Чёртова аристократка

Вечер этого же дня. Комната Драко Малфоя в подземелье Слизерина дышала холодной роскошью. Изразцовый камин, инкрустированный серебряными змеями, тлел приглушенными углями, отбрасывая тревожные тени на стены, обитые темно-зеленым бархатом. Воздух был пропитан ароматом дорогих духов, старости дерева и чего-то неуловимо металлического – запахом власти и изоляции. Сам Драко сидел в глубоком кресле у окна, затянутого тяжелыми шторами, лишь чуть раздвинутыми, чтобы впустить полоску зонного цвета. В его длинных, безупречно ухоженных пальцах зажат пергамент. Фамильная печать Малфоев – темно-зеленый воск, похожий на застывшую ядовитую слизь, – была сломана. Он перечитывал слова отца уже в третий раз. Не шок. Не совсем. Скорее – ледяное непонимание, смешанное с едким осадком досады. Жениться на Дафне Гринграсс. Уголок его тонких губ непроизвольно дрогнул, вытягиваясь в привычную усмешку. Сама мысль вызывала странное, едкое удовлетворение. Дафна Гринграсс. Холодная, неприступная, умнейшая ведьма Слизерина, предмет тайных вожделений и открытой зависти половины факультета. Блестящий трофей. Его трофей. Имя, красота, безупречная кровь – все это теперь будет приложено к его собственному статусу. Малфой и Гринграсс. Звучало… весомо. Как слиток чистого ядовитого металла. Но усмешка тут же исказилась, превратившись в гримасу настоящего раздражения. Удовольствие от обладания тонуло в кислой пене неудобства. Жена. Это слово обжигало, как брызги неудачно сваренного кислотного зелья. Оно означало конец. Конец его нынешней, столь удобной жизни. Прощай, беспечные гулянки в Хогсмиде, где огонь огненного виски лился рекой, а смех был громким и бесшабашным. Прощай, нестабильность, эта сладкая, пьянящая свобода быть тем, кем вздумается – сегодня циничным снобом, завтра – ищущим острых ощущений. Жена – это якорь. Тяжелый, позолоченный, но якорь. Он приковывал к условностям, к необходимости играть роль образцового мужа, к невозможности исчезнуть на несколько дней без лишних вопросов. Перед его внутренним взором, ярче зелёного света, всплыл образ Пэнси Паркинсон. Всего вчера. Заброшенный кабинет Темных Искусств после отбоя. Ее быстрые, жадные пальцы, срывающие с него мантию. Его собственные руки, скользящие под ее шелковистой блузкой, исследующие знакомые изгибы. Ее смех – чуть хрипловатый, возбужденный – когда он прижал ее к холодному столу. Горячее дыхание, сплетение тел в полумраке, яд страсти, сладкий и мгновенный. Пэнси была удобна. Огненной, ненасытной, не требующей обязательств. Игрушкой. Как и другие, кто мелькал в его жизни последнее время. Без жены – эта игра могла продолжаться вечно. Или хотя бы до тех пор, пока не надоест. Теперь же… Теперь каждый его шаг будет под прицелом. Каждый взгляд на другую девушку – скандалом. Дафна… ее холодный, аналитический ум вряд ли позволит ей закрывать глаза на его «прогулки». Она не из тех, кто будет терпеть. Чувство сожаления и досады закипал в его жилах. Он отшвырнул письмо на резной столик, где оно легло рядом с хрустальным флаконом дорогого коньяка – подарка от Блейза. Эликсир забвения. Он налил себе полный бокал, золотистая жидкость забурлила, отражая мерцающий свет углей. Он решил утопить досаду в этом огне. Пока еще мог. Пока документ о помолвке не подписан, пока она не переступила порог его жизни как хозяйка, он оставался свободен. Свободен предаваться любым порокам. И он намеревался выпить эту чашу свободы до дна. Каждую последнюю, горькую, пьянящую каплю. Пусть Пэнси, пусть другие… Пока есть время. Пока его не сковали цепи фамильного долга и ожиданий. Он отхлебнул коньяк. Жар растекался по груди, но не мог прогнать ледяную мысль, вдруг пронзившую его: А что будет делать она? Дафна Гринграсс. Эта девушка со взглядом зеленого льда и волосами цвета пепла. Она, чья гордость была легендой Слизерина. Она, которая терпеть не могла его с первого курса, чей презрительный взгляд он ловил не раз. Как она примет этот приговор? Слезами? Молчаливой ненавистью? Или… холодной расчетливостью, равной его собственной? Будет ли она просто еще одним шикарным предметом интерьера в поместье Малфоев? Или в ней таится мысль сопротивления, способный отравить и его собственные, столь тщательно выстроенные планы? Мысль о ее возможной реакции – не покорной, а яростной, расчетливо-опасной – вызвала не страх, а странное, сильное любопытство, смешанное с предвкушением сложной динамики. Он снова усмехнулся, глядя на письмо. Буря начиналась не только снаружи. И Драко Малфой всегда находил особое, желочное удовольствие в предвкушении бури. Обеденный час. Следующий день. Обеденный час в Хогвартсе – это время, не поддающаяся контролю. Древние коридоры гудели, как гигантские ульи, наполненные жужжанием сотен голосов. Студенты потоком текли из Большого Зала, сталкивались у дверей аудиторий, перекрикивали друг друга, смеялись, спорили о последнем матче по квиддичу или сложностях трансфигурации. Воздух вибрировал от чистой, необузданной энергии юности, от предвкушения перемены, от простой радости бытия. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, играли в пылинках, но не могли рассеять эту кипящую атмосферу. Дафна Гринграсс двигалась сквозь этот шумный поток, как призрак. Веселье и суета обтекали ее но, не касаясь. Она была островком ледяной тишины в бушующем море. Письмо, аккуратно сложенное и спрятанное в складках мантии, жгло грудь, как раскаленный уголь. Тяжесть новости, свалившаяся на нее накануне, сжала сердце ледяными тисками. Ей отчаянно нужно было говорить, излить этот яд, прежде чем он разъест ее изнутри. Гермиона Грейнджер – ее первая мысль, разума и сочувствия. Но Гермиону только что окружила толпа взволнованных третьекурсников с вопросами по артефактологии, ее кудри мелькали в центре оживленного круга, а выражение лица говорило о полной погруженности в проблему. Дафна замерла на мгновение, наблюдая, как подруга жестикулирует, объясняя что-то сложное. Нет, сейчас не время отрывать Гермиону. Ее горе требовало немедленного выхода, но не могло быть навязано. Взгляд Дафны метнулся по коридору, ища спасения. И остановился на повороте, ведущем в крыло младшекурсников. Астория. Единственная кровь, единственная, кто мог понять без лишних слов гнет их мира. Младшая сестра. Без колебаний, отстраняясь от толпы локтем, Дафна свернула в боковой коридор, где шум Большого Зала становился приглушенным гулом. Дверь в спальню Астории, общую с двумя другими четверокурсницами Слизерина, была крепкой дубовой. Дафна постучала. Звук получился глухим, утопленным в мягкой обивке, словно отражая ее собственную подавленность. – Входите, – донесся из-за двери ясный, чуть высокий голос Астории. Дафна толкнула тяжелую дверь и вошла, автоматически закрыв ее за собой. Щелчок замка отсек внешний мир. Комната была уютной, светлой, с тремя аккуратными кроватями и личными уголками. Астория сидела за своим столиком у окна, листая учебник по зельеварению. Солнечный свет золотил ее светлые волосы, заплетенные в аккуратную косу. Она обернулась, и улыбка, готовая осветить лицо при виде сестры, замерла на губах. Глаза Астории, также голубого цвета, но обычно более живые и открытые, мгновенно сузились, уловив что-то неладное в осанке, в бледности, в самом воздухе, что принесла с собой старшая сестра. – Дафна? – Астория встала, учебник забыт. – Что случилось? Ты белая как мел. Дафна стояла посреди комнаты, не в силах сделать еще шаг. Слова, которые она репетировала про себя, застряли комом в горле. Внезапная волна слабости подкосила ноги. Она сделала шаг к ближайшей кровати – кровати Астории – и опустилась на край, как подкошенная. Пальцы вцепились в край покрывала, костяшки побелели. – Я… Я… – Голос Дафны сорвался на хриплый шепот. Она пыталась вдохнуть, но воздух словно превратился в сироп. И тогда предательские слезы, которых она так стыдилась, которые пыталась сдержать все утро, вырвались наружу. Они потекли по щекам быстрыми, горячими струйками, оставляя соленые дорожки на безупречной коже. Она не всхлипывала громко, это было тихое, мучительное истекание души. – Письмо… – выдохнула она наконец, голос дрожал. – От мамы… Астория замерла на мгновение, словно окаменев. Потом бросилась к сестре, опустилась перед ней на колени на мягкий ковер, обхватив ее холодные руки своими теплыми ладонями. – Дафна, милая, что? Что в письме? – Голос Астории был мягким, полным тревоги и нежности. Она смотрела снизу вверх в залитое слезами лицо сестры, пытаясь поймать ее бегающий взгляд. Дафна сглотнула ком в горле, пытаясь обрести хоть тень контроля. Она должна была сказать. Просто выложить это. – Меня… – голос сорвался, она кашлянула, пытаясь прочистить горло. – Меня выдают замуж. – Пауза. Воздух в комнате стал густым. – За Драко Малфоя. Через три месяца после выпуска. Слова повисли в тишине комнаты, гулкие, как приговор. Эффект был мгновенным и ужасающим. Астория буквально отшатнулась, как от удара. Ее руки выпустили руки Дафны. Глаза, широко раскрытые, забегали по комнате – от лица сестры к учебнику на столе, к занавеске на окне, к дверце шкафа – везде и нигде, в поисках точки опоры, которой не было. Взгляд ее стал… пустым. Непонимающим. В нем не было ни сочувствия, ни ужаса, лишь глубокая, бездонная пропасть шока. Казалось, сама суть ее мира только что треснула по швам. – За… Драко? – Астория прошептала имя, как что-то чужое, незнакомое. – Замуж? Тебя? Механически, словно движимая какой-то внутренней программой заботы, Астория поднялась с колен и села рядом с Дафной на кровать. Она обняла сестру за плечи, прижалась к ее худощавому, трясущемуся телу. Но ее собственное тело было напряжено. Взгляд, уткнувшийся куда-то в пространство над плечом Дафны, оставался пустым, остекленевшим. В этом объятии не было тепла, только жест необходимости, автоматизм сестринской поддержки, за которой скрывалась собственная, только что обрушившаяся катастрофа. Молчание затягивалось, тяжелое, неловкое. Астория не знала, что сказать. Все слова казались фальшивыми, предательскими по отношению к буре, бушевавшей в ней самой. – Но… но почему? – наконец выдавила она, голос звучал глухо, отдаленно. – Зачем? Ты же… ты же его терпеть не можешь! Дафна всхлипнула, уткнувшись лицом в плечо сестры, искажая ткань ее мантии. – Дом… – простонала она. – Наш Дом. Они говорят… что мы на краю. Что это единственный выход. Щит… мост… – Она повторяла ледяные, выученные фразы из письма, но в ее устах они звучали как заклинания проклятия. – Отказаться – значит перестать быть семьёй. Значит… потерять все. Астория слушала, но слова будто проходили сквозь нее. В ее сознании всплывали другие картины. Первый курс. Она, маленькая и робкая, потерявшаяся в огромном замке. Он, Драко, старшекурсник, само воплощение уверенности и холодного очарования Слизерина. Небрежный кивок в ее сторону, когда он проходил мимо с Блезом и Тео. Потом, позже, редкие моменты, когда он замечал ее – оценивающий взгляд его бледно-серых глаз, легкая, почти невидимая улыбка, брошенное мимоходом слово. Она ловила эти крохи внимания, как драгоценности, лелеяла их. В этом году… он стал подпускать ее ближе. Разговоры в общей гостиной Слизерина, где он позволял себе снизойти до беседы. Советы по зельям, которыми он поделился. Взгляд, который задерживался на ней чуть дольше. В ее сердце, тайном и романтичном, уже строились воздушные замки, слабый росток надежды на что-то большее. А теперь… это. – Ты… согласилась? – спросила Астория, и в ее голосе прозвучала едва уловимая, но жгучая нотка чего-то, что могло быть и надеждой, и ужасом. Дафна резко отстранилась от сестры, глаза ее вспыхнули зеленым огнем сквозь слезы. – Согласилась? Согласилась?! Астория, ты слышишь себя? Какое значение имеет мое согласие? Это не предложение! Это приказ! Это… это тюремный приговор! – Ее голос сорвался на крик, полный отчаяния и горечи. – Меня продают, как вещь! Как… как трофей для их проклятых политических игр! Чтобы укрепить величие Дома! – Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. – У меня нет выбора. Никакого! Астория снова отпрянула, теперь уже от вспышки ярости сестры. Ее собственное лицо оставалось маской, но внутри все кричало. «А у меня? А у меня был выбор? Был ли у меня хоть шанс?». Мысль была эгоистичной, жестокой, но она рвалась наружу. Она смотрела на Дафну – красивую, умную, гордую Дафну, сломленную этой новостью, – и чувствовала не только жалость, но и щемящую, ревнивую боль за свои собственные, только что растоптанные надежды. Драко Малфой, предмет ее тихих, нежных грез, становился мужем ее сестры. По расчету. По приказу. Это было чудовищно. Несправедливо для обеих. – Что… что ты будешь делать? – прошептала Астория, отводя взгляд, не в силах больше выдерживать страдание в глазах сестры и собственное смятение. Дафна опустила голову, плечи снова задрожали. – Что я могу сделать? – Ее голос был теперь полон бесконечной усталости. – Плакать? Кричать? Бежать? Куда? Кто примет меня? – Она подняла заплаканное лицо, в глазах – Я сделаю все что в моих силах, но я не буду его женой. – Я… я так тебе сочувствую, Дафна, – выдохнула Астория, и слова звучали правдиво, но плоскими, как будто произнесенные через толстое стекло. Внутри нее бушевал собственный шторм из боли, обиды и горького осознания: ее мечты, ее юношеская влюбленность – всего лишь глупая, ничтожная иллюзия перед мрачной реальностью их мира. Драко никогда не был ее судьбой. Он был пешкой в игре старших, как и они обе. Дафна позволила себя обнять, но не отвечала. Слезы постепенно иссякли, оставив после себя лишь ледяное онемение и опустошение. Она сидела, опираясь на сестру, уставшая до глубины души. Через несколько минут она глубоко, с усилием вдохнула и осторожно высвободилась из объятий. – Мне… мне нужно идти, – сказала она глухо, вставая. Голос был ровным, но лишенным жизни. – Уроки. Она не смотрела на Асторию. Просто поправила мантию, смахнула несуществующую пылинку с рукава и направилась к двери. Шаги ее были медленными, но твердыми. Маска снова скользнула на лицо – маска достоинства Гринграсс, треснувшая, но все еще держащаяся. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Шум коридора снова стал слышен, но теперь он казался Астории бесконечно далеким, чужим. Она осталась сидеть на краю своей кровати, в той же позе, в которой сидела рядом с плачущей Дафной. Объятия сестры больше не согревали. Комната, еще минуту назад казавшаяся уютной, вдруг стала огромной и пустой. Она смотрела на дверь, за которой исчезла Дафна. – Замуж. За Драко Малфоя. – Слова отдавались эхом в ее черепе, холодные и тяжелые. Боль за сестру была настоящей. Но под ней, глубже, таилось другое чувство – острая, режущая обида. Обида не на Дафну, нет. На мать. На отца. На этот жестокий, бесчувственный мир чистых кровей, который перемалывал их жизни, как жернова. На Драко, который был не рыцарем из ее грез, а просто разменной монетой в игре их родителей. И на себя. За то, что осмелилась мечтать. За то, что поверила, что его редкие улыбки и взгляды что-то значат. За ту глупую, детскую надежду, что теперь была раздавлена вдребезги, оставив после себя лишь горький осадок стыда и щемящую пустоту в том месте, где еще вчера теплилось что-то светлое и трепетное. Астория Гринграсс сидела неподвижно, глядя в пустоту перед собой. В ее глазах, обычно таких живых, не осталось ни слез, ни гнева. Только холодное, абсолютное непонимание. Непонимание того, как жить дальше в мире, где любовь сестры к свободе и ее собственная, едва зародившаяся любовь, были принесены в жертву на алтаре чего-то безликого, холодного и страшного под названием Долг Дома. Шум Хогвартса гудел за дверью, но в ее сердце воцарилась гробовая тишина.

***

Уроки в Хогвартсе превратились для Дафны Гринграсс в изощренную пытку. Каждая минута в одном пространстве с Драко Малфоем была испытанием, медленным отравлением ее души. Она сидела, внешне безупречная – прямая спина, холодное лицо, перо, скользящее по пергаменту с каллиграфической точностью. Но внутри бушевал ад. И центром этого ада был он. Она не могла смотреть на него. Не физически – зрение подчинялось воле, скользя по страницам учебника, фиксируясь на профессоре, на окнах с серым небом. Но стоило лишь серебристо-белому силуэту мелькнуть на периферии зрения, как все ее существо сжималось в спазме отвращения. Это была не просто неприязнь. Это была глубокая, первобытная ненависть, тяжелая и токсичная, как испорченное зелье. Она поднималась из самой глубины, горячей волной, обжигающей горло, сжимающей легкие, заставляющей пальцы непроизвольно сжиматься в кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы боли – единственное реальное, что могло отвлечь от внутреннего кошмара. Он был для нее не человеком. Он был воплощением потери. Живым, дышащим символом того, как у нее украли будущее, растоптали мечты, лишили самого фундаментального – права выбора. Каждый его жест, каждое произнесенное слово, каждый вздох – все напоминало ей о железной клетке, в которую ее заточили. О той роли – безгласной куклы, политического трофея, жертвы на алтаре «величия Дома», – которую ей предстояло играть до конца своих дней. Мысль о том, чтобы стать мадам Малфой, вызывала физическую тошноту, горький привкус на языке. То, что она сказала Астории в порыве отчаяния – о принятии, о покорности – было ложью, вырванной из самой глубины безысходности. Иллюзией, которую она пыталась натянуть на себя. Но принять это было невозможно. Новое утро, просыпаясь под сводами Слизерина, она чувствовала, как тяжесть этой участи, холодная и неумолимая, как гробовая плита, придавливает ее грудь сильнее. Ей было невыносимо тяжко. Горечь стояла комом в горле, ледяная пустота разъедала душу, а ярость, сдерживаемая лишь железной волей и гордостью, клокотала под тонким слоем льда ее внешности. И сам он… Каждая его черта, каждое проявление жизни вызывало в ней мучительное раздражение. Его голос: Сухой, насмешливый, с привычными нотами превосходства. Каждое слово, брошенное им в адрес Поттеров, Гриффиндора или просто в пространство, резало слух. Он звучал как постоянное напоминание о его привилегиях, о его уверенности в своем месте в мире – месте, которое теперь предстояло занять и ей, против ее воли. Она ловила себя на том, что задерживает дыхание, когда он начинает говорить, как будто пытаясь отгородиться от ядовитого звука. Его смех: Резкий, часто злой, лишенный истинной теплоты. Он раздавался внезапно, обычно над чьей-то неудачей или колкостью в адрес кого-то слабее. Этот смех бил по нервам, заставляя внутренне содрогаться. Он был символом всего циничного, жестокого, что она презирала в их мире и что теперь становилось частью ее неизбежного будущего. Его улыбка: Хуже всего. Та самая, нарочитая, холодная улыбка аристократа, играющего в превосходство. Искривление губ, не достигающее глаз. Она видела ее, когда он ловил ее случайный взгляд, или когда обменивался понимающими взглядами с Блезом Забини. Эта улыбка казалась ей оскалом, насмешкой над ее положением, над ее бессилием. Она вызывала в Дафне жгучее желание стереть ее с его лица, ощутить под своими пальцами хруст кости вместо этого фальшивого изгиба губ. Он сидел несколькими рядами впереди или по диагонали. Она видела затылок его белокурой головы, линию плеч под мантией, поворот головы. Каждое движение было ей ненавистно. Даже то, как он дышал. Казалось, само его присутствие отравляет воздух вокруг, наполняя класс тяжелой, удушающей аурой, от которой хотелось бежать без оглядки. Она сосредотачивалась на пергаменте, впиваясь взглядом в чернильные строчки, пока буквы не начинали плыть. Она заставляла себя дышать ровно, глубоко, контролируя каждый вдох и выдох, как учат при подготовке к сложным зельям. Но под этой ледяной оболочкой, за маской невозмутимой Гринграсс, бушевало пламя. Пламя ненависти к Драко. К его существованию. К его роли в ее гибели. Эта ненависть была ее единственной защитой. Единственным огнем, согревающим ее в ледяной пустыне предопределенности. Она питала им свою волю, свою гордость. Пока она ненавидела, она еще чувствовала себя живой. Пока она ненавидела, она еще принадлежала себе, а не той роли, которую ей навязали. И потому она лелеяла это ледяное пламя, эту токсичную пелену отвращения, как последнее сокровище, как тайное оружие против того дня, когда дверь клетки захлопнется навсегда. Ненависть стала ее броней, ее ядом и ее единственной, горькой свободой в мире, лишенном выбора.

***

Высоко над суетой Хогвартса, под холодным, бездонным куполом Астрономической башни, царила иная реальность. Воздух здесь был разреженным, пропитанным запахом старых книг, пылью веков и ледяным дыханием космоса. Гигантские телескопы, подобные сонным драконам, вытягивали свои бронзовые шеи к звездным россыпям за огромными стеклянными панелями. Голос профессора Синистры, монотонный и завораживающий, как шелест пергамента, витал среди сводов, повествуя о траекториях далеких комет и тайнах туманности Андромеды. Слова, полные холодной красоты вселенной, падали в пустоту. Астория Гринграсс сидела у самого края, спиной к центру класса, лицом к темному стеклу, в котором слабо отражались огоньки созвездий и мерцающие шары магического освещения. Учебник лежал перед ней открытым, но страницы оставались нетронутыми. Перо замерло в пальцах. Весь ее мир сжался до размеров бушующей внутри бури. Профессор говорил о гравитационных полях, а она чувствовала лишь неумолимое притяжение собственного горя, злости, такой острой, что она едва не задыхалась. Раньше ярость была направлена на родителей – на мать с ее ледяными директивами, на отца с его молчаливым согласием. Теперь же, как ядовитый туман, она затягивала и образ Дафны. Воспоминание о сестре в ее комнате – заплаканной, сломленной, говорящей о неизбежности – всплывало с новой, мучительной силой. «Я не знаю..». Эти слова, произнесенные с ледяной покорностью, резали Асторию теперь острее слез. Будто Дафна просто... смирилась. Поплакала в подушку и приняла приговор как данность. Будто она даже не попыталась найти лазейку, не крикнула в лицо матери отчаянное «Нет!», не схватилась за последнюю соломинку. Эта кажущаяся пассивность, эта готовность шагнуть в пропашу по приказу – бесила. Раздражала до зубного скрежета. Казалось предательством не только себя самой, но и тех немых надежд, что еще теплились в груди у Астории. Она сжала кулаки под столом, ногти впились в ладони. В отражении стекла ее собственное лицо казалось искаженным – бледным, с плотно сжатыми губами и глазами, в которых плясали зеленые искры гнева и боли. Кто мог понять этот ад? Кто мог разделить эту невыносимую тяжесть? Подруги со старших курсов? Слишком далекие, слишком занятые своими битвами вопросами. Остальные подруги? Не поймут глубины трагедии чистых кровей. Оставалась только Клео. Клеопатра Вейн – девушка с вороновыми волосами, струившимися по плечам как ночной водопад, с дерзкими прядями ослепительно-белого цвета у лица, будто выхваченными лунным светом. Она сидела рядом, ее темные, живые глаза давно заметили неподвижность подруги, ее отрешенный взгляд, устремленный не в звездные карты, а куда-то внутрь себя. Пока профессор поворачивался к глобусу лунных фаз, Клео наклонилась к Астории. Ее шепот был низким, теплым и тревожным: – Астория? – Клео слегка тронула ее локоть. – Ты где? Совсем не здесь. Что случилось? Ты выглядишь… будто призрак на пиру. Или как будто тебя только что ограбили. Астория вздрогнула, словно очнувшись. Она медленно повернула голову, встретив внимательный, полный искренней тревоги взгляд Клео. В этих темных глазах было столько готовности слушать, столько неподдельного участия, что ледяная плотина внутри Астории дрогнула. Губы задрожали. Ком в горле стал таким огромным, что едва пропускал воздух. – Я… – голос сорвался на хриплый, сдавленный шепот. Она откашлялась, пытаясь прочистить горло от кома горечи и гнева. – Клео, я… в ужасе. Совершенном, ледяном ужасе. – Она схватила подругу за руку ниже локтя, пальцы сжались с бессознательной силой. – Моя сестра, Дафна… – Имя сестры вырвалось как стон. – Ее… ее выдают замуж. – Пауза. Воздух между ними наэлектризовался. – За человека, которого… – Голос окончательно предал ее, сорвавшись на шепот, едва различимый под шуршанием перьев и голосом профессора. – …которого я люблю, Клео. Я… я люблю его. Глаза Клео расширились, будто в нее бросили световую бомбу. Она резко втянула воздух. Ее хватка на руке Астории ответно усилилась. – Дафна? – прошептала Клеопатра, не веря ушам. – Выходит за… Она не произнесла имя, но вопрос висел в воздухе, немой и оглушительный. Астория лишь кивнула, коротко, отчаянно, не в силах выговорить это проклятое имя снова. Кивок был красноречивее любых слов. Клео замерла на мгновение, переваривая взрывную новость. На ее обычно насмешливом лице промелькнула целая гамма эмоций: шок, мгновенное соображение политических последствий, и лишь потом – осознание личной катастрофы подруги. – За Драко? – выдохнула она наконец, имя прозвучало как щелчок хлыста. – Серьезно?! Вот это… вот это поворот, Астория! – В ее голосе прозвучал неподдельный шок, граничащий с сюрреалистическим удивлением. Она не смогла сдержать эту первую, почти рефлекторную реакцию на сенсационность новости. Это поворот прозвучало для Астории как пощечина. Как будто ее личную трагедию, крушение всех надежд, свели к уровню пикантной сплетни для Большого Зала. Злость, и без того клокотавшая внутри, вспыхнула с новой силой, смешавшись с обидой. – Не поворот, Клео! – прошипела Астория, – Это кошмар! Это… это конец всего! – Она бессознательно смахнула рукой со стола лежавшую рядом звездную карту, та бесшумно соскользнула на каменный пол. – Я не знаю, что мне делать! Как дышать? Как смотреть на нее? Как… как смотреть на него теперь? – В голосе ее прозвучала настоящая паника, прорывающаяся сквозь завесу гнева. – Она… она даже не борется! Просто плачет и говорит, что попытается что-то сделать! Как к… как к очередному уроку этикета! В словах Астории звучала не только боль за сестру, но и та самая, едкая злость на ее капитуляцию. Она представляла Дафну в белом платье, подходящую к Драко у алтаря, и внутри все сжималось в тугой, болезненный узел. Клео, опомнившись от первоначального шока, быстро сообразила, как ее слова могли прозвучать. Она наклонилась еще ближе, ее лицо стало серьезным, сочувствующим. – Ох, Астория, прости… – ее шепот стал мягче, теплее. – Я не хотела… Это же ужасно. По-настоящему. Для тебя. – Она обхватила руку Астории обеими руками. – И для нее, конечно. Дафна… она же не по своей воле. Ты же знаешь, как у них… как у всех нас, в этих проклятых семьях. Клео кивнула в сторону группы старшекурсниц-Слизеринок, чьи семьи были переплетены вековыми договорами. – Выбор – роскошь, которую мало кто может себе позволить. – Но она старшая! – вырвалось у Астории, голос сорвался. – Она сильнее! Умнее! Она могла бы… могла бы найти выход! Сбежать! Что угодно! В ее словах звучало отчаянное, почти детское требование чуда. Требование, чтобы Дафна стала героиней, спасающей их обеих от кошмара. – А вместо этого, она просто сдается! И меня… меня это бесит! – Признание вырвалось, стыдное и горькое. – Я злюсь на нее, Клео! Злюсь, что она не борется! Злюсь, что из-за ее покорности… – Она не договорила, но смысл витал в воздухе: Из-за ее покорности рушатся мои мечты. Клео тяжело вздохнула. Она смотрела на подругу, на ее бледное, искаженное болью и гневом лицо, на дрожащие губы. Видела не только ревность, но и глубокую, парализующую беспомощность. – А что она может сделать? – спросила Клео тихо, почти с жалостью. – Против воли родителей? Против традиций семьи? Куда сбежать девице Гринграсс? К магглам? – Она покачала головой. – Это… это как пытаться остановить прилив заклинанием "Ледяная Скорлупа". Бесполезно. – Она сжала руку Астории. – Может… может она просто пытается сохранить лицо? Не показывать, как ей на самом деле больно и страшно? Ты же знаешь Дафну – она как ледянная статуя снаружи, когда внутри… Астория отвернулась, снова уставившись в темное стекло. Слова Клео были логичны. Разумны. Но они не приносили утешения. Только подчеркивали безвыходность. Звезды за стеклом мерцали холодно и равнодушно. Красота вселенной казалась теперь насмешкой. Профессор Синистра говорила о вечности космоса, а Астория чувствовала, как рушится ее маленький, хрупкий мир, погребенный под тяжестью фамильного долга, неразделенной любви и горькой, бессильной злости на сестру, которая не смогла стать щитом от этой бури. Она сидела, сжавшись, слушая, но не слыша, как далекие кометы описывали свои бесконечные пути в безмолвной, равнодушной пустоте. Единственное, что она слышала ясно – это гул собственного отчаяния и тихий, предательский голосок внутри, шепчущий: А что, если Дафна и вправду просто смирилась? Этот вопрос жалил больнее любой звездной пыли. Тишина Астрономической башни сгустилась после слов Клео, нарушаемая лишь далеким гулом замка. Астория оторвала взгляд от холодных стен, повернув к подруге лицо, на котором смешались тени отчаяния и внезапной, опасной искры. – Бороться? – Голос Астории прозвучал хрипло, как скрип заржавевших ворот. В нем слышалось немыслимое ранее допущение, смешанное с тенью безумной надежды. – Ты… ты думаешь, он может? – Она уловила руку Клео, пальцы сжались с бессознательной силой, ища опоры в этом новом, головокружительном витке судьбы. Глаза ее, еще недавно пустые, загорелись тревожным, зеленоватым огоньком. Может ли Драко, этот символ недоступности, стать ее спасением? Клео не отвечала сразу. Ее темный, проницательный взгляд изучал лицо подруги, видя, как в нем борются страх и зарождающееся бесстрашие. Она уловила этот миг – миг, когда отчаяние готово было переплавиться в дерзость. – Да. – Ее ответ был коротким. В нем не было сомнений, только вызывающая уверенность. Она слегка наклонилась вперед, черные пряди с белыми молниями упали на лоб. – Но щас, красотка, тебе нужен не совет звездочета, а огонь в крови. – На губах Клео появилась дерзкая, ободряющая ухмылка. – После уроков. Хогсмид. «Кабанья Голова». Пара огненных шотов, чтобы растопить этот лед в жилах. – Обсудим… стратегию. – Последнее слово она произнесла с нарочитой таинственностью, подмигнув. Миг колебания. Астория закусила нижнюю губу, мысленно взвешивая безумие предложения Клео против ледяной бездны своего горя. Потом что-то внутри дрогнуло – может, та самая злость, может, отчаянная жажда действия. Тень решимости скользнула по ее лицу. – А… давай. – Согласие вырвалось тихим выдохом, но в нем уже не было прежней сломленности. Была дрожь, была неуверенность, но была и готовность к прыжку в неизвестность. Хотя бы за стойкой бара. Клео рассмеялась – низко, чуть хрипловато, как победа. – Договорились. – Она легко хлопнула Асторию по плечу, и это простое прикосновение было клятвой, запечатанной не печатью, а обещанием огня и забытья в прокуренном углу самой непрезентабельной таверны Хогсмида.

***

Вечерний Хогсмид дышал предзимьем. Воздух был острым, как лезвие, пропитанным запахом мокрой листвы, дыма из труб и далекого морского ветра. Улицы, вымощенные крупным, скользким булыжником, блестели под тусклыми фонарями. Клео и Астория шли быстрым шагом, подгоняемые не столько холодом, сколько внутренним вихрем. Они были укутаны в теплые, но безупречно скроенные плащи – Клео в черном, струящемся, как смоль, с капюшоном, отороченным серебристым мехом, Астория – в глубоком изумрудном бархате, подчеркивавшем бледность ее лица и голубые глаз. Под плащами мелькали изящные сапожки и края теплых платьев. Красота их была защитой против мира, но внутри Астория чувствовала себя голой и разбитой. Цель маячила впереди – низкое, покосившееся здание с вывеской, изображавшей весьма свирепого кабана. «Кабанья Голова». Место, где стирались границы между факультетами, статусами и иногда – трезвостью. Дверь, поскрипывая на древних петлях, выпустила наружу клубы пара, смешанного с густым запахом дешевого эля, жареной картошки, табачного дыма и чего-то неуловимо звериного. Шум обрушился на них, как физическая волна. Гул десятков голосов, хриплый смех, звон кружек, визгливые ноты волынки, пытающейся перекрыть хаос, грохот падающего стула – все слилось в один оглушительный, живой рокот. Для Астории, измученной тишиной собственных мыслей, это был не ад, а спасение. Здесь можно было раствориться, стать невидимкой, утонуть в этом людском море и забыть. Клео, привычная к подобным местам, уверенно повела Асторию вглубь таверны, лавируя между столами, за которыми сидели румяные от холода и выпивки маги самого разного толка – от мрачных охотников на троллей до шумных групп студентов, сбежавших от надзора. Они нашли относительно свободный уголок у дальней стены, где деревянная скамья была частично скрыта огромной бочкой. Воздух здесь был гуще, дымнее, но хоть не так напирали со всех сторон. – Два «Огневиски», Росмерта! Поживее! – крикнула Клео через шум официантке, чье лицо, как и сама таверна, казалось, было вырезано из многовекового дуба. Ее голос, обычно низкий и насмешливый, звучал сейчас командующе и уверенно. Антидот отчаянию. Напитки прибыли быстро – в грубых глиняных кружках, но содержимое пылало теплым, почти рубиновым светом. Астория взяла свою, ощутив шероховатость обожженной глины. Первый глоток был как удар. Огонь. Настоящий, физический. Он обжег губы, пронесся по горлу раскаленной рекой, обжигая, но и мгновенно согревая изнутри, разгоняя ледяные оковы, сковывавшие ее с утра. Она закашлялась, глаза застилали слезы – но не от горя, а от чисто физиологического шока. Клео наблюдала за ней с усмешкой, выпив свой глоток легко, как воду. – Глотай, не нюхай, – поддразнила она, но в глазах светилось одобрение. – Пусть жжет. Это и есть лекарство. Астория сделала еще глоток. И еще. На этот раз тепло разлилось глубже, мягче. Оно проникало в мышцы, снимая зажимы, в голову, делая мысли чуть мутнее, но и тише. Гул таверны отодвинулся, превратившись в приглушенный фон. Напряжение в плечах начало таять. Она прислонилась спиной к прохладной каменной стене, полузакрыла глаза. Расслабление. Минутное, хрупкое, но такое желанное. Мир сузился до тепла в желудке, до знакомого лица Клео напротив, до пляшущих отблесков пламени в очаге через зал. – Вот так-то лучше, – констатировала Клео, допивая свою кружку и тут же ловя взгляд Росмерты для еще одной. – Вид у тебя уже не как у привидения, которого выгнали из склепа. Их маленький островок уединения в бушующем море таверны вскоре привлек внимание. Из дымной завесы возникли две знакомые фигуры – Лило Фентон и Мэвис Блэквуд, старшекурсницы Слизерина. Лило – высокая, с каскадом медно-рыжих волос и пронзительными карими глазами, всегда казавшимися чуть насмешливыми. Мэвис – ее тень, тихая, с мышино-каштановыми волосами и внимательным взглядом. – Гринграсс! Вейн! – Лило улыбнулась во весь рот, демонстрируя безупречные зубы. Ее голос звенел фальшивой, но заразительной веселостью. – Что, слизняки, отсиживаетесь в углу? Не по-слизерински! Присоединяйтесь к веселью! – Она плюхнулась на скамью рядом с Асторией без приглашения, пахнув дорогими духами и хмелем. Мэвис молча села рядом. Клео ответила колкостью, но Лило уже ловила Росмерту, заказывая новый раунд для всех. «Огневиски» сменились крепким сливочным элем, потом еще чем-то сладким и обманчиво мягким. Разговор стал громче, бессвязнее. Лило щебетала о последних сплетнях, о профессорах, о планах на выходные. Клео парировала ее язвительность своей, более отточенной. Мэвис изредка вставляла тихие реплики. Астория старалась держаться, улыбалась, кивала, пила. Тепло сменилось приятной тяжестью, а затем – опасной легкостью. Стены закачались, смех Лило стал оглушительным, огонь в очаге расплылся в яркое пятно. Она переборщила.Значительно. Защитные барьеры, державшие боль в узде, растворились в алкоголе, как сахар в чае. Внезапно, посреди какого-то анекдота Лило, Астория почувствовала, как горячая волна подкатывает к горлу. Не физическая тошнота, а волна невыносимой тоски. Слезы, жгучие и обильные, хлынули из глаз без предупреждения. Она сглотнула, пытаясь остановить их, но было поздно. Истерическая дрожь пробежала по телу. – Астория? – Клео мгновенно насторожилась, ее насмешливость сменилась тревогой. Она положила руку Астории на колено. – Эй, что ты? Что случилось? Лило замолчала на полуслове, ее карие глаза расширились от любопытства, мгновенно остекленев от фальшивого сочувствия. Мэвис наклонилась вперед. Слова рвались наружу, путаясь, захлебываясь рыданиями. Алкоголь снял все запреты. – По… понимаете… – Астория всхлипнула, вытирая лицо тыльной стороной ладони, смазывая тушь. Голос ее был сдавленным, надтреснутым от слез. – Моя… моя сестра… Дафна… – Она сглотнула ком в горле. – её выдают замуж… – Рыдание перекрыло слова. Она сделала глубокий, дрожащий вдох. – За того… за того, кого я люблю! – Выкрик прозвучал громко, перекрыв на миг гамм вокруг. Боль, ревность, отчаяние – все выплеснулось наружу этим одним словом: люблю. Наступила секунда ошеломленной тишины в их маленьком кружке. Шум таверны казался далеким гулом. Клео сжала ее колено сильнее, ее взгляд был полон боли за подругу. Лило Фентон замерла. Ее безупречная маска веселой сплетницы треснула. Голубые глаза, еще секунду назад игривые, стали холодными и острыми, как льдинки. На ее губах застыло нечто среднее между удивлением и… мгновенной, змеиной завистью. – За… – Лило сделала паузу, искусно подобранную для драматизма. Ее голос звучал нарочито тихо, но каждое слово было отчеканено и падало, как камень. – За Малфоя? – Она произнесла имя так, будто пробовала его на вкус. Не как вопрос, а как констатацию, полную яда и скрытого азарта. Астория, захлебываясь слезами, только кивнула, уткнувшись лицом в ладони. Она была слишком пьяна и слишком разбита, чтобы заметить, как мгновенно преобразилось выражение лица Лило. Как в ее глазах промелькнул не сочувствующий ужас, а адреналин охотницы, нашедшей самую сочную, самую взрывоопасную новость сезона. Как пальцы ее непроизвольно сжались на краю стола, белея костяшками. – Да… – Сказала Астория. – Ох, милая… – Лило наклонилась, притворно обняв Асторию за плечи. Голос ее стал медовым, слащавым. – Какая же… несправедливость. Я просто… потрясена. Бедная, бедная ты. И бедная Дафна, конечно же. – Ее объятие было холодным, Глаза же, мельком встретившиеся с взглядом Мэвис, говорили совсем другое: «Ты только вдумайся! Гринграсс и Малфой! И эта дура влюблена!» Мэвис тихо кивнула, ее взгляд был осторожным. Она знала Лило лучше всех. Знакомые подруги видели, как в глазах Лило уже пляшут заголовки сплетен, как ее ум, острый и беспринципный, уже раскручивает историю, приукрашивая, добавляя детали, готовя ее к запуску в информационный вихрь Хогвартса. Лило Фентон была не просто сплетницей. Она была мастером токсичных слухов, архитектором репутационных крушений. И эта новость… это была не просто пища, это был пиршественный стол. – Это просто кошмар, – продолжала причитать Лило, гладя Асторию по спине с фальшивой нежностью. – Как ты вообще… Ну ничего, ничего, поплачь. Тебе нужно выговориться. Расскажи все… – Она пододвинулась ближе, ее голос стал доверительным шепотом, но в нем чувствовался стальной крючок любопытства. – Когда это случилось? Как она? Что сказал он? – Каждое слово было ловушкой, каждое сочувствие – приманкой. Астория, опьяненная горем и алкоголем, пошла на поводу. Слова лились рекой – об письме, о Дафне, о своей боли, своей любви, своей злости. Она не видела, как ядовитая усмешка тронула губы Лило, как ее глаза блестели не от слез, а от предвкушения. Клео пыталась осторожно вмешаться, перевести тему, но Лило искусно парировала, возвращая разговор в нужное русло. В тумане своего горя Астория не осознавала, что только что вручила Лило Фентон динамит, завернутый в шелк ее доверия. И фитиль уже был подожжен. К утру «Кабанья Голова» забудет о ее слезах, но Хогвартс будет гудеть от нового, пикантного скандала: «Младшая Гринграсс в слезах: Дафна крадет ее Малфоя!». И имя Лило Фентон будет лишь тихим шепотом в начале этой ядовитой цепи. Астория искала забвения в шуме и огне таверны. Она нашла только масло для костра, который вот-вот должен был охватить ее и без того шаткий мир.

***

Комната тонула в густой, бархатистой тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем старинных часов на каминной полке. Дафна Гринграсс спала. Не глубоким, целительным сном, а тонкой, зыбкой дрёмой, в которую нырнула, как в мутные воды, пытаясь утопить дневной кошмар. Ее лицо, в лунном свете струившемся сквозь высокое окно, казалось высеченным из бледного мрамора – прекрасным, но застывшим. Темные дуги ресниц лежали на веке, губы были слегка приоткрыты в немом вздохе. Но покой был обманчив. Даже во власти успокоительных тело ее не знало мира. Она ворочалась. Медленно, тяжко, словно сквозь вязкую паутину. Тонкие пальцы сжимали край простыни, выкручивая дорогую ткань в жгуты. Иногда судорожный вздох вырывался из груди – беззвучный стон, эхо дневного отчаяния. Лоб покрывался испариной, нежной, как роса, но холодной. Временами ее веки трепетали, словно за ними метались тени кошмаров: образы ледяных улыбок, темно-зеленого воска печати, неотвратимой поступи судьбы по каменным плитам будущего. Она искала забытья в объятиях сна, но нашла лишь хрупкое перемирие, где боль притаилась, дыша ей в затылок, готовая наброситься с первым лучом рассвета. Пока же она спала – беспокойно, измученно, но спала, в этом островке временной, обманчивой тишины.

***

Заброшенный класс Защиты от Темных Искусств хранил ледяное молчание, нарушаемое лишь шелестом паутины в углах да скрипом старых балок под напором ночного ветра снаружи. Пыль, густая и серебристая в лунных лучах, пробивавшихся сквозь разбитое окно, висела в воздухе, как застывшее время. Именно здесь, среди сдвинутых в кучу парт, покрытых серым саваном, и пустых книжных шкафов с выбитыми стеклами, разворачивался их постыдный ритуал. Драко Малфой прижал Пэнси Паркинсон к холодной каменной стене, его тело, было тенью, нависшей над Пэнси. Его губы, холодные сначала, растопили лед на ее коже. Они скользили по изгибу шеи, медленно, намеренно. Каждое прикосновение было исследованием и завоеванием. Зубы слегка задевали нежную кожу над ключицей, оставляя невидимые метки – призрачные клейма обладания. Пэнси ахнула, коротко и резко, запрокинув голову. Ее тёмные волосы, обычно столь тщательно уложенные, рассыпались по пыльной стене темным водопадом. Глаза были закрыты, длинные ресницы дрожали на бледных щеках. Запрокинутая голова – жест одновременно и подчинения, и вызова, подставленная шея – акт слепого доверия в этой игре без правил. Драко не спешил. Его пальцы, длинные и умелые, нашли пуговицы на ее накрахмаленной блузе цвета сливок. Одна. Металлическая фурнитура с характерным щелчком высвободилась из тесной петли. Другая. Ткань расступилась, обнажив треугольник кожи, мерцающей в полумраке, как перламутр. Он не рвал, не торопился – расстёгивал, с методичной, почти хирургической точностью, растягивая момент ожидания, наслаждаясь ее содроганием при каждом новом освобождённом сантиметре. Его дыхание, горячее и неровное, обжигало ее шею, контрастируя с холодом камня за спиной. – Малфой… – его фамилия сорвалось с ее губ хриплым шепотом, больше стоном, чем обращением. В нем была мольба и упрек, нетерпение и слабость. Он ответил не словами. Его ладонь, скользнувшая в расстегнутый ворот, грубо сжала округлость ее груди через тонкую ткань лифчика. Пэнси вскрикнула, выгнулась навстречу этому болезненному захвату. Ее тело, отзывчивое и жаждущее, было открытой книгой для его жестокого чтения. Другая его рука, тем временем, продолжила путь исследователя. Она скользнула за ее спину, под тяжелые пряди волос, ловко нащупав крошечные крючки и проушины бюстгальтера. Пальцы Драко двигались уверенно. Один крючок.Другой. Легкий щелчок расстегиваемой фурнитуры прозвучал в тишине громче падения книги. Освобожденная ткань лифчика ослабла, потеряв форму. Драко отстранился на мгновение, его бледно-серые глаза, холодные и оценивающие, скользнули вниз, по только что освобожденным линиям. В них не было нежности, только голод обладания и мрачное удовлетворение от ее реакции. Его рука, все еще заведенная за ее спину, резко потянула Пэнси к себе, прижимая ее обнаженной грудью к своей собственной, все еще затянутой в дорогую рубашку, ткань. Контраст был резким: его защищенность – ее уязвимость. Пыль веков и запах заброшенности смешались с ароматом ее духов, его дорогого одеколона и острым, животным запахом пота и возбуждения. Секс в этом мертвом месте, среди теней прошлого, имел свою извращенную ауру – порочную, опасную, пропитанную духом запрета и временности. Это был не акт любви, а битва за забвение, поединок тел на краю пропасти, где единственной реальностью был жар кожи, боль от захватов и леденящий холод каменных стен, впитывающих их стоны. Драко наклонился снова, его губы нашли ее губы уже не с поцелуем, а с укусом, заглушая ее новый стон, пока его руки продолжали исследовать, требовать, владеть – пока заброшенный класс не наполнился немым криком их взаимного, яростного саморазрушения.

***

Следующий день. Ранее утро. Гостиную Слизерина на рассвете окутывала не просто тьма – густая, бархатистая тишь, словно само Черное Озеро просочилось сквозь камни и застыло в воздухе. Ни один луч не пробивался сквозь высокие, затянутые плотным плющом окна. Астория Гринграсс пришла в себя на краю собственной кровати, как выброшенная штормом на чужой берег. Память была рваной тканью: обрывки огненных шотов в «Кабаньей Голове», истерический смех Лило Фентон, соленый привкус собственных слез на губах… и черная пустота. Как добралась? Что бормотала по пути? Неизвестно. Знаком был только адский оркестр в черепе: виски сжимал невидимый тисками, каждый пульсирующий удар отзывался тошнотворной волной в желудке, сухость во рту напоминала о пыльной пустыне. Мир качался, даже когда она сидела неподвижно, опираясь дрожащими руками о край матраса. Физическое страдание было почти благом – оно заглушало боль душевную, превращая ее в далекий, глухой гул. Нужно было очищение. Хотя бы физическое. Она встала, пошатнувшись, и мир нырнул в сторону. Опираясь на холодную каменную стену коридора, Астория побрела. В руках – грубое серое полотенце, единственный якорь реальности. Гостиная Слизерина в этот час была царством теней и редких, приглушенных звуков: потрескивание догорающих углей в камине, тиканье старинных часов, чей-то мерный храп в дальнем кресле. Она двигалась сквозь сумрак, стараясь не смотреть на темные портреты предков, чьи глаза, казалось, следили за ней из глубины холстов. И вдруг – голос. Резкий, металлический, разрезавший тишину как нож: – Астория! Она вздрогнула, едва не выронив полотенце. Сердце колотилось где-то в горле, усиливая головную боль. Медленно, с трудом повернула голову. В глубоком кресле у самого камина, полуосвещенный тлеющими углями, сидел Драко Малфой. Он был безупречен – ни один светлый волос не выбивался из идеальной прически, темно-зеленая мантия лежала безукоризненными складками. В руке он держал тонкую фарфоровую чашку, от которой струился легкий пар. Его бледно-серые глаза, холодные и оценивающие, буравили ее с ног до головы. Взгляд скользнул по ее растрепанным пепельным волосам, лицу, на котором еще виднелись размазанные следы вчерашней туши и бессонницы, по помятой ночной рубашке. Уголки его губ дрогнули, намекая на ядовитую усмешку. – А…? – выдавила Астория, голос хриплый, чуждый. Язык заплетался. Она попыталась выпрямиться, но волна тошноты заставила ее снова схватиться за спинку ближайшего кресла. – Помятая какая-то, – произнес он медленно, растягивая слова, словно смакуя их. Тон был нарочито легким, но каждый слог падал, как камень. – Небось, вчерашние огневиски в «Кабаньей Голове» дают о себе знать? Или… что-то серьезное случилось? Он сделал глоток из чашки, не отрывая от нее ледяного взгляда. Вопрос висел в воздухе, нагруженный подтекстом. Слухи? Он уже знает? Астория почувствовала, как жар стыда заливает шею и лицо, контрастируя с внутренним холодом. Ложь была единственным щитом. – Все… все хорошо, – прошептала она, отводя взгляд в сторону, к призрачным отблескам углей в камине. Голос звучал плоским, лишенным убедительности. – Просто… не выспалась. Драко замер на мгновение, изучая ее. Потом его лицо расплылось в широкую, безупречную, но абсолютно пустую улыбку. В ней не было ни тепла, ни участия – только холодное любопытство хищника, видящего дрожащую добычу. – Ну, хорошо, – произнес он гладко, как шелк, скользящий по лезвию. – Рад слышать. Смотри не простудись в ванной, раз такая… хрупкая сегодня. Он отвернулся, сделав вид, что снова погрузился в созерцание огня, но Астория почувствовала его взгляд на своей спине, когда она, стиснув зубы от боли и унижения, зашагала прочь, к желанной двери ванной комнаты. Его внимание не было случайным. Пэнси Паркинсон, со своей навязчивой страстью и предсказуемыми ужимками, уже наскучила. Она стала слишком доступной, слишком простой. Ее огонь горел ровно, без тайны. Астория Гринграсс же… Младшая Гринграсс. Вчерашние сплетни, долетевшие до него через сеть слухов Слизерина, как ядовитые споры, придали ей новый, опасный ореол. Эта дрожащая, помятая девчонка с глазами, полными боли и, возможно, ненависти к его будущей жене… Она была живой загадкой. Игрушкой с острыми краями. Идеальным объектом для новой, изощренной игры перед тем, как семейные узы накрепко свяжут его с Дафной. Мысль о том, чтобы растоптать эту юношескую влюбленность, внести смятение в и без того хрупкий мир сестер Гринграсс, вызывала у него едва сдерживаемое, холодное возбуждение. Астория была новым, сложным пасьянсом, который требовалось разложить. И Драко Малфой всегда любил сложные игры. Ее боль, ее похмелье, ее дрожь – все это было лишь первой интригующей главой.

***

Чёрное Озеро лежало перед Асторией Гринграсс, как расплавленный обсидиан под хмурым небом. Холодный ветер гнал по его поверхности низкие, маслянистые волны, которые с глухим шорохом разбивались о берег, усыпанный темной галькой. Астория сидела на пожухлой траве, поджав колени к груди, словно пытаясь стать меньше, незаметнее для несправедливого мира. Плащ из тонкой шерсти цвета запекшейся крови не спасал от сырости, проникавшей сквозь ткань. Внутри же бушевал ураган. Злость. Густая, едкая, как плохо перегнанное зелье. Она липла к ребрам, скребла горло, заставляла сжимать кулаки так, что ногти оставляли полумесяцы на ладонях. Почему? Вопрос бился в висках, как пойманная птица. Почему Дафна, всегда такая сильная, сдалась без боя? Почему родители, словно торговцы на рынке, обменяли ее счастье на призрачные выгоды Дома? И почему... почему именно он? Драко. Его редкие, оценивающие взгляды в ее сторону в последнее время, его случайно оброненные фразы в общей гостиной – разве это не знаки? Разве не тянется он? В ее юной, израненной душе эти крохи внимания разрослись в целый сад надежд, теперь вытоптанный сапогом жестокой реальности. Она смотрела на волны, пытаясь дышать в такт их мертвому ритму, но покой не приходил. Только горечь. Только яд. Шаги по мокрой гальке были почти бесшумными, но Астория почувствовала присутствие раньше, чем услышала. Мартин опустился на траву рядом с ней, не спрашивая позволения, его длинные ноги в идеально отутюженных брюках вытянулись к воде. Он сидел, слегка откинувшись назад, опираясь на локти, его профиль – острый, скульптурный – был обращен к озеру. В его позе была непринужденность хищника, наблюдающего за добычей. – Что с тобой, Гринграсс? – Его голос был ровным, чуть ленивым, но в нем вибрировала стальная нить интереса. Он не смотрел на нее, продолжая созерцать воду. – Лицо – как после поединка с дементором. И плащ не того оттенка для осенней меланхолии. Астория вздрогнула, как от прикосновения раскаленного железа. Она не хотела видеть его. Не сейчас. Не здесь. Он был частью мира, который ее предал. Частью круга, вращавшегося вокруг Дафны. – Ничего. – Ее голос сорвался резко, как щелчок хлыста. Она отвернулась, утыкаясь подбородком в колени, пряча лицо в тени капюшона. – Иди к своей компании. И к Дафне. Твои фразы ей больше подойдут. Мартин медленно повернул голову. Его карие глаза, обычно холодные и насмешливые, сейчас были подобны темным озерам – глубоким, спокойным, но таящим что-то невидимое под поверхностью. Он изучал ее – сгорбленные плечи, белые костяшки пальцев, стиснутые на коленях. – «Ничего» так не выглядит, милая Астория – он произнес ее имя нарочито мягко, растягивая гласные, как пробуя на вкус. – «Ничего» – это когда скучно на Заклинаниях. Ты же выглядишь так, будто тебя только что лишили фамильного состояния и любимого пушистика. Одновременно. Он слегка наклонился к ней, нарушая личное пространство. – Так что случилось? – На этот раз вопрос прозвучал тише, но острее. Как лезвие, приложенное к коже. Астория сжалась еще сильнее. Давящая тяжесть секрета, ярость, ревность – все это поднялось комом к горлу. Алкогольный туман прошлого вечера давно рассеялся, оставив лишь жгучую ясность стыда и страха перед сплетнями Лило. Но сейчас, под этим пронзительным, невозмутимым взглядом Мартина, сдержаться было невозможно. Слова вырвались наружу, как гной из раны: – Да ничего глобального! – Она резко подняла голову, срывая капюшон. Ее глаза, голубые и воспаленные, горели слезами ярости. – Всего лишь то, что мою безупречную сестру Дафну выдают замуж за Драко Малфоя! А я... Голос дрогнул, предательски сорвавшись на шепот, полный неизбывной боли. – ...а я его люблю. Безнадежно. Идиотски. Вот и все «ничего». Доволен? Тишина повисла между ними, тяжелая, как озерная вода. Даже волны будто затихли на мгновение. Мартин не моргнул. Его лицо оставалось гладкой, непроницаемой маской, но в глубине карих глаз что-то промелькнуло – не сочувствие, нет. Расчет. Быстрое, холодное оценивание только что полученной информации. Пикантной. Опасной. Полезной. Он видел ее боль, ее унижение, ее ярость – и словно взвешивал их на невидимых весах. Он медленно выдохнул, тонкая струйка пара растворилась в холодном воздухе. – Мм…– Звук вышел низким, задумчивым, как гул далекого колокола. Он не выражал ни удивления, ни осуждения, ни жалости. Это был звук переваривания информации. Звук человека, в чьем уме только что щелкнули шестеренки сложного механизма. Он снова посмотрел на озеро, а потом его взгляд скользнул обратно к Астории, задержавшись на ее заплаканном, искаженном гневом лице. В уголке его губ дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее ядовитую искру интереса. – Мм… – повторил он тише, уже глядя прямо в ее зеленые, полные отчаяния глаза. Это «Мм..» было не концом разговора, а его началом. Началом чего-то нового, темного и непредсказуемого. Он знал. И теперь она, в своем горе, тоже это почувствовала. Холодный страх смешался с яростью, пока Мартин сидел рядом, безмолвный и опасный, как сама тень надвигающейся бури.

***

Комната Мартина Корнера в подземелье Слизерина была капсулой холода и контроля. Не та броская роскошь Малфоя, а строгий минимализм: стены цвета воронова крыла, тяжелые темно-серые шторы, поглощавшие дневной свет, несколько безупречно отполированных артефактов на полках – не украшения, а трофеи. Воздух пахнет кожей, чернилами и чем-то острым, как озон после заклинания. Он сидел в кресле из черного дерева, пальцы сложены шпилем под подбородком, взгляд отсутствующий, устремленный в пустоту перед камином, где холодные угли лишь тлели призрачным румянцем. Разговор у озера с Асторией висел в воздухе плотным эхом. Сплетня Лило. Он знал. Уже знал. Она расползлась по Хогвартсу, как ядовитый плющ, обвивая столбы слухов. «Младшая Гринграсс в слезах: старшая крадет ее Малфоя!» – шептали в коридорах. Для глупцов – пикантный скандал. Для Мартина – вскрытая карта новой игры. Он мысленно перебирал слова Астории: дрожь голоса, слезы ярости, обнаженное «я его люблю». Жалко. Глупо. И… невероятно полезно. Внезапность его плана была почти физической – удар под дых реальности. Дафна Гринграсс. Неприступная. Холодная. Грядущая мадам Малфой. Само имя теперь было щитом, доспехом, делающим ее еще более желанной мишенью в его глазах. Представьте: завоевать жену Драко Малфоя. Не просто соблазнить. Не просто переспать. Овладеть. Полностью. Без остатка. Сделать ее своей втайне от того, кто считает ее своей собственностью по праву договора. Мысль об этом вызвала не возбуждение, а холодную волну сладострастия, острую, как лезвие бритвы. Он представлял: Тайну: Шепота в заброшенных коридорах, взгляды, полные скрытого огня, прикосновения под мантией во время скучного собрания. Ее сопротивление: Первоначальное – ледяное, презрительное. Ее гордость, сломленная его настойчивостью, его умением находить слабые места. Момент, когда лед в ее зеленых глазах растает, сменившись неконтролируемой страстью… или отчаянием. Оба варианта были восхитительны. Его триумф: Самый сладкий глоток. Знание. Он знает. Она знает. А Драко… Драко будет преспокойно разгуливать по замку, не подозревая, что его только что коронованная жена носит на коже невидимые следы чужих пальцев, а в памяти – эхо чужих стонов. Самодовольная усмешка Малфоя, его надменность – все это превратится в жалкий фарс в глазах Мартина. Как же это заденет его эго! Мартин почти физически ощущал ядовитое удовлетворение. Это будет не просто удар – это будет осквернение. Пятно на безупречном гербе Малфоев. Клеймо на самом дорогом приобретении Драко. Мартин видел, как бледнеет лицо Драко, если когда он узнает. Как треснет его напускное хладнокровие, обнажив дикую, бессильную ярость. Возможно, он даже бросится в атаку – и это лишь сделает падение смешнее. Дафна станет не просто любовницей. Она станет живым доказательством превосходства Мартина. Его трофейной головой, выставленной напоказ в тени. Он медленно поднялся, подошел к окну. Замковые огни мерцали внизу, как светлячки в болоте. На его губах, обычно столь сдержанных, застыла тонкая, ядовитая усмешка. Игра началась. И ставка – ни много ни мало – душа неприступной Дафны Гринграсс и сокрушительное унижение Драко Малфоя. Риск? Огромный. Награда? Бесценна. Мартин смотрел в темноту, и в его карих глазах отражались не огни Хогвартса, а холодные отсветы грядущей, изощренной мести и темного, всепоглощающего торжества. Он уже чувствовал ее кожу под своими пальцами. Слышал ее прерывистое дыхание. Видел бешенство в глазах Малфоя. Буря приближалась, и он был ее архитектором.