, родится ли тот единственный крестраж, что был соткан не из привычной боли и злости, породивших остальные, а из чего-то более возвышенного. Загадка была разгадана, и это означало лишь одно. Она должна быть рядом с Томом. Следить, наблюдать, быть частью его жизни.       Идея настолько поглотила её, что она позабыла о последнем ингредиенте асцендента, что они искали с Драко. Она даже не заметила, как между ними возникла эта незримая стена отстранённости. Или, быть может, причина была в ином. Они слишком близко подошли к чему-то хрупкому и опасному, и теперь инстинктивно отступали. К друг другу.       Между ними произошло нечто, смутно напоминающее дружбу. Сама мысль казалась нелепой. Дружба с Малфоем? Такого не могло случиться даже в самой абсурдной комедии. И всё же это было так. После того дела она почти не видела его, кроме редких случайных взглядов, но знала — он не терял времени даром. Рядом с ним всегда была Селеста, их встречала Гермиона, и каждый раз что-то холодное и острое царапало её изнутри. В горле, в висках, а может, глубже, в том месте, где, казалось, давно умолкло всякое чувство.       Величайший ум своего поколения оказался бессилен перед тихим настойчивым зовом, что звучал где-то в глубине, под слоями логики и воли. В сердце. Гермиона Грейнджер, всегда находившая ответ в книгах, не могла распознать этот шёпот. Она не понимала, что её собственное сердце, словно эхо в пустом зале, пыталось нашептать ей о чём-то утраченном.       Война выскоблила душу дочиста, будто жёсткой щёткой по старым костям. Чувство, имя которому — любовь, казалось, было соскоблено со стенок её сердца, оставив после себя лишь гладкую, холодную поверхность, на которую ничего не могло прилипнуть. Теперь в ней жило лишь одно, всепоглощающее, оглушающее одиночество.       Особенно остро оно становилось здесь, в этом чужом прошлом. Она была призраком в собственном воспоминании, одиноким маяком в бушующем море времени. Её не окружали родные стены, не согревали голоса друзей, не обнимали любимые руки. Не было ни Гарри, с его верной, братской поддержкой, ни Рона, чья неуклюжая нежность была ей опорой. Не было родителей, чья любовь когда-то была незыблемым фундаментом её мира.       О том, что Малфой, каким бы ненавистным он ни был, оставался её единственной частицей прошлого. Связующей нитью, что удерживала её с настоящем. Чем-то настолько своим, почти… родным. Единственным доказательством, что в этом хаосе она не одна.

***

      Она вошла. Малфой уже ждал. Слишком неподвижный, слишком бледный в сгущающихся сумерках комнаты. Усталость висела на нем тяжелым плащом. И бутылка бурбона почти пустая стояла рядом, красноречивее любых слов. Он вливал в себя золотистую отраву с методичностью автомата.       — Ты там померла, что ли? – Голос был низким, хриплым от выпитого. – Или мне теперь в очередь на твое время записываться?        Он не поворачивался, продолжая смотреть в окно, будто стекло было интереснее ее присутствия. Слова ударили Гермиону ледяной волной, смывая остатки мыслей о Реддле. Вот он, их обычный танец на лезвиях. Надо было возвращаться к заданию. К легилименции. К этому... учителю,что пришел как они и договаривались.       Она резко сбросила куртку – не одежду, а доспехи после битвы.       — Забыла. Прости. — Два слова, выдавленные сквозь усталый выдох. — Давай в другой раз, я слишком устала, следить за ним довольно выматывающее занятие…       Драко резко обернулся, взгляд – острый осколок льда – наконец упал на нее. Понимание вспыхнуло в его серых глазах. Реддл. Казалось, он чувствовал его запах на ней отсюда. Или видел? Видел из окна, как они шли по мощеным плитам, а он, Малфой, сидел тут, как дурак, вросший в ее подоконник. Он не ждет. Никогда. Особенно грязнокровок. Тогда почему кости ныли от долгого сидения на холодном камне ее окна?       Почему пальцы сжимались в кулаки при мысли о их совместных свиданиях?       — Завтра. – Гермиона произнесла это на выдохе, не замечая, что его настроение ушло в минус по шкале, где обычная ярость казалась теперь легкой облачностью. — Проведем урок завтра…– Физическая и душевная усталость сквозила в каждом слоге.       Малфой резко провел носком ботинка по подоконнику, словно стирая невидимую грязь. Его пальцы непроизвольно дёрнулись назад, туда, где недавно ступали следы Тома и Гермионы.       — Смотрю общение со змеей, выматывает тебя… – бросил он. Голос был плоским, но в нем звенела тысяча невысказанных колкостей.       Гермиону задело за живое. Она подавила в себе порыв огрызнуться, приструнить его вопросом: Что он пытается сделать? Уколоть? Задеть? Бред полнейший. Но эта мысль, абсурдная и ядовитая, уже засела где-то глубоко.       — Ну раз тебе виднее, Грейнджер, – он спрыгнул с подоконника, движение было резким, чуть неуверенным от выпитого. – То вали со своей окклюменцией сама. – Он уже шел к двери, не глядя на нее, будто она стала частью пыльной мебели. — Мне плевать, если Реддл при вашем слюнообмене решит порыться в твоей  голове..       Все навалилось. Гора камней на грудь, туман в голове. Знания о Реддле, о Малфое – все кружилось бешеной каруселью, с которой Гермиона отчаянно пыталась не слететь. Чертово издевательство судьбы. Реддл – не монстр, каким его малевали. А Малфой... Теперь, зная, что он не тот убийца с окровавленными руками, каким она его рисовала в кошмарах... Она смотрела на него совсем иными глазами. Господи, Грейнджер, определись! Два самых, казалось бы, омерзительных человека во Вселенной вдруг оказались... ближе. Особенно Драко. Теперь это не карикатурный злодей, а... загадка, о которую больно спотыкаться. И это знание перерезало поджилки у старого желания послать его куда подальше.       — Прости. — Голос ее звучал хрипло, но твердо. — Не уходи. Давай... проведем урок.       Малфой, уже развернувшийся к двери, замер, будто наткнулся на невидимую стену. Ее слова вогнали ему в пятки ледяные гвозди.        — Ну что ж. — Голос был низким.— Начнем.        Драко взметнул руку не для удара, не для защиты, а как будто пытался схватить что-то невидимое между ними, что уже давно вырвалось из-под контроля. Пальцы сжались в кулак, но заклинание так и не сорвалось с губ. Вместо этого он смотрел.       Его взгляд впился в Гермиону не сердито, не презрительно, а пронзительно, будто пытался выковырять из-под её кожи правду. Он хотел знать. Хотел убедиться, что это не просто игра, не маска, не часть её проклятой логики. Хотел понять: чувствует ли она того же? Того, кого они оба ненавидели, кого боялись, кого теперь, кажется, она понимала слишком хорошо.       Внутри всё кипело не гнев, а что-то гораздо опаснее. Осознание того, как она проводили время с Реддлом. Она смеялась над его шутками. Позволяла ему касаться её руки.                  Смотрела на него так, будто он был не монстром, а человеком.        Он шагнул к ней, встал напротив так близко, что она ощутила тепло его тела и резкий запах бурбона. Раньше он бы просто проламывал ее защиту, как таран. Сейчас все иначе. В его глазах читалось не просто яростное любопытство – жгучая, почти болезненная потребность. Он хотел увидеть. Увидеть, где она была. О чем говорила с Томом. Как смотрела на него.       И вот она, сознательно распахивая двери своего разума, протягивала ему ключ. Доверие? Отчаяние? Не важно. Она разрешала. А он... куда первым делом полезет в этой сокровищнице ее мыслей? Прямо к тем образам, что сводили его с ума? К тому, как они, возможно, касались друг друга? От одной этой мысли его бил мелкий, неконтролируемый озноб.       Какая, к черту, разница! — яростно билось у него внутри. Тебе плевать! Ты сам сказал: «Ляг под него, если надо, но найди крестраж!»         Фраза-оправдание, фраза-нож, вонзившийся теперь и в него самого. Но он не отступит. Он войдет. И найдет то, что ищет, даже если это сожжет его изнутри дотла.        Он ворвался в ее сознание. Не как исследователь, а как разъяренный шторм, сметающий берега. Казалось, сильнее, жестче, чем когда-либо прежде. Будто мстил. За часы томительного ожидания на холодном камне ее подоконника. За пустую бутылку бурбона, так и не приглушившую гнев. За Реддла.         Его психический щуп нырнул прямо в запретную зону, в те самые сырые, трепетные уголки, где зудом жила ее наивная надежда. Надежда, что она сможет... что ее руки хватит, чтобы выдернуть семя тьмы из самой бездны? Что чудовищу можно помочь? Стать его спасительницей?       Гермиону взорвало изнутри. Не мыслью – чистым, животным ужасом. Копание Драко стало как лопата, выкапывая больше. Затем вышвырнув его из лабиринта своих мыслей с силой психического удара.       Малфой отшатнулся физически, будто получил пощечину. Глаза, еще секунду назад ледяные от концентрации, взорвались хаосом. Он смотрел на нее, и его лицо было полем битвы: гримаса дикого, почти истерического хохота боролась с окаменевшим ступорам. Грейнджер... решила... что может... ИЗМЕНИТЬ... ЭТО? Мысль билась, как пойманная птица, о решетку его разума. Это что – ЛЮБОВЬ?!       —Знаешь Грейнджер, я был о  тебе более высокого мнения...А ты…Оказалось куда глупее… Ты правда решила, что твоя... — Он захлебнулся на слове, выплюнул его, как отраву, — ....Любовь? — голос сорвался на хрип, — серьезно?! Мне даже смешно.       Он закинул руку в волосы резким, срывающим движением, словно пытался вырвать с корнем эту абсурдность. Сам был в полнейшем оцепенении. Она, которая всегда кичилась своим превосходством над "глупыми девчонками", которые ведутся на лесть и красивые глаза... ВОТ ОНА. Стоит перед ним, бледная как смерть, ловит ртом воздух мелкой дрожью. Не от триумфа, а от последствий вырванной с мясом защиты. Он сумел лишь чудовищно больно заглянуть одним глазом в эту открытую рану ее души. И увиденного хватило, чтобы мир перевернулся.        — Это не так, Малфой!       — Кажется ты не такая уж и умнейшая, раз он промыл тебе мозги. — Слова вырвались сквозь сдавленный хрип, пока он спадал с пика истеричного смеха, согнувшись пополам.       Казалось, даже язык его обжигало от этой фразы. Не хотел. Не хотел так бить. Вот оно, отличие от прежних, отточенных колкостей. Тогда разминка. Сейчас – удар ножом в ребро, с полным осознанием, куда и зачем. Он знал, что ранит её.       Гермиона и так была переполнена до краев отравленным сиропом чувств. С одной стороны – Реддл, этот соблазнительный хаос. С другой – этот. Который рвал ее надежды клыками и смеялся. Она вскинула руку, как клинок, указывая на дверь.        — Ты не знаешь, я вовсе не… — начала Гермиона, но Драко уже оборвал её, резко швырнув в тишину своё презрение.       — Мне вот интересно, — протянул он, голос скользнул, как лезвие по нерву, — ты и вправду приняла мою «команду» так серьёзно? Или это просто ещё одна из твоих великих иллюзий, Грейнджер? Спасти всех обделенных?        Его слова, брошенные давным-давно, будто вернулись из прошлого с новой силой. Острые, как осколки стекла, вонзившиеся в память. Гермиона почувствовала, как в груди вспыхивает пламя, жгучее и беспощадное. Её зрачки вспыхнули алым, будто в них ворвалась кровь, а дыхание стало коротким, рваным. Она знала, что он делает это нарочно. Пытается вытащить её из-под контроля, заставить выдать то, что она так упорно прятала.                 Что он, Драко Малфой, циник с душой ледяного склепа, поймет ее порыв? Конечно, он разнесет это в клочья! Конечно, он высмеет! Она идиотка, что подставила самое мягкое подреберье своей души под его сапог.       — Отлично, Грейнджер! Всё полетит к чертям только потому, что ты увидела, как мамочка его отмутузила? — Малфой с силой запрокинул голову, и в его горле прорвался хриплый, безнадёжный смех. — Неужели он и тебе промыл мозги, как всем своим фанатичным прихвостням? Пожалела гадёныша и решила, что именно этот станет лучше?       Он не верил своим глазам. Грейнджер, всегда твёрдая, как закалённая сталь, выкованная в самых адских горнилах, теперь оказалась слепой и мягкой, как воск. Та, что могла противостоять самому Тёмному Лорду, теперь, как последняя дура, надеялась сдвинуть гору голыми руками, веря в сказку о перерождении монстра.       — Он навешал тебе лапши на уши, а ты повелась, Грейнджер! Словно первокурсница, падкая на сладкие речи!       Комната сгустилась вокруг них, превратившись в арену для его горьких насмешек. Драко тыкал словами, как отравленными иглами, в её внезапно обнажившуюся слабость. Он и вправду не мог понять, что она могла разглядеть в Реддле, кроме той лютой ненависти, что всегда горела в её глазах ярче любого пламени. А она… она оказалась куда уязвимее, чем он мог предположить.       И самое чудовищное заключалось в том, что Драко сам был тому виной. Он видел, с какой лёгкостью Том, словно гончар за станком, лепил чужие мысли, вплетая в сознание свои ядовитые убеждения. Он видел, на что тот способен. И лишь сейчас, с запоздалым, леденящим душу прозрением, он понял всю глубину своей ошибки. Это он подставил Грейнджер, всучил её тому, кто виртуозно комкает чужие души. Он сам вложил её руку в лапы демона.       И теперь всё их задание, вся охота за крестражем, могла пойти прахом. И единственная причина тому — непрошибаемая, идиотская вера Грейнджер в ту ложь, что Том так искусно для неё сплел.       — Вон. — Одно слово. Ледяное. Острое. И прежде чем он успел среагировать, она врезалась в него плечом, с дикой силой выпихивая в коридор. — Убирайся, Малфой! Проваливай к чертовой матери!       Возможно, эти слова вырвались у Драко напрасно.        Парень прикусил язык так сильно, что могла появится кровь — но поздно. Слова уже разлетелись, как осколки взрыва, и теперь не собрать их обратно. Это была его аварийная кнопка: момент, когда разум отключается, а тело действует на чистом рефлексе — бьёт, кричит, рвёт на части всё, что мешает дышать. Без мыслей. Без расчётов. Только взрыв, гулкий и беспощадный, после которого остаётся лишь пепел и тишина.        И сейчас мишенью стала она.        Гермиона.        Та, чьи глаза буравили в нём что-то невыносимое — не боль, не гнев, а стыд. Стыд за то, что он видел в ней то, что отрицал в себе. То, что пытался утопить под литрами бурбона, под грохотом криков, под её злостью, которая, как он надеялся, вернёт его на землю.       Но земля не появилась.       Потому что впервые за долгие годы Драко понял: он не пытается убежать от неё. Он пытается остаться. Даже если для этого придётся сгореть в этом взрыве дотла.        — Пошел прочь! Я не стану выслушивать это!       — Да я и сам уйду! — резко бросил он, разворачиваясь к двери так, будто ноги сами несли его прочь от неё. Но Гермиона уже шла вперёд, стремительно, почти бегом, пытаясь опередить собственное сомнение. Её пальцы вцепились в ручку двери, будто это был последний шанс сохранить контроль. А внутри… внутри будто вырвали штурвал из рук, оставив её дрейфовать в бурном море собственных противоречий.       Она знала, что должна его вышвырнуть. Должна. Но почему-то ноги будто приросли к полу, а горло перехватило так, что даже дышать стало больно.        Раньше его слова отскакивали от неё, как пули от щита — «мерзкие, но привычные», — она давно выработала иммунитет к его яду. А теперь… теперь старая рана вдруг заныла, будто вспороли швы на свежем шраме.                 Рецидив.       Твою мать.       Она была зла. Она должна была быть зла. Но рука, сжимающая ручку двери, дрожала не от гнева — от того, что не могла распахнуть её до конца. Не могла вышвырнуть его из своей жизни так же легко, как он швырял слова в её сторону.       И тогда до неё дошло: она давно увязла в этой трясине, которую глупо назвала «совместной командой». Каждый их спор, каждый взгляд, каждый случайный контакт. Всё это было как липкая тина, медленно затягивающая её глубже. А он… он стоял рядом, куря свои сигареты с едким дымом, будто ядовитый плющ, обвивший сознание. Она ненавидела этот запах. Ненавидела его спокойствие, его усмешку, его уверенность, что она никогда не решится переступить черту.       Но сейчас, глядя на его спину, на то, как он замер у порога, будто давая ей последний шанс, Гермиона поняла:        Она хочет закурить им.       Хочет вдохнуть этот дым, горький и опасный, даже зная, что обожжёт лёгкие. Хочет попробовать ещё раз, даже если завтра снова будет выплёвывать яд. Потому что трясина уже не отпустит. Потому что впервые за всё это время она не знает, хочет ли вообще выбраться.       — Давай…Уходи…Проспись…Малфой. — с каждым словом все тише. Не уверенно.       Но он не хотел уходить.        Рывок. Скрип петли. И он был рядом. Врывался вплотную, как ураган, сметая дистанцию. Его руки – стальные капканы перехватили ее запястья, вжимая в стену. Теперь между ними не было ни сантиметра воздуха. Только жар ярости. Только прерывистое дыхание, смешанное в один ядовитый коктейль. И ЭТИ ГЛАЗА. Серые. Бурлящие, как море в шторм, готовые поглотить ее целиком. Серебро и сталь, смешавшиеся в одну пенящуюся бездну.        — Отпусти, Малфой! — Голос сорвался в хриплый шепот.       Она рванулась, как пойманная птица в силок, но его хватка была стальной обоймой на запястьях. Он не причинял боли – лишь лишал права на движение. Она продолжала давить, отталкиваться, но упиралась только в холодную стену и его непоколебимую силу. И вдруг – сдалась. Тело обмякло, стало тяжелым и чужим. Она подняла глаза, бездонные, ознобно-сухие.       — Чего ты добиваешься?! — выдохнула она, и в тишине это прозвучало громче крика. — Я лишь пытаюсь сделать то, о чем говорил Дамблдор! Не дать ему СОЗДАТЬ крестраж! А ты... Ты СМЕЕШЬСЯ?!        Слез не было. Они текли внутрь, жгучими ручьями по отвесным скалам души, растворяясь в соленом море стыда и гнева. Она не позволит ему этого видеть. Не заслужил. Не увидит ее распятой на кресте его презрения. Сам же слышал слова Дамблдора! Почему тогда ржет, как гиена над падалью? Она просто следует указаниям! Нет у нее чувств к Реддлу! Никаких!       Что вы все ко мне прицепились?!        — Да ты... справилась на отлично, — слова вырывались из него хрипло, будто выскребались скребком по горлу. Алкоголь правил балом, добираясь до самых верхов сознания, выжигая тормоза. Он и сам не понимал, зачем вцепился в нее мертвой хваткой. Чего хотел?       Вот он. Мудак. Программа по умолчанию. Единственный код, который его система запускала без сбоев. Будто все его сложные, хаотичные чувства к ней – этот клубок змей под грудной клеткой. Мгновенно запускали каскадную реакцию защиты. Как антитела при лихорадке.       Сейчас Малфой выдавал ровно то, что должен был. Токсины ревности, маскирующиеся под презрение. Чтобы показать ей, миру, самому себе: он абсолютно, ледяно-равнодушен. Ни капли. Ни грамма. Он не ревнует. Это невозможно. Он лишь констатирует факт ее падения. И яд этих слов был нужен не столько ей, сколько ему – чтобы прижечь собственную рану, спрятать ее даже от собственного взора под толстой коркой цинизма. Ревность? Нет, это просто лихорадка безумия. И он ее тушил самым доступным огнетушителем – жестокостью.        Хлопок.       Резкий, сухой, как выстрел в тишине. Ее ладонь врезалась в его щеку с силой, выжигающей слово «козел» прямо на коже. Воздух замер. Даже шум ночи вдали стих.       Заслужил.       Она видела, как вспыхнули искры в его глазах. Но не успела прочесть дальше, его руки впились в ее голову, пальцы сплелись в волосах, пригвоздив к стене. Не объятие – захват. И тогда...        Его губы обрушились на ее. Не поцелуй – захват территории. Без спроса. С голодом обреченного, но и нежностью жалеющего. Он впился в ее губы, выжимая ответ, высасывая воздух, стирая границы. Его язык прорвал оборону, прошелся по небу – влажный, горячий, навязчивый сладкий яд. Вкус бурбона, горечь гнева и что-то еще... темное, томно-сладкое, заставляющее колени подкашиваться вопреки воле.       И она ответила.       Не сразу – тело вздрогнуло, как от удара током, прежде чем отозваться. Ее губы приоткрылись под натиском, отвечая грубо, без изящества – как эхо в пещере. Она чувствовала, как его рука тяжело скользит по бедру как проверка границ, захват трофея. И она позволила. Не сопротивлялась. Казалось, в этой свалке чувств, в этом взаимном яде, они оба нашли якорь. Не любовь – необходимость. Как глоток мутной воды в пустыне: не утоляет жажду, но отсрочивает гибель.       Он резко оторвался от ее губ, почувствовав, как она замерла, зрачки метались в панике-нерешительности. Дыхание сбитое, общее.        — Прогони меня, Грейнджер... — Слова вырвались хрипло, больше укор себе, чем приказ ей.       Оттолкни. Дай пощечину. Выгони. Это был его шанс бежать. Потому что то, что буравило ему внутренности – этот горячий свинец под ребрами – было не тем, что он должен чувствовать к грязнокровке. Нет. Она просто попала под руку, когда он был пьян и сломлен. Не более. Признать это – значит капитулировать. А Малфои не сдаются. Пусть прогонит и он уйдет, почти с облегчением, что кошмар закончился...       Но она не прогоняла.       — Я не хочу, что бы ты уходил…       Ее руки, будто помимо воли, вцепились в складки его рубашки, не отталкивая, а притягивая. Она тянулась к нему, и в этом движении была не страсть, а отчаянная потребность. Подтверждение. Что она еще жива. Что может чувствовать что-то кроме боли и вины. Пусть это чувство – как тонущий корабль, хватаясь за который, утащишь на дно и себя. Но сейчас этот обреченный остров был ее единственной опорой в бушующем море.       Его ладони скользнули под блузку, будто выискивая путь сквозь дымку её сопротивления. Гермиона запрокинула голову, и стон, вырвавшийся из горла, повис в воздухе, как обрывок нити. Вот-вот порвётся. Его пальцы, твёрдые и уверенные, обводили контуры её груди. Не спеша, не жадно, а точно, будто читали карту, вытатуированную на коже. Каждое движение было вопросом. Каждый ответ — дрожью в коленях.       Ей нужно было это. Не страсть. Не месть. А передышка. Мгновение, чтобы замедлить бег, жизни в движении  в войне. Чтобы, наконец, перестать считать шаги до пропасти и просто стоять. Даже если стоять пришлось на краю. Стол под ней скрипнул, напоминая о границах. О тех самых, что ещё вчера держали их врозь — враждой, гордостью, годами ненависти. Но сейчас они таяли, как лёд под солнцем, оставляя после себя лишь влажный след на коже его языком, когда она сжала его бёдра ногами, прижимая ближе.        Его язык ворвался в её рот — не как вторжение, а как примирение. Стон, который она пыталась удержать, взорвался где-то в горле, превратившись в нечто сладкое и горькое одновременно. Как будто мозг переполнился кислородом, и теперь каждая клетка кричала: «Это слишком. Это мало. Это сейчас».       Злость исчезла. Стыд — тоже. Остались лишь два человека, потерявших дорогу, но впервые нащупавших её не глазами, а пальцами, губами, дрожью в сцепленных руках.       Что, если мы не спасём никого? Что, если этот остров станет нашим концом? Но сейчас это не имело значения.        Сейчас они просто дышали. Гглубоко, жадно, так, как будто в следующий миг воздуха не станет. Сейчас их ладони были якорями в шторме, а кожа — единственной картой, где не было ошибок.       Драко оторвался от её губ, и в тишине, повисшей между ними, прозвучало всё, что не смогли сказать слова:       «Если завтра мы умрём — пусть это будет так. Пусть последнее, что останется, — это тепло твоих пальцев на моей спине».       Гермиона закрыла глаза. Сердце билось в такт его дыханию. И впервые за долгое время она не думала о том, как выбраться. Она просто оставалась. Потому что иногда передышка — это не слабость. Это последний шанс собраться с силами… Перед тем, как бежать дальше.       Его пальцы скользнули под шелковую кайму, заставив тонкую ткань трусиков заскользить вниз. Падая на пол. Воздух коснулся обнаженной кожи, а затем его прикосновение стало настойчивее, вызывая мурашки между ее бедер. Громкий щелчок расстегивающейся пряжки...        Стук.       Негромкий, но звенящий, как разбитое стекло в гробовой тишине. Гермиона вздрогнула так, будто получила удар током. Глаза выкатились из орбит, белки застилал ледяной ужас.                  — Гермиона? Ты там? — Голос Тома. Чистый, спокойный, как лезвие ножа.       Воздух в комнате сгустился до состояния раскаленной сауны. Только не сейчас. Не ЭТО. Она ощутила, как под ладонью на груди Малфоя резко поднялась волна жара. Его кожа вспыхнула алым пятном, расползаясь из-под расстегнутого ворота рубашки. Он закипает. Ярость била от него токсичными волнами. Он уже втянул воздух, чтобы рявкнуть что-то смертоносное...        Гермиона рефлекторно влепила ладонь ему в рот. Жест был отточенным, почти привычным – затыкать этот фонтан яда. — Тшшш!..                 Ее шепот утонул в новом, настойчивом стуке.       Мозг бешено крутил варианты. Молчать? Слишком подозрительно. Ответить? Как выйти? Она прокашлялась, пытаясь выдавить из пересохшего горла хоть подобие нормального тона:       — Д-да... Я здесь. Что-то... хотел? — Звучало идиотски, фальшиво. А если он слышал?! Мысль пронзила холодом, страшнее любого заклинания.        — Может, откроешь? — Тон Тома оставался ровным, но в нем зазвучала стальная нить.       Этот "вежливый" вопрос явно добавил масла в костер ярости Малфоя. Он замер, но каждый мускул дрожал от готовности выстрелить, разбить дверь и лицо за ней. Гермиона резко махнула пальцем – тихо! – точечным жестом указав на кресло в тени. Сядь. Не двигайся.       — Я... — Она поняла: придумывать – глупее. Мгновенно колдуя приводя себя в порядок и того кто лениво плюхнулся на койку. Дернула ручку двери рывком, изобразив слабое подобие непринужденности.        И прежде чем пальцы успели коснуться дверной ручки, мысль о забытом под столом белье молнией пронзила сознание. На мгновение, растянувшееся в вечность, время замерло. Резким, почти инстинктивным движением палочки она подхватила ткань и, не глядя, швырнула его в щель между кроватью и стеной.       Исчезло.       Глубокий, вымученный вдох. «Соберись. Войди в роль».       — Привет, — голос сорвался на хрип, заставив ее прочистить горло.       Но внутри все сжалось в ледяной ком. Блять, Гермиона. Кто бы мог подумать, что ты, всегда такая собранная, окажешься в такой дурацкой ситуации. Стоишь тут, а под юбкой... ничего. Стыд пышным жаром разлился по щекам, и она инстинктивно вжалась в косяк, пытаясь хоть как-то прикрыться, вернуть себе хоть каплю былой неуязвимости. Каждое биение сердца отдавалось в висках навязчивым, унизительным эхом: «Дура, дура, дура».                 За ее спиной Малфой бесшумно лежал на кровать, сливаясь с полумраком, как призрак ярости, затаившийся до поры. Только сжатые кулаки на одеяле выдавали бурю внутри.       — Ты что-то хотел? — Гермиона облокотилась о дверной косяк с нарочитой небрежной легкостью, словно только что проснулась. Ее взгляд скользнул по двум бокалам и бутылке выдержанного вина в его руках. Пикник у воды? В такой час?       Но ее мимика застыла, как только она уловила мгновенный сдвиг фокуса в глазах Тома.       Он уже не смотрел на нее. Его внимание, острое, как скальпель, было приковано к пространству за ее спиной. В глубине комнаты, полулежа на кровати в небрежной позе, как развалившийся кот, лежал Малфой. И теперь их взгляды скрестились. Ледяной анализ Реддла и вызывающе-расслабленное любопытство Малфоя.       Драко медленно растянулся в широкой, чуть пьяной улыбке, лениво помахав пальцами в знак приветствия.       — Он опять напился и приперся ко мне, — Гермиона бросила фразу через плечо, стараясь звучать раздраженно-покровительственно, как старшая сестра надоедливому брату.       Слова лились автоматически, натянуто. Ее легкие отказывались наполняться воздухом полностью, а мозг тупо крутил одну пластинку: Отвечай. Улыбайся. Не дай ему заподозрить. — Он уже идет спать... Так ты что хотел-то? — Голос звучал плоским, как доска, лишенным естественных интонаций.       Говори что угодно, лишь бы он ушел.       Реддл медленно окинул комнату взглядом. Не просто осмотрел – просканировал. Каждый угол, тень за занавеской, складки на покрывале. Его глаза вернулись к Гермионе, задерживаясь на долю секунды дольше необходимого. В этот миг ее сердце не просто колотилось. Оно рвало диафрагму на части, пытаясь вырваться из грудной клетки.       Господи, если он слышал... Если он ЗНАЕТ...        Но ее лицо оставалось непроницаемой маской. Глупая, немного сонная улыбка застыла, как восковая гримаса. Только мельчайшая дрожь в кончиках пальцев, прижатых к косяку, выдавала ад внутри.        Тишина повисла, густая и липкая, как смола. Бутылка вина в руке Тома казалась нелепым, чужеродным предметом в этой атмосфере натянутого до предела нерва.       — Я решил, что ты составишь мне компанию. — Голос Тома прокатился не оставляя места возражению. Он не шевельнулся, стоя на пороге непроницаемым монолитом. Его взгляд, тяжелый, как свинцовый гипнотический груз, пригвоздил Гермиону к месту.        За спиной Гермионы раздался едва уловимый скрип пружин кровати. Малфой сдвинулся, его поза кричала о готовности вскочить, влить яд в разговор.       — Я могу составить вам компанию! — Его голос прорвал тишину, нарочито звонкий, с привкусом дешевого вина и вызова.       Заткнись, Малфой! Не лезь!       Мысли спутались в клубок паники и ярости. Он здесь, с его идиотскими шутками, когда на кону все!        — «Шато де Корреж, Кот дю Рон?» — Малфой уже стоял напротив того, кто посмел оторвать его от секса. Его голос прозвучал лениво. Рот приоткрылся, обнажая легкую усмешку, будто он уже предвкушал, как сломает собеседника.       — Кот дю Рон… Юг Франции. Долина Роны, я  полагаю… — продолжал он, наклоняя тяжёлую голову, как будто вино само по себе было достойно поклона.        Глаза Малфоя вдруг сузились.       Драко медленно наклонил тяжёлую голову, прищурившись на бутылку вина. Стекло было тёмным, этикетка — почти стёртой, но он читал между строк, как всегда.       Неужели бурбон наконец вымыл из него страх? Или это не пьяная храбрость… а что-то иное? Что-то, что Проклятый Змей шевельнул в нём, оторвав от Грейнджер, чтобы теперь утащить её — под свет свечей, в круг, где пахнет не только вином, но и властью?        Он пришёл забрать.       — Неплохой выбор, — протянул Драко, но в голосе не было одобрения, только ледяная ирония. — Жаль, что оно нам не по вкусу.       И прежде чем кто-либо успел прийти в себя, его резкая рука, почти грубо, схватила Гермиону за плечи, притягивая к себе. Жестко это был не просто нахальный — он был по вызову. Доминированием. Заявлением: она — моя.       Если бы Реддл знал, что его «липовая сестра» сейчас прижата к груди Малфои, он бы не стал ждать. Он бы вырвал душу Драко голыми руками и сжёг её в пламени древнего проклятия. Но Реддл лишь молчал. Только кремовые губы чуть дёрнулись — не улыбка, не гримаса, а что-то хуже: сдержанное, хищное одобрение. Как будто он смотрел на пешку, которая вдруг решила, что играет в его игре.              Воздух стал густым, как старое вино. Каждое дыхание — на грани взрыва. Секунда — и всё рухнет в ядерную катастрофу. И тут Гермиона рванулась.        — Прекрати паясничать, — сказала она ровно, как то по сестренски, что даже Малфой на миг замер. Она уронила ему руку — не грубо, но с уважением, как сбрасывают оковы.        — Не обращай внимания! — Гермиона резко повернулась к Тому, пытаясь перехватить его внимание, но его глаза, как пристрелянные стволы, уже вернулись к Малфою. — Он шутит! — ее голос сорвался на октаву выше, выдав нервы. — Прибью его завтра, а пока... пусть спит! Идем…        Она вцепилась в руку Тома — не взять под руку, а выдернуть с корнем. Ее пальцы впились в ткань его рукава, передавая дрожь, которую она отчаянно пыталась скрыть. Она потянула его с силой отчаяния, шаг за шагом выманивая из комнаты, как укротитель уводит хищника от жертвы.       Но Том не уходил. Он позволял себя вести, но взгляд его не отрывался от Малфоя. Это был немой поединок сквозь пространство комнаты: ледяная, аналитическая хватка Реддла против вызывающе-расслабленного, пьяного вызова Малфоя. Драко закинул руки за голову, изображая безмятежность, но уголки губ дернулись в едва заметной, ядовитой усмешке.       Малфоя: как тот лениво потянулся, продолжая играть «братские узы». Каждый жест Малфоя был иглой, вонзаемой под ноготь Реддлу.       — А я никуда ее не отпускал в такой поздний час! — Голос Малфоя взрезал тишину комнаты, как ржавая пила. —  Я, как старший брат, запрещаю шататься ночью. — Он заправил руки в карманы, грудь колесом, плечи расправлены. Попытка казаться грозной скалой. Но в его позе читалось напряжение струны перед щелчком.       Господи, ты что совсем самоубийца?       Хватит ломать комедию, Малфой.        И ни черта ты не старше, — ядовито пронеслось у нее в голове. Это я старше тебя почти на год. Резко расширив веки в немом приказе заткнуться.       Но Драко уже не слышал. Его сознание сузилось до одной, пожирающей все остальное цели. Его разрядку сорвали — он сорвет в ответ. Это был закон джунглей, вбитый в него с детства. Ее слова, ее возраст, ее превосходство — все это утонуло в густом туне ярости. Он видел только вызов, только собственную униженную гордыню, требовавшую немедленного, жестокого удовлетворения. Разум отступил, уступив место чистому, неконтролируемому инстинкту.        Том, игнорируя Гермиону, будто она стала внезапно невидимой, сделал шаг вперед.       Не просто шаг – вызов. Это был выход на ристалище. Воздух сгустился, наполнившись тихим звоном невидимых клинков.       Любовный треугольник? Скорее тиски. Гермиона стояла между ними, как пергамент, натянутый на раму пытки. Реддл – ледяное острие скальпеля, стремящееся препарировать ложь. Малфой – раскаленная игла, прожигающая бумагу ядом ревности и бравады. А она, та самая надпись белыми чернилами, которая проступала лишь под их смертоносным воздействием, рискуя быть сожженной дотла.        — Думаю, Гермиона уже достаточно взрослая, чтобы отпрашиваться у брата, — произнес Том. Голос был ровным, как поверхность отравленного озера, но в нем звенела стальная струна. Он даже не повернул головы к Гермионе, будто обсуждал погоду.        Но Драко не просто думал иначе – он упивался. Роль фальшивого "старшего брата" стала его местью, щитом и оружием одновременно. Прямо сейчас он смаковал ее, как последний глоток бурбона. Казалось, он наконец-то нашел слабину в этом ледяном великане и тыкал в нее заточенной палкой, не боясь мага, для которого темная магия была роднее дыхания. Или это проклятая бутылка диктовала ему сценарий безумца?        — В нашей семье, — он подчеркнул слово, выпячивая мнимую близость, — Так не принято. — Малфой сделал шаг вперед, нагло сокращая дистанцию. — Патриархат, понимаешь ли? — Руки остались в карманах, но грудь выпятилась, плечи напряглись в пародии на мужскую твердыню. — Поэтому я буду решать, когда она пойдет, а когда – нет. Куда. И с кем.                 У него открылось второе дыхание – пьяное, лихое, самоубийственное. Он сиял изнутри своим спектаклем, аж кончики пальцев горели торжеством.         Гермиона, за спиной Реддла между ними, поняла, что выпала из его поля зрения. Она отчаянно скорчила гримасу: глаза дико расширены, палец яростно крутил у виска. Ты что творишь, идиот?! Какой к черту патриархат?! Кровь стыла в жилах. Пора тушить этот пожар, пока он не спалил их всех!       — Он шутит! Не слушая его… — Ее голос взвизгнул, выдавая панику под маской раздражения. Она снова замахала рукой в сторону кровати, жест резкий, как удар кнута. — Ложись спать, Драко, немедленно!— "Сестренский" тон проваливался сквозь ледяную маску,обнажая оскал настоящего ужаса.        Каждое слово было шипом, впивающимся в Малфоя: Замолчи. Сгинь. Прекрати, пока не поздно!        За ее спиной Том медленно повернул, взгляд скользнул мимо Гермионы, пронзив Малфоя насквозь. В комнате внезапно запахло озоном и морозом. Тишина стала гулкой, как перед ударом грома.       — Чтобы пойти в столь поздний час, нужно отпроситься у меня, — произнес Драко, растягивая слова, пробуя их на вкус. — Мне нужно знать, в безопасности ли моя сестра.       Твою мать… — пронеслось у Гермионы. Он смаковал эту беду. Каждое слово — как бархатный нож, каждый жест отточено до совершенства. Здесь он мог козырять издевкой и не бояться, как это выглядит. Потому что всё было правильно. По форме. По правилам. Это мгновение идеально отражает эпоху: когда ложь облекается в заботу, власть прячется за улыбкой «заботливого брата».       Малфой знал правила. Что вплетены в полотна его династии, как ядовитая нить в шёлке. В доме, где всё решает мужчина. Где голос отца — закон, голос старшего брата — приговор. Где сёстры носят бриллианты, но ходят только с разрешения. Это были правила его аристократии — красивые, отполированные до блеска, но внутри — холод, как в склепе. Правила, по которым старший брат не просто опекает — он ведет. Не просто советует — он запрещает . И никто, ни мать, ни магия, ни сама сестра — не провести расчет.       Смешно. Раньше он дрожал, лишь взглянув на Темного Лорда. Боялся сказать лишнее слово. А теперь он стоял здесь и смеялся над ним. Нет в лицо, нет. Гораздо хуже. Он насмехался над его волей , превратив Тома в идиота, обманутого собственной игрой. Он, Драко Малфой, не дал ему подойти к «сестре». Запрещал. Модулируемый. Демонстрировал власть — той самой властью, которую когда-то кланялся у ног Тёмного Лорда.       — Кажется, мы давно не в том времени, где семейная честь высшей личной свободы, — произнес Том, соблюдая дистанцию.       Гермиона похолодела. Каждый шаг, как удар по нервам. Она попыталась вклиниться, сказать что-то, но не успела. Малфой не затыкался. Наоборот — он расцветал. Тот, что это — казалось ему лучшим днем ​​в этом проклятом месте. Он стоял, как на сцене, в центре внимания, и играл роль воина, ведущего всю жизнь: старшего брата, хозяина, закона.       — Да, — бросил Драко, голос, как оттиск печати на документе. — Но мы во время, где я должен знать, где она, куда и с кем.        — Уверяю тебя, со мной она в полной безопасности, — добавил он, обсуждая ситуацию. Будто она — не живой человек, шахматная фигура. Будто она не стояла здесь, дышала, кипела.       Я вообще-то тут! — шипело сознание Гермионы. Я не вещь. Не сестра. Не твоя собственность. Я. Здесь. Я слышу каждое слово.       Она стояла, сжав кулаки, и боялась. Не Реддла. Не Малфоя. Боялась, что Драко ляпнёт что-то лишне и всё тогда рухнет. Одно неверное слово и ложь, на которой стоит эта сцена, рассыплется в пыль. Она должна была прекратить это сейчас, пока дым, бьющийся у нее в ноздрях. В горле, в висках, не перерос в пламя.       Реагировать. Сейчас. Кровь, все еще гонимая по венам после того поцелуя, туманил разум, но она сжала волю в кулак.       — Если никто не заметил, то я тут. И я сама вправе решать, куда и с кем!        Ее голос , как ледяная трещина во мгле приковала к себе две пары глаз. Она методично поправила задравшиеся рукава платья, взъерошенные в порыве минуты назад. Теперь каждое движение было подозрительно деловитым, собранным до хрустальной хрупкости. — И я  сегодня хотела лечь пораньше. Завтра трудный день.       Она стояла, будто в пустоте, но, может, именно в этом и была Гермиона Грейнджер. В женщине, что не терпит клеток, даже если эти клетки построены из взгляда, запаха, чужой власти. Даже если её собственное тело предавало: на губах ещё остался влажный привкус Малфоя, сладковатый, опасный. Пока желание вдохнуть ещё, затянуться, как дымом, сгореть в этом моменте.       Но она здесь.       Твёрдо.       Сама.        И берёт себя в руки — не как разрядка для Малфоя, а как солдат, который выключает панику, запускает эвакуацию эмоций и возвращает себе разум.       Теперь — в колею.        Потому что эти двое, стоящие друг против друга, сжигающие воздух взглядами, выбили её из равновесия. А она не имеет права терять его. Она здесь не за чувствами. Не за поцелуями. Не за тем, чтобы путать миссию с сайтом знакомств. Она здесь — чтобы выжить. И победить. Даже если сердце ещё помнит, как Драко прижал её к стене. Даже если разум шепчет: останься. Она выбирает: идти.       Пальцы Гермионы легли на предплечье Тома, воздушные и отстраняющее одновременно.       — Извини. В следующий раз. Я... вымоталась.        Малфой мысленно прочёл языком по внутренней стороне зубов — медленно, почти с наслаждением.       Победа.        Она гонит Реддла. Точно так, как он и рассчитывал. Его игра сработала: он — заботливый брат, она — независимая сестра, а Тёмный Лорд — лишний, неприглашённый гость в их вымышленной семейной драме. И всё же в этом «иди» для Реддла он слышал отзвук собственной участи.       А потом — взгляд. Осторый, как осколок чёрного стекла.Гермиона посмотрела на него. И в этом взгляде не было благодарности.       Только холодное: «Ты тоже уйдёшь, Малфой. Сейчас же.»        — А ты! – голос девушки надломился, как ветка под тяжестью, когда она швырнула Драко взгляд-укор в сторону двери. Она балансировала на лезвии: мягкость для Реддла, злость для Малфоя – и не сорваться. — Отправляйся в комнату. Завтра поговорим.        Вряд ли этот «разговор» коснется поцелуя. Они оба постараются забыть его, как нелепый сон, приснившийся в лихорадке. Хрупкий, нереальный и безумный. Гермиона рывком приоткрыла дверь. Жест был ясен: Вон. Обоих. Она увидела, как под кожей Тома резко очертились мышцы скул – челюсти сжались в немом гневе. Он лишь кивнул, коротко, как удар ножом, и растворился в темноте коридора.        — Спокойной ночи, Гермиона.        — Спокойной, Том.       Драко закинул зрачки к потолку в немой насмешке: Том Реддл, джентльмен? Какой абсурд. Но прежде чем он успел озвучить колкость, ее палец взметнулся в воздух – резкий, как пощечина. Губы беззвучно выдавили приговор:        — Ты. Тоже. Живо!       Дверь комнаты Гермионы захлопнулась за спиной Малфоя. Он шагнул в полумрак коридора, опираясь ладонью о холодный камень стены. Голова тяжело плыла, медленно возвращаясь из мутной пучины выпитого. Кончиком языка он провел по губам, ловя призрачное эхо ее вкуса. Сладковатый, с горькой нотой ее «грязи». Но сейчас отвращение притупилось, уступив место чему-то иному: запретному, опасному влечению. Как гурман, знающий, что блюдо отравлено, но без возможности устоять перед его изысканностью. Этот поцелуй, ее наглый язык, вторгшийся в его пространство... Блядь. Когда он успел скатиться до этого? Внутри клокотала первобытная смесь – желание развлечься, разрядить напряжение, и черт с ней, с Грейнджер. Нахер её.        Он ткнулся пальцами в замок своей двери, движения неловкие, заплетающиеся. Дверь подалась с глухим скрипом.       — Остановись.        Малфой замер, с запозданием разворачивая лишь верхнюю часть тела. Взгляд был мутным, реакция замедленной.        — М-м? – промычал он, звук вышел сиплым, неуважительным – не обращением к работодателю и будущему Повелителю, а скорее окриком на назойливую собаку.       Том стоял в нескольких шагах. Его лицо в тени было нечитаемо. Игнорировал ли он этот вызов? Или просто копил?        — Завтра в десять ноль-ноль, — голос Реддла был гладок, но в нем таилась тяжесть, — В моем кабинете. Состоится комплексная проверка твоего соответствия Кодексу преподавательской этики и дисциплины Хогвартса. Раздел третий: «Требования к личной репутации и поведению персонала в стенах школы». Особое внимание будет уделено пункту о строжайшем запрете на появление на территории учебного заведения в состоянии, несовместимом с исполнением профессиональных обязанностей, а именно – под воздействием одурманивающих веществ. Будь готов дать объяснения этому... вечернему состоянию.       Он сделал микроскопическую паузу, позволяя каждому слову вонзиться, как нож.       — Не опаздывай.       Драко развернулся. За долю секунды произошла метаморфоза: сгорбленная расслабленность исчезла, сменившись безупречной, почти королевской осанкой. Казалось, человека, который только что шатался у двери, подменили. Тень опьянения испарилась с его лица, осталась лишь холодная, отточенная ясность взгляда. Внутри еще плясал жар огненной воды, но внешне – это был эталон собранности. Искусство перевоплощения достигло апогея. Том Реддл, на мгновение, позволил себе едва заметную паузу – засомневался ли он? Но ни один мускул на его лице не дрогнул.        — Пункт тридцать четвертый, раздел «Привилегии резидентов», — голос Драко звучал четко и безупречно артикулируя каждое слово.— Для доказательства нарушения требуются свидетельства ущерба или нарушения порядка. — Он подчеркнул последние слова, словно вбивая гвозди в доску обвинений. — Однако сегодня – каникулярный период. Учеников в стенах Хогвартса нет. Следовательно, согласно букве Устава…»       Левый уголок его губ пополз вверх. Не дерзкая усмешка, а тонкая, расчетливая полуулыбка адвоката, балансирующего на самой грани допустимого с начальством. Она говорила: Я знаю правила лучше тебя, и играю по ним.        — …преподаватели, постоянно проживающие на территории учебного заведения, — продолжил он, расставляя акценты, словно ювелир, раскладывающий драгоценности, — обладают правом на личное время и неприкосновенность приватной жизни в своих апартаментах и общих зонах вне учебных часов. Это включает… — он сделал микроскопическую, но убийственно значимую паузу, — …отдых по своему усмотрению, при условии полного отсутствия нарушения общественного спокойствия или уровня шума, превышающего допустимый для резиденций. Причинения ущерба имуществу Хогвартса. Как по мне...Я не создаю ситуаций, угрожающих безопасности или санитарным нормам. Мое вечернее время препровождение, — он мягко развел руками, демонстрируя пустоту коридора и тишину вокруг, — не нарушило ни одного из этих пунктов. Ни шума, ни погрома, ни… излишнего внимания.       Он закончил. Воздух сгустился. Драко стоял, воплощение холодной, юридически безупречной уверенности. Его взгляд спокойно встретил черные зрачки Реддла. Том изучал его, как коллекционер редкий, опасный экземпляр. В его глазах мелькнуло не раздражение, а... любопытство хищника, наткнувшегося на добычу, которая не просто убегает, но и знает все лазейки в клетке.        — Интересная трактовка, мистер Грейнджер, — наконец прозвучал гладкий, как масло, голос Реддла. В нем не было ни одобрения, ни осуждения. Лишь констатация. — Завтра в десять. Не опаздывай.        Последние слова прозвучали как двойное лезвие. Формальная вежливость, за которой сквозило: Игра принята. Но партия еще не окончена.        На утро Драко ждало лишь лишение премии. Не более того. На что ему, откровенно говоря, было глубоко наплевать. Вся ситуация была до абсурда смешна: Малфой, сотрудничающий с Реддлом. Но сейчас это не отменяло главного: Драко все еще работал здесь, под началом Реддла, в роли преподавателя. И вынужден был корпеть над чертовой объяснительной.       В конечном счете, Малфой знал наверняка: он первым вгонит в голову Реддлу Аваду, как только они доберутся до крестражей. А пока что придется играть роль – изображать преданного приспешника, терпеливо выжидая. Ждать, когда аппетиты Реддла возрастут, когда начнутся те самые тайные собрания, на которых Том вознаградит своих верных последователей Темным Знаком. Тогда-то и начнется истинная эра Волан-де-Морта.