Мальчики не плачут

***

Империя Чонов держалась не на деньгах — они были лишь приятным следствием, — а на трех столбах: железная воля, суровая дисциплина и репутация, от которой в их кругах стыла кровь в жилах. Все началось с прадеда, Чон Ильсона, который в послевоенные годы сколотил состояние на сомнительных поставках и силе своих кулаков. Он не строил, он ломал. Не договаривался, он диктовал. Он внушил своим сыновьям, что мир — это джунгли, а слеза — это запах жертвы, который привлекает хищников. Эта философия перекочевала к деду, а затем и к отцу Чонгука — Чон Дэхёну. Теперь семья Чон владела сетью элитных спортивных залов и букмекерских контор, которые служили идеальной ширмой. Залы, где тренировались телохранители и наемники со всего города, были легальным фасадом. Букмекерские конторы, где заключались пари на подпольные бои без правил, — настоящим источником дохода. Деньги текли рекой, пахнувшей позже и кровью, но отстиранной до кричащей чистоты. Их репутация была их валютой: «С Чонами не спорят. С Чонами либо сотрудничают, либо исчезают». Их дом был крепостью — огромный, холодный хай-тек особняк из стекла и стали, стоящий на отшибе, за высоким забором. Внутри царил минимализм, граничащий с аскетизмом: полированный бетонный пол, стены цвета мокрого асфальта, дорогие, но угрюмые картины абстракционистов. Воздух был пропитан ароматами, говорящими о статусе хозяев: дорогая кожа, полированное дерево и доминирующий, подавляющий запах альфы — Дэхёна. Запах морозного воздуха, железа и дорогого коньяка. Запах власти и безраздельного контроля. Его мать, Соён, была живым призраком в этих стенах. Когда-то яркая омега, ее дух был методично сломлен годами жизни с Дэхёном. Она не имела своего мнения, ее слово ничего не весило. Она была тенью мужа, ее тихое «да, дорогой» и опущенные глаза раздражали Чонгука больше, чем крики отца. Он с детства видел, как она «стелилась» перед ним, и в его душе копилось жгучее презрение к такой слабости и яростная жалость, которую он сам себе боялся признать. Чонгук был плодом этого ледяного союза — альфой, воспитанным в тисках семейных отношений. «Мальчики не плачут, Чонгук. Мужчины — сильные. Мужчины — защищают. Все остальное — слабость, а слабых выбрасывают на помойку». Его просьбы о помощи, детские страхи, первые раны — все разбивалось о каменное лицо отца и пустой взгляд матери. Внешне он был идеальным продолжением рода Чонов. Высокий, с атлетическим телосложением, отточенным в их же спортзалах. Его черные волосы были коротко стрижены, а в темных глазах читалась опасная энергия, которую он едва сдерживал. Его собственный запах альфы был моложе и дичее отцовского — горький шоколад. Запах бунта, тлеющего под слоем льда. Но по ночам лед таял, обнажая выжженную пустыню. Как только двери особняка закрывались за ним, Чонгук сбегал. Его двойная жизнь была его кислородом. Он нырял в клубы, где оглушительный техно заглушал голос отца в голове. Где в клубах сигаретного дыма, под кислотным кайфом и алкогольным угаром, он мог на время забыть о давящем долге. Он матерился, дрался, веселился на полную катушку с такими же потерянными друзьями. Его смех был слишком громким, а глаза слишком пустыми — ведь ему с детства запрещали плакать, и он научился смеяться сквозь боль. Его бесил отец-тиран, бесила мать-тряпка, бесила эта вся показушная мощь их клана, под которой прогнила настоящая, человеческая жизнь. Именно после одной такой ночи, когда рассвет уже размывал границы ночного города, он возвращался домой. Вкус табака и дешевого виски был на языке, в висках стучало. Он шел по своему безлюдному району, пытаясь привести мысли в порядок, как вдруг его вывел из ступора тихий, прерывивый звук. Плач. Чонгук остановился, нахмурившись. Возле чьего-то забора, свернувшись калачиком, сидел мальчик. Его фигурка казалась хрупкой и потерянной, а волосы… они были белыми, как пепел. Такого Чонгук еще не видел. И запах. Слабый, но настойчивый, пробивающийся сквозь похмельную пелену. Сладкая клубника и свежие сливки. Запах омеги. Чистый, беззащитный. — Эй, — сипло бросил Чонгук, подходя ближе. — Ты чего ревешь? Мальчик поднял заплаканное лицо. Его огромные глаза были полы такой искренней, детской боли, что Чонгук на мгновение смутился. — Кошка… — прошептал омега, всхлипывая. — Моя кошка умерла. А родители… пока меня не было… они выбросили ее. В мусорный пакет. Как мусор. В голове Чонгука, привыкшей к жестокости и подлости, эта бытовая, циничная жестокость вызвала неожиданную волну гнева. Мусорный пакет. Слова отца «слабых выбрасывают на помойку» прозвучали в ушах с новой, уродливой силой. Автоматически, повинуясь вбитым установкам, он хмыкнул. —Хватит хныкать. Мальчики не плачут, — буркнул он, но в его голосе не было привычной едкости. — Где твои родители? Мальчик, Тэхен, вытер лицо рукавом. Его учили всегда говорить правду, даже незнакомцам. —Дома. Снова пьют. Чонгук смотрел на него, на эту маленькую, брошенную жизнь, и видел в нем отражение собственного одиночества. Только этому мальчику никто не запрещал плакать. И он еще не научился притворяться. — Как тебя зовут? — спросил Чонгук, и его голос неожиданно смягчился. — Тэхен, — прошептал омега. «Тэхен», — пронеслось в голове у Чонгука. И впервые за долгое время он почувствовал не ярость, не отвращение, а нечто иное. Желание защитить. Ту самую обязанность сильного, которой его учили, но направленную не на абстрактный «клан», а на одного хрупкого мальчика с пепельными волосами. Чонгук смерил Тэхена тяжелым взглядом, все еще пытаясь осознать абсурдность ситуации. Он, наследник клана Чонов, с похмелья и под кайфом, стоит посреди улицы с плачущим омегой. — Где живешь? — буркнул он, скорее по привычке командовать, чем из реального желания помочь. Тэхен, не задумываясь, указал пальцем на невзрачный двухэтажный дом через дорогу. Шторы были плотно задернуты, но из-за приоткрытого окна доносились хриплые крики и звон разбитой посуды. Чонгуку все стало ясно. — Пошли, провожу. Нечего тут на морозе жопу коченить, — резко сказал он, делая шаг вперед. Но Тэхен отпрянул, как ошпаренный. Его большие глаза наполнились животным страхом. —Нет! Не хочу туда! Не отводи меня туда, пожалуйста! В его голосе была такая отчаянная мольба, что Чонгук остановился. —В чем дело? Там же твой дом. — Они... они злые, когда пьют, — прошептал Тэхен, опуская голову. Потом он посмотрел на Чонгука с новой, щемящей надеждой. — Забери меня с собой. Пожалуйста. Чонгук фыркнул, нервно проведя рукой по волосам. «Вот дерьмо». Ему явно не нужна была такая обуза. Плачущий ребенок, да еще омега. Отец прибьет, если узнает. Но он посмотрел на хлипкие плечи Тэхена, на его взъерошенные белые волосы, и в памяти всплыли отцовские слова: «Защищай тех, кого любишь». Он не любил этого мальчика. Но он понимал другое — если тут появится другая, менее разборчивая альфа, почуявшая беспомощную омегу... Он не дал себе додумать эту мысль. Инстинкт собственности и защиты, тот самый, что в нем культивировали, внезапно проснулся с новой силой. — Ладно, черт с тобой, — сквозь зубы проворчал он. — Только тихо и делай, что говорю. Он не повел его в родовое гнездо. Вместо этого он вызвал такси и отвез его в таунхаус в престижном, но менее пафосном районе. Отец купил ему его на восемнадцатилетие — «Чтобы ты не позорил наш дом своими выходками». Чонгук бывал здесь редко, предпочитая снимать квартиры для вечеринок. Здесь было пустынно, стерильно-чисто и пахло пылью. Никакой охраны, лишь консьерж на входе, кивнувший Чонгуку с почтительным «господин Чон». Войдя внутрь, Чонгук щелкнул выключателем, освещая современную, безличную гостиную с панорамными окнами. —Расслабься, тут никого нет. Тэхен робко переступил порог, озираясь, как загнанный зверек. Он снял рваные кеды и аккуратно поставил их у двери. Чонгук тяжело рухнул на кожаный диван, доставая пачку сигарет. —Сколько тебе лет-то? — спросил он, закуривая. — Четырнадцать, — тихо ответил Тэхен, оставаясь стоять посреди комнаты. — Четырнадцать? — Чонгук поднял бровь, выпуская дым. — А выглядишь на все десять. И что, часто тебя так родители «воспитывают»? На улицу выгоняют? Тэхен потупился, играя краем своей кофты. —Не выгоняют. Я сам ухожу, когда они начинают... шуметь. Им все равно. — А школа? — Хожу. Стараюсь учиться хорошо, — в голосе Тэхена послышалась слабая гордость. — Учительница говорит, у меня способности к рисованию. Чонгук с интересом разглядывал его. Этот парень был полной его противоположностью — тихий, честный, старательный. —А зачем? Чтобы потом витрины разрисовывать? — язвительно спросил он. Тэхен покачал головой, не поднимая глаз. —Нет. Хочу стать мультипликатором. Чтобы создавать красивые миры, куда можно сбежать. Эта простая, детская мечта на мгновение озарила комнату нездешним светом. Чонгук почувствовал странный укол в груди. Он сбегал в наркотики и алкоголь, а этот мальчик — в мечты о мультфильмах. — Глупости, — отрезал он, туша сигарету, но уже без прежней злости. — Мир не такой красивый. И сбежать от него не получится. Рано или поздно он тебя накроет. Тэхен наконец поднял на него взгляд. Его глаза, еще красные от слез, были бездонно серьезными. —А вы от него сбегаете? Вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Чонгук замер. Этот щенок оказался куда проницательнее, чем можно было подумать. — Я не сбегаю, — солгал он, вставая и направляясь к мини-бару. — Я его прожигаю. И тебе не советую идти по моим стопам. Лучше уж свои мультики рисуй. Он налил себе виски, залпом выпил и повернулся к Тэхену. —Ладно, правила. Ты тут живешь, пока не решим, что с тобой делать. Не шуми, не пали контору, на улицу один не высовывайся. Понял? Тэхен кивнул, и в его глазах вспыхнула такая безграничная благодарность, что Чонгуку стало не по себе. Он отвел взгляд. «Что за черт, Чонгук, — подумал он, глядя на темнеющий за окном город. — Во что ты ввязался?» Но где-то глубоко внутри, под слоями цинизма и злости, шевельнулось что-то новое, почти забытое. Чувство ответственности. Не навязанное семьей, а свое собственное. И это пугало его куда больше, чем гнев отца. Тэхен, немного освоившись, робко посмотрел на Чонгука, который стоял у панорамного окна, глядя на ночной город. — А как вас зовут? — тихо спросил омега. Чонгук обернулся, надменная бровь поползла вверх. —Чонгук. И хватит вопросов. — Чонгук, — прошептал Тэхен, будто пробуя имя на вкус. — Это сильное имя. Оно вам подходит. От такой простой, искренней похвалы Чонгук на секунду смутился и фыркнул, отводя взгляд. —Ладно, хватит трепаться. Иди спать. Вторая дверь направо. Он махнул рукой в сторону коридора. Тэхен послушно кивнул и направился в указанную комнату. Чонгук слышал, как щелкнула ручка, а затем тихий, восхищенный вздох. — Ой! Какой милый! «Что еще там?» — с раздражением подумал Чонгук и решил проверить. Он заглянул в комнату. Тэхен стоял посреди почти пустой спальни и смотрел на кровать. На идеально заправленном покрывале сидел одинокий, немного потрепанный плюшевый гусь. Он был нелепым, с криво пришитым клювом и выцветшей ленточкой на шее. Чонгук нахмурился. Он абсолютно не помнил, откуда здесь эта дурацкая игрушка. Возможно, ее оставила какая-то временная пассия, или он сам притащил ее в пьяном угаре. Мысль о том, что он, грозный Чонгук, мог иметь что-то общее с этим мягким уродцем, была абсурдной. — Вы его купили? — с неподдельным интересом спросил Тэхен, поворачиваясь к нему. Его глаза сияли. — Нет, — резко ответил Чонгук. — Выбрось, если мешает. — Нет-нет! Он замечательный! — Тэхен бережно потрогал гуся за крыло. — Я назову его Ккюми. Он будет охранять меня, пока я сплю. Чонгук лишь покачал головой, чувствуя, как эта ситуация все больше выходит из-под контроля. —Спи. И не выходи из комнаты. Он развернулся и ушел, направляясь на кухню в поисках воды, чтобы окончательно прогнать похмелье. Но едва он открыл холодильник, как услышал за спиной тихие шаги. Он обернулся. Тэхен стоял в дверях, прижимая к груди того самого плюшевого гуся. — Чонгук... — начал омега. — Что еще? — буркнул Чонгук, отпивая воду из бутылки. — А вы не проголодались? Я могу что-нибудь приготовить. Я умею. — Нет. —А вам не одиноко жить в таком большом доме одному? —Нет. —А ваши родители тоже... строгие? Последний вопрос заставил Чонгука медленно опустить бутылку. Он уставился на Тэхена, в глазах вспыхнула знакомая раздраженная искра. — Слушай, пацан, — его голос стал низким и опасным. — Правило номер два: не лезь не в свое дело. Мои родители, мой дом, моя жизнь — не твоя забота. Ты тут временный гость, так что не капай мне на мозги своими дурацкими вопросами. Понял? Тэхен съежился под его взглядом и прижал гуся к лицу, словно ища в нем защиту. На его глазах снова выступили предательские слезы. — П-понял... Простите, — он прошептал и, развернувшись, быстро побрел обратно в комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Чонгук тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. Чувство вины, острое и неприятное, кольнуло его под ложечкой. Он снова стал тем, кого ненавидел больше всего — холодным, подавляющим альфой, своим отцом. Он посмотрел на закрытую дверь, за которой теперь был одинокий мальчик с плюшевым гусем, и впервые за долгое время почувствовал себя полным дерьмом. Чонгук стоял, опершись руками о столешницу кухни, пытаясь прогнать остатки сна и алкоголя. В голове гудело, а чувство вины из-за сорванного на Тэхена раздражения медленно разъедало изнутри. Именно в этот момент в кармане его косухи резко и настойчиво зазвонил телефон. Он сунул руку в карман и похолодел. На экране горело имя: Отец. Взгляд тут же метнулся к часам на микроволновке. 06:17. Адреналин резко пронзил все тело, протрезвляя лучше любого кофе. Он совсем забыл, что его отсутствие в особняке могут заметить, и уж тем более — в такое неурочное время. Он сделал глубокий вдох, стараясь выровнять голос, и принял вызов. —Алло, отец. Голос в трубке был ровным, холодным и безразличным, но Чонгук уловил в нем легкую нотку не довольствия. Для Дэхёна это было равносильно крику. —Где ты? Охрана доложила, что твоей машины нет в гараже. Мозг Чонгука заработал на пределе. Он не мог сказать, что был в клубе или у друзей — это вызвало бы немедленный допрос и подозрения. —Я в таунхаусе, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и немного уставше. — Не мог уснуть. Решил сменить обстановку. Уехал сюда. На другом конце провода повисла короткая, давящая пауза. Чонгук почти физически чувствовал, как отец анализирует его слова. —В шесть утра? Без предупреждения? — последовал уточняющий вопрос, заточенный, как лезвие. — Да, — Чонгук позволил себе легкую раздраженную нотку, играя на опережение. — Устал. Хотел побыть одному. В нашем доме... не всегда получается. Он сделал тонкий намек на гнетущую атмосферу особняка, зная, что отец поймет, но не станет обсуждать это вслух. Еще одна пауза. Чонгук сжал телефон так, что костяшки пальцев побелели. — Хорошо, — наконец произнес Дэхён, и Чонгук почувствовал, как камень свалился с плеч. — Оставайся там сегодня. Отдохни. Мы с матерью заедем к тебе вечером. Около семи. Будь готов. Фраза «будь готов» не сулила ничего хорошего. Это означало презентабельный вид, трезвый рассудок и полный порядок в доме. —Хорошо, отец. Я буду дома, — ответил Чонгук, стараясь, чтобы в его голосе не дрогнула ни одна нота. — До вечера. Связь прервалась. Чонгук медленно опустил телефон, выдыхая воздух, которого, как он понял, не делал все это время. Он облокотился о холодильник, закрыв глаза. Вечерний визит родителей. Это была катастрофа. Им нельзя было увидеть Тэхена. Ни в коем случае. Он повернулся, чтобы составить план, и его сердце на мгновение остановилось. В проеме двери в коридор, прижимая к груди плюшевого гуся, стоял Тэхен. Его глаза были широко раскрыты от страха, а губы дрожали. Он все слышал. — Э-это... ваш папа? — прошептал он. — Он... он очень строгий? Чонгук мрачно усмехнулся. —«Строгий» — это слишком мягкое слово. Слушай сюда, писклявый. Сегодня вечером здесь будут мои родители. И они не должны тебя увидеть. Понял? Ни звука, ни шепота. Ты — призрак. Сидишь в своей комнате и не высовываешься. Тэхен кивнул так быстро, словно боялся, что голова отвалится. —Я буду тихим. Как мышка. Обещаю. Он посмотрел на Чонгука с таким серьезным, взрослым пониманием в глазах, что тому снова стало не по себе. Эта ноша внезапно стала в тысячу раз тяжелее. Теперь ему нужно было не просто прятать омегу от мира. Ему нужно было спрятать его от самого опасного хищника в своей жизни — от собственного отца. Чонгук, все еще находясь под адреналиновым всплеском после звонка отца, грузно опустился на барный стул. Голова гудела, а предстоящий вечер маячил на горизонте мрачной тучей. Он заметил, что Тэхен все еще стоит в дверях, не в силах сомкнуть глаз после пережитого стресса. — Чего уставился? Иди спать, — буркнул Чонгук, уже без прежней злости, скорее уставше. — Не хочу спать, — тихо, но упрямо ответил Тэхен. — Я не устал. Он медленно подошел и сел на противоположный стул, усадив плюшевого гуся перед собой, будто того в качестве моральной поддержки. Его большие, любопытные глаза изучали Чонгука. — Чонгук.. а вы часто так? Уезжаете ночью, чтобы побыть одному? Чонгук фыркнул, откидываясь на спинку стула. —Ты опять за свое? Любопытной Варваре нос оторвали, не слышал? — Слышал, — Тэхен покраснел, но не отступил. — Но вы же не оторвете. Вы... вы хороший, внутри. Эта детская, наивная вера снова заставила Чонгука съежиться внутренне. Он решил сменить тактику. Если уж этот щенок не отстает, может, стоит его немного смутить, чтобы отвязался? — Ладно, отвечу на твой вопрос, — он наклонился через столешницу, прищурившись. Его голос стал низким, чуть ли не интимным. — Иногда «побыть одному» — это код. Код для того, чтобы встретиться с красивой омегой и... хорошо провести время. Понял, о чем я? Он видел, как уши Тэхена моментально наполнились румянцем. Омега опустил взгляд, нервно теребя лапку гуся. — О... — был все, что он смог выдавить. Чонгук усмехнулся, довольный эффектом. Он развалился на стуле, наблюдая, как Тэхен пытается переварить эту информацию. —Вот и не лезь в дела взрослых альф, щенок. Не все, что блестит — золото. И не все, кто уезжает ночью — философы, ищущие уединения. — А... а она была очень красивой? — неожиданно и еще тише спросил Тэхен, все еще не поднимая глаз. Вопрос застал Чонгука врасплох. Он ожидал, что мальчик окончательно смутится и замолчит. —Что? — Та омега... с которой вы... хорошо проводили время. Чонгук рассмеялся, коротко и беззвучно. Этот парень был невозможен. —Забыл уже. Их было столько, что все лица слились в одно, — он отмахнулся, делая глоток воды. Это была наглая ложь, но он не собирался признаваться в своем одиночестве перед ребенком. Тэхен наконец поднял на него взгляд. В его глазах читалось не осуждение, а какое-то странное, почти жалкое понимание. —Наверное, это грустно. Забывать лица людей. Удар пришелся точно в цель. Чонгук откашлялся, отставляя бутылку. —Хватит психоанализ устраивать. Иди наконец спать. А то привяжу тебя к кровати тем гусем. Тэхен испуганно прижал игрушку к себе, но уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Он, кажется, начал понимать, что за грубыми словами Чонгука не всегда скрывается злость. — Ладно, я пошел, — он слез со стула. — Спасибо, Чонгук.За то, что... не оставили меня там. Он быстро повернулся и почти бегом скрылся в коридоре, оставив Чонгука наедине с гудящей тишиной и странным, непривычным чувством, что его только что полностью раскусил четырнадцатилетний ребенок. Он с силой провел рукой по лицу. Этот день явно задался не с той ноги.

***

Чонгук остался на кухне, пытаясь привести в порядок хаос в голове и составить план на день. Первым делом — заказать уборку, чтобы стереть все следы его вчерашней ночной жизни и присутствия Тэхена. Потом — разобраться с едой. Он открыл приложение доставки, заказал полный холодильник продуктов, половину из которых обычно не ел, на автомате выбирая что-то повкуснее и подороже. Он уже составлял мысленный список, что еще нужно сделать до вечера, как вдруг с верхнего этажа донесся приглушенный, но отчетливый звук — будто что-то тяжелое, но мягкое, с грохотом упало на пол. Чонгук замер, насторожившись. Тишина. Потом — шарканье и новый шум, похожий на волочение одеяла. «Что за черт?»— пронеслось у него в голове. Он отложил телефон и тяжелыми шагами поднялся по лестнице. Дверь в комнату Тэхена была приоткрыта. Чонгук отодвинул ее и застыл на пороге, не веря своим глазам. Посередине комнаты возвышалось... нечто. Это был шатер, крепость или, если быть точным, самый жалкий и в то же время гениальный шалаш, который он когда-либо видел. В его конструкции были использованы все доступные ресурсы: два стула служили опорами, на которых покоилась большая деревянная вешалка для одежды. Сверху это великолепие было накрыто тяжелым пуховым одеялом, края которого придавлены книгами с полки и... его же собственными дизайнерскими кроссовками. С одной стороны свисала простыня, образуя подобие входа. Из-под одеяла пробивался слабый свет, а внутри что-то возилось. — Тэхен, — голос Чонгука прозвучал обезоруживающе тихо. — Что это? Простыня отодвинулась, и оттуда высунулось запыхавшееся, румяное лицо омеги. Его глаза сияли от восторга. —Это мое убежище! На случай, если... если ваши родители все-таки зайдут. Они же не станут проверять под одеялом, правда? Чонгук, скрестив руки на груди, медленно вошел в комнату и осмотрел «сооружение». —Ты использовал мои кроссовки за 800 тысяч вон в качестве груза для своего цирка, — констатировал он безразличным тоном. Тэхен тут же пополз, схватил кроссовки и прижал их к груди, смотря на Чонгука с испугом. —Ой! Простите! Я не подумал... Они же дорогие? — Не важно, — Чонгук махнул рукой, хотя внутри его забавляла эта наглая эксплуатация его гардероба. — И откуда у тебя вообще эта идея? — В детстве я часто так делал, когда родители ссорились, — объяснил Тэхен, с облегчением возвращая кроссовки на их законное место у входа в шалаш. — Прятался под столом, накрывался покрывалом. Там было тихо и безопасно. Как в домике. А тут... материалов больше. Он с гордостью оглядел свое творение. Чонгук смотрел на эту хлипкую конструкцию, на этого наивного мальчика, который пытался построить себе крепость из одеял в доме матерого альфы, чтобы спрятаться от других альф. В этом был какой-то дикий, извращенный смысл. — И что ты там собираешься делать? Сидеть и молчать как мышь несколько часов? — спросил Чонгук, присаживаясь на корточки, чтобы заглянуть внутрь. Там, на полу, лежала подушка, сидел плюшевый гусь и была аккуратно сложена стопка комиксов, которые Чонгук не помнил, чтобы покупал. — Да, — серьезно кивнул Тэхен. — Я тренировался. Смотри. — Он вполз внутрь, задернул простыню, и шалаш замер в полной, абсолютной тишине. Прошла минута. Потом простыня снова отодвинулась. — Получилось? Уголок губ Чонгука дрогнул в непроизвольной улыбке. —Получилось. Только не задохнись там. Мне потом убираться за тобой неохота. Он встал, чувствуя, как какая-то тяжесть внутри него понемногу тает. —Ладно, строй свою берлогу. Но чтобы к вечеру все было убрано. И мои кроссовки — на место. — Обещаю! — радостно ответил Тэхен, уже наполовину скрывшись в своем убежище. Чонгук вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Он спускался по лестнице, и в голове у него вертелась одна мысль: этот чертов шалаш из его же вещей был, наверное, самой безумной и в то же время самой трогательной вещью, что он видел за последние годы. И, возможно, это было куда лучше, чем любое из его «убежищ» в ночных клубах. Ближе к обеду тишина в доме стала давить на Тэхена. Он сидел в своем шалаше, перечитывая комиксы, но мысли путались. Сначала мешали остатки страха, потом — нарастающий голод. Он слышал, как Чонгук ходил по первому этажу, разговаривал по телефону резким, деловым тоном, и Тэхену казалось, что альфа очень занят важной работой. Он не хотел его отвлекать. Он и так уже слишком много просил. «Я сам могу найти что-нибудь поесть», — решительно подумал он. Обещание вести себя тихо он не нарушал — он просто будет очень-очень тихим. Он высунул голову из-за простыни и несколько минут прислушивался. В доме стояла полная тишина. Даже шагов не было слышно. Решившись, он выбрался из своего убежища и на цыпочках вышел в коридор. Его никогда не учили просить. Просьбы в его доме вызывали раздражение, а чаще — крик. «Сам найди, если голоден!» — это была самая частая реакция. Он с детства научился красться на кухню, пока родители спали пьяным сном, чтобы стащить пачку дешевого рамена или кусок вчерашнего хлеба. Еда в его жизни была не удовольствием, а необходимостью, добытой украдкой. Тэхен медленно прошел по длинному, широкому коридору второго этажа. Стены были окрашены в холодный серый цвет, на них висели непонятные абстрактные картины в тонких черных рамах. Он насчитал еще четыре закрытые двери, кроме своей и, как он предположил, спальни Чонгука. Все они были одинаково строгими, без каких-либо табличек или опознавательных знаков. Весь дом казался безликим, как отель, в котором никто не живет по-настоящему. Он спустился по лестнице из светлого дерева и стекла, которая казалась ему невероятно роскошной. Внизу открывалось большое пространство гостиной, а слева от нее — та самая кухня, где они разговаривали утром. Кухня была огромной, в индустриальном стиле: матовые черные фасады, массивный остров посередине с гранитной столешницей и хромированная вытяжка. Вся техника была встроенной, панели гладкие, без единой кнопки. Она выглядела как картинка из журнала — идеальная, стерильная и совершенно неживая. Ни чайника на плите, ни фруктов в вазе, ни следов готовки. В школе его считали тихоней. Странным мальчиком с белыми волосами, который носит одну и ту же поношенную форму и никогда не имеет денег на школьные обеды. Он ел в одиночестве, принося из дома то, что удавалось найти. Одноклассники дразнили его «призраком» или «альбиносом», отбирали пенал, списывали его домашку, но он никогда не жаловался. Его учили говорить правду, а правда была в том, что его родители пьют и им нет до него дела. Сказать это вслух означало бы окончательно стать изгоем. Он предпочитал молча терпеть, находя утешение в рисовании в своем скетчбуке. Тэхен подошел к огромному холодильнику, который сливался со стеной. Он был таким же массивным и безликим, как и все здесь. Он робко потянул за ручку. Внутри его ждало зрелище, от которого у него перехватило дыхание. Холодильник был полон. Имелось в виду — забит до отказа. Свежие ягоды в прозрачных контейнерах, несколько видов сыра, йогурты, аккуратно упакованные овощи, соки в стеклянных бутылках. На полках лежали готовые салаты и изысканные сэндвичи из соседнего супермаркета премиум-класса. Все было новое, чистое, пахнущее свежестью. Он замер, пораженный. В его жизни еда никогда не была в таком изобилии. Он сглотнул, и его глаза наполнились слезами, но на этот раз — от облегчения и какой-то щемящей радости. Он не хотел домой. Никогда. Дом — это пустой холодильник и запах перегара. А здесь... здесь было безопасно и здесь была еда. Он с благоговением взял маленький йогурт с персиком и булочку с корицей, аккуратно закрыв дверцу, как будто боялся спугнуть это чудо. Он не стал есть на месте, а, прижав добычу к груди, пулей помчался обратно наверх, в свою комнату, в свое убежище из одеял. Ему нужно было спрятаться, чтобы спокойно, маленькими кусочками, растягивая удовольствие, съесть эту самую вкусную еду в его жизни. В тишине и безопасности. Чонгук поднялся на второй этаж, чтобы предупредить Тэхена о скором визите родителей. В голове крутился план: заставить его сидеть в шалаше, не дыша, а самому вести светскую беседу с отцом, каждую секунду ожидая провала. Он толкнул дверь в комнату и замер. Свет из окна падал на хлипкую конструкцию из стульев и одеяла. Из-под края одеяла виднелась пустая упаковка от йогурта и крошки от булочки. А внутри шалаша, свернувшись калачиком на подушке и крепко обняв плюшевого гуся, спал Тэхен. Его белые волосы растрепались, ресницы лежали веером на щеках, а губы были приоткрыты в безмятежном детском сне. Он выглядел так... беззащитно и мирно. Чонгук невольно почувствовал, что уголки его губ сами по себе тянутся вверх. Эта картина была настолько чистой и невинной в его полном грязи мире, что на секунду перехватило дыхание. И в этот самый момент в его кармане взревел телефон, разрывая тишину. Идиотская какофония тяжелого рока, которую он поставил на звонок Намджуна. Чонгук выругался, судорожно выдергивая аппарат. Тэхен вздрогнул и проснулся, испуганно уставившись на него мутными от сна глазами. — Что, блять, надо? — прошипел Чонгук в трубку, отступая в коридор, но не закрывая дверь до конца. Он был уже изрядно пьян, и язык заплетался. — Ах... Чонгук-а... — донесся с того конца протяжный, сладострастный стон, явно принадлежащий не Намджуну. Затем голос друга, хриплый и торжествующий: — Слышишь, браток? Это твой будущий сюрприз. Горяченький, только с доставки. Как и договаривались. Чонгук нахмурился, пытаясь сообразить. В памяти всплыли пьяные понты прошлой ночи в клубе. Он, Намджун и еще парочка приятелей хвастались, кто сможет найти самую отбитую омегу для совместного угара. Чонгук, чтобы не ударить в грязь лицом, тоже наобещал с три короба. — О чем, блять, ты? — пробормотал он, потирая виски. — Не грузи, мужик! — рассмеялся Намджун. — Ты же вчера орал, что достанешь пару таких же милых, чтоб на четверых устроить... э-э-э... культурный отдых. Я своих уже привез, ждем тебя на старой хате. Адрес я тебе скинул. Гони сюда, не задерживай. У меня тут один уже из штанов выпрыгивает. В трубке снова раздался сдавленный смех и еще один игривый стон. Чонгука от всего этого резко стошнило. Не физически, а морально. Он посмотрел в щель приоткрытой двери. Тэхен сидел в своем шалаше, прижимая гуся, и смотрел на него огромными, все еще сонными, но уже полными тревоги глазами. Он все слышал. И вдруг вся эта «отбитая омега для угара» предстала перед ним в новом свете. Не как абстрактная идея, а в лице этого наивного, доверчивого мальчика, которого он сам приютил. — Иди нахуй, Намджун, — тихо, но четко произнес Чонгук в трубку. — У меня дела. — Какие, нахрен, дела? — возмутился друг. — Ты чё, бабу свою нашел? — Да. Именно. Занят, — Чонгук бросил взгляд на Тэхена. — И отвали. Он резко положил трубку, не слушая возражений. В голове стоял оглушительный звон. Он стоял в коридоре, сжимая телефон, а из комнаты на него смотрел тот, кого он только что инстинктивно, даже сам того не понимая, назвал «своей бабой». И самое страшное было в том, что в этот момент это не чувствовалось как ложь. Чонгук стоял в дверях, пытаясь переварить и свой разговор с Намджуном, и тот инстинктивный порыв, что заставил его солгать и отгородиться от старой жизни. Голова гудела от алкоголя, а в нос ударил тот самый, уже знакомый сладкий запах — клубника и сливки. Запах омеги. Тэхена. От волнения и сна он стал еще гуще, еще навязчивее. Тэхен, все еще сидя в шалаше, робко прошептал: —Простите... я взял еду без спроса... Я больше не буду. Чонгук тряхнул головой, пытаясь собраться. Запах пьянил, смешиваясь с ароматом омеги, создавая опасный, дурманящий коктейль. Ему нужно было убраться отсюда, пока он не наделал глупостей. — Да хуй с ней, с едой... — его язык заплетался, слова выходили густыми и нечеткими. — Бери, что хочешь... Всё норм. Он сделал шаг назад, в коридор, чувствуя, как этот сладкий аромат тянет его обратно, внутрь комнаты. Ему нужно было дистанцироваться. Сейчас. — Слушай сюда, — Чонгук уперся рукой в косяк, чтобы лучше держать равновесие, и попытался придать своему лицу суровое выражение. — Скоро... эти... приедут. Сиди тут, блять, тише воды, ниже травы. Ни звука. Понял? Тэхен испуганно кивнул, прижимая гуся так, что тот вот-вот лопнет. Чонгук, не в силах больше терпеть это сладкое головокружение, резко развернулся и, чуть не пошатнувшись, заковылял прочь по коридору, бормоча себе под нос: —Господи, какой кошмар... Запах... сводит с ума... Дверь в комнату Тэхена осталась приоткрытой. А сам омега сидел в своем шалаше, слушая, как неуверенные шаги альфы затихают внизу. Он не до конца понимал значение того разговора, который подслушал, но тон Чонгука и его пьяные, сбивчивые слова заставили его сердце сжаться от непонятной тревоги. Он сильнее вжался в свое одеяльное убежище, единственное безопасное место в этом огромном, чужом и внезапно ставшем еще более пугающим доме.