Искусство требует...

      — Можешь ничего мне не говорить.       Но Леви молчит. Он смотрит на то, как праздные туристы идут по длинному мосту — по узкому тротуару параллельно дороге. Он и сам все понимает. Он и сам хочет ругаться, но только это ничего не даст ни ему, ни Эрвину. За пешеходами — тяжелая река, отсюда кажущаяся свинцовой. И только легкие отблески на поверхности. Прям бери и падай туда…       Постановка сезона для труппы — это самый разгар, начинается где-то с конца апреля и до самого сентября — постановка, отработка, презентация. Пока есть кадры — есть с чем работать Леви, пока Эрвин пытается едва ли не в одно рыло справляться со всей бумажной хренью, которую пока некому поручить.       Ему помогает только один странный человек, который так или иначе маячит в театре постоянно. За некую неофициальную премию, выплачиваемую из кармана самого Эрвина, ему помогает, на удивление, звукорежиссер. Моблит Бернер, который, в отличие от большинства, уходить все же не захотел. Мальчик в наушниках с шарящей головой — достойно, чтобы поправить все, что пока еще не совсем развалилось. За неделю свел все надобности и необходимости театра, чтобы понять, какие доходы и расходы можно или нужно себе позволить.       А Майк, конечно, дрянь. Мало ли сказать, что тот факт, что последний спектакль сезона он просто сыграл на «отъебись», так еще и сейчас такое загнул, хотя последние три месяца даже был в театре и даже что-то учил. В «свободном графике», что безумно напрягало Леви с самого начала, но Эрвин только поджимал губы, даже без слов поясняя, что здесь он не может ему помочь. «Как я буду ставить номер, если у меня нет человека?» — огрызался Леви на своего новоиспеченного начальника, но тот только огрызался в ответ: «Придумай и перестань есть мой мозг ложечкой, Аккерман!».       Ну что же…       — Ставили без него, теперь и танцевать без него.       — У тебя есть кто-то, кто сможет заменить? — Автомобиль медленно пилит в пробке. На экране телефона высвечиваются какие-то уведомления, но Эрвин не обращает внимания на них, вперившись стеклянным взглядом в багажник предыдущей машины.       — Слишком мало времени, чтобы выучить.       Леви вздыхает. Как-то даже для самого рвано. Тревога пришла даже и без кофе.       — У тебя есть идеи по поводу спектакля для конкурса?       — Есть, но у меня даже времени нет, чтобы сложить там все в одно.       — Есть наметки?       — Мне нужно будет немного человек. Но потребуется слишком много новья. То есть… план есть, а вот наполнения — нихуя.       Эрвин обычно не сильно ругается, не особо выражает негативные мысли — уж такое у него образование, такое у него ощущение мироздания. Эрвин из хорошей семьи, интеллигент. Но у Леви все же чего-то особенно понахватался. Поэтому когда нервничает — начинает ругаться все больше и больше, что облегчает собеседникам понимание настроения и настроя. Зато Леви ругается как сапожник и для него мат — это отличный способ донести нерадивым подчиненным или танцорам свои требования и мысли.       — Что нам будет нужно?       — Найди солистов.       — Нужно понять, сколько у нас будет человек из труппы участвовать, учитывая, что должно быть не более 60% человек с танцевальным опытом…       Эрвин вздыхает тяжело и в машине до самого театра — глухая тишина, не перебиваемая даже шумом улицы снаружи. Он выходит из машины, и служебная парковка сразу озаряется запахом табака. Протянутая зажигалка — Эрвин прикуривает, едва касаясь пальцами руки Леви.       — У меня от труппы осталось всего пятьдесят человек. Это та, которая твоя. Та, которая моя выпускная и с учетом стажировки там человек двадцать. И учеников — на четыре класса — всего шестьдесят на курс.       — Узнают про Захариуса — уйдут еще.       — Твои.       — Мои. — Эрвин затягивается так, что Леви начинает переживает не задохнется ли его коллега.       — Для спектакля нужны будут вокалисты. Нужны музыканты. Нужны…       — Отставить истерику… — Выдыхает Эрвин, когда голос Леви набирает обороты такие, что ему хочется его заткнуть. Заткнуть грубо. — Я все знаю. Я все это знаю. Успокойся.       — Я не понимаю с какого конца начать даже распутывать этот клубок. То ли с Захариуса, то ли со спектакля. Как понимаю, это же был приказ, да?       — Да. Надо выиграть, Леви.       — Если мы обойдемся только пластикой…       — Можем.       — Ты так и не сказал, что ты там придумал.       — Я ничего не придумал. Так проще будет?       — Нет.       Леви устает от этого разговора слишком быстро.       — Тра-мя-мям. — Эрвин заполняет пустоту, не пытаясь даже дойти до , чтобы выкинуть окурок, но ловит гневный взгляд Аккермана на себе. Приходится наклоняться и идти к небольшой квадратной мусорке на углу парковки. Или злится на слова Эрвина? Вполне.       — Я могу описать тебе драму в двух частях. Мне приснился сон, где гиганты пытаются сломать маленьких людей.       В голове Леви одна мысль «паникуешь перед трудностями?», но тот продолжает:       — Против них есть небольшой отряд людей, у них есть юный лидер, который по иронии судьбы — сам такой гигант…       — А ты говоришь не придумал ничего…       За спиной проезжают где-то машины. Далеко. Леви смотрит на браслет на правой руке, где часы показывают без десяти девять.       — Почему каждый раз когда я с тобой встречаюсь, ты мне накидываешь куда больше говна, чем его… рассасывания, а? — Он аккуратно хлопает дверью, перекидывая рюкзак на плечо. Эрвин смотрит на него рассеянно, немножко потерянно. Так, что Леви хочется его отчаянно пожалеть. Но слишком много окон выходят на парковку, поэтому все что он может сделать — даже не глядя на него — махнуть рукой.       Ближайший к парковке выход — это училище. Нужно только обойти по кругу часть здания и только потом — нырнуть в тяжелые деревянные двери. За ними еще одни — постоянно открытые — так просит сам Леви от охраны, которая сидит здесь же — за небольшой дверью, спрятанной под штукатурку. Днем пост дальше: металлические ограждения с пропускной системой и небольшой словно бы рецепцией, несмотря что за ней сидят взрослые (однако харизматичные и ответственные) дядьки типа Диты Неса вместо предполагаемой за рецепцией какой-нибудь хостес.       За задней стеной холла параллельно идет небольшой коридор-гардероб с высокими зеркалами, столиками и вендинговыми аппаратами. Возвращаясь ближе к посту — выходы к первому и цокольному этажу, выход на лестницу к остальным четырем этажам. Здесь, в отличие от самого здания театра — все по классическим канонам: белая штукатурка, плитка под мрамор и даже небольшой фонтанчик в холле и небольшие хрустальные старинные или же просто старые люстры. В центре, у фонтана, расположенного в некой симпатичной ямке на пару ступеней ниже уровня плиточного пола — небольшие диванчики. Леви рад, что их не заменили на какой-то металлический убогий ширпотреб, ведь убежден, что «театр начинается с вешалки». Пусть дети учатся жить в красоте. Ведь вельвет, велюр и бархат — это и есть сцена. Пусть сцена начинается с холла их училища. И здесь же, в холле начинаются проблемы…       Леви не успевает даже дойти до проходной, где его уже с улыбкой встречает Несс.       — Господин Аккерман!       — Госпожа Кирштейн…       «Не было проблем — купила баба порося» — единственное, что мечется в полупустой голове Леви, который пытается задвинуть глобальные проблемы на задний план как только пересек порог собственного заведения, где ему вверены и так множество проблем. Только подведомственность Эрвину Смиту оказывается куда более проблемной характеристикой.       — Извините, что мы так рано!       Леви поднимает глаза на Жана Кирштейна, возвышающегося и над невысокой матерью, и над самим Леви. Уловив в его глазах смущение — переводит взгляд на взволнованную женщину.       — Простите, пожалуйста, у нас есть вопросы…       — Задавайте, я спешу.       — Жанчику точно нужно идти на четвертый курс?       Леви этот вопрос ставит в ступор. Он обратно смотрит на Жана — покрасневшего не то что пятнами — просто полотном танцевального задника. Не дадут ему размяться нормально сегодня — это точно. Матушка Кирштейн смотрит на творческого руководителя своего сына с такой тревогой, что решение приходит скомканно.       — Жан, сколько тебе лет?       — Семнадцать.       — Слишком взрослый, чтобы решать такие проблемы с родителями, Жан. — Леви поворачивается к замершему за стойкой Диту и кивает головой в приветствии. Одновременно негромкий голос, уже давно заученный для успокоения трепетных родителей:       — Кирштейн, пойдем поговорим. А Вы, госпожа, подождите здесь. Мы недолго.       Леви влетает на третий этаж, поднимаясь через две ступеньки. В голове мелькают такие обрывки, на которые даже вчера его собственная характеристика в форме пепла не разлеталась… На третьем этаже — большая лекционная, «творческий аппендикс» и целый длинный коридор директора училища. Леви бы звал себя «деканом», ведь еще при Шаддисе, через год после того, как Леви стал деканом факультета хореографического искусства, второй факультет вокального искусства упразднили. Зачем? — Леви без понятия, но его коллеги, обучавшие пению во всех возможных вариациях, даже уехали из города. Или… Нужно будет навестить, может они помогут с постановкой…       В коридоре тихо. Тихо безумно. Приемная комиссия сидит на первом этаже. На втором — сцена и большие танцевальные залы. На четвертом — еще танцевальные залы, но только наспех переоборудованные из прежних кабинетов вокалистов. Занавешены шторы в коридоре — темно-зеленого, изумрудного цвета — они не вяжутся с серым линолеумом. Но тяга к красивому просит хоть каплю сострадания. И Леви оставляет старые добротные шторы на месте. Пока что это максимум из того, что он может сделать «для себя». Ведь Шаддис — спасибо ему огромное — директор в двух лицах и училища, и театра, который очень нехотя подвинулся, когда его попросили представить вакантное место в училище.       Ничего лучше директорского он предложить не смог, но тогда Леви сделал это назло — подал документы на участие в конкурсе на должность директора училища.       Было только две кандидатуры.       Леви Аккерман.       И ставленник Министерства.       Зик Йегер.       Единственное, что спасло тогда Леви в конкурсе — зарубежная работа.       А сейчас он уже готов проклясть и свое желание наговнить Шаддису, и то, что не отдал чертову должность директора Йегеру…       У Леви небольшой кабинет. Сразу — без приемной. Без секретаря. Секретарь сидит сейчас в приемной комиссии, а в остальное время — в соседнем кабинете, где кабинет директора Леви отдал под деканат с его научными и ненаучными подразделениями. Хотя какой там «деканат», если сам ты не декан, Аккерман? Управление по учебным программам, научное управление, управление внеучебной деятельности…       Жан аккуратно прикрывает дверь, пока Леви открывает окно, выходящее на проспект. Машины гудят, стоя в утренних пробках. На часах без двух минут девять. Рюкзак падает на окно, прячась за жалюзи. По сравнению с тем, что в коридорах, что в холле и даже в залах, кабинет директора выглядит так, словно ему досталось все самое неудобное, что было в остальных помещениях.       Всем известно, что Аккерман в кабинете бывает каждый день минут по десять. Если что-то нужно, он бегает по остальным. Ему проще. Только в отличие от театральных офисных работников, работники училища больше любят Аккермана, чем ненавидят. После Шаддиса с его имперскими замашками, сложно было бы не любить того, кому на формальщину пусть и не плевать, но он особо не следит ни за своими сотрудниками, ни за какими-то мелкими задачами, предоставляя практически полную свободу своим людям.       Наверно, это неправильно. Эрвин его осуждает иногда. Только покуда это не снижает эффективности — Леви это устраивает.       Все же, он плохой директор. Но зато хороший наставник. Иначе он бы устроил Жану Кирштейну прилюдный скандал. При его матери, разумеется. Он обходит собственный стол и садится на него, глядя на то, как Жан, с его позволения, садится в уютное зеленое кресло, обитое зеленым велюром ли, вельветом…       — Что ты удумал? — спрашивает в лоб. Но Жан уже не заливается краской. Зажатый в кресле между двух стеллажей, он вскидывает длинное лицо и чеканя слова, произносит:       — Я не хочу больше танцевать.       — Зачем?       И тут его собеседник немного сбивается. Он ждал чего-то другого. Леви известно, что окружает большинство его учеников. Это напор и безразличие одновременно. Это паника и бесконечный контроль.       — Я больше не хочу танцевать, — упрямо твердит Кирштейн. — У меня не выходит. Я… Выгорел?       — Врешь.       И тут, кажется, Жан все же раскалывается:       — Вы видели записи с выпускного концерта?       — Я видел его вживую.       — Я не могу смириться с тем, как я выгляжу. Я не могу смотреть на то, как я танцую! Я не стою в первых рядах! Я не солист!       Маленький кабинет искрится хохотом, дребезжат стеклянные дверки шкафов.       — Ты фактурный. Ты высокий. Да, ты не солист, но почему мне кажется, что это все для тебя не причина?              Жан замолкает. Пока он думает, Леви поворачивается к телефону, небрежно кинутому на стол перед компьютером:       «Может без музыки?»       Быстро набирая сообщение, Леви наблюдает за тем, как лицо Жана становится все грустнее и грустнее. «Сам без музыки танцуй, надо придумать.» — и нажимает на кнопку «отправить» на экране.       — Жан, красота и эстетика — это круто, но ты же не так просто пришел с матерью, да еще и с таким вопросом. «Надо ли Жану идти на четвертый курс?», серьезно?       «Ты еще уйди, конечно!» — язвительно шепчет внутри что-то.       — Это ты хочешь бросить? Или это мама тебя надоумила?       — Мама просто дала направление «на подумать». — неохотно отвечает ученик. — Сказала, что нет смысла заниматься этим всю жизнь.       — Тогда зачем она тебя в училище привела?       — Думала, что я переживу это пристрастие.       — Жан, у тебя талант!       Леви не сдерживается и переходит на крик, но в стенах кабинета, а не танцевального зала, он звучит слишком громко даже для него самого. Киртшейн пытается встрепенуться, но вид его холодного учителя все же не дает преодолеть какой-то порог.       — Может это не навсегда? Мне было сколько, когда я пришел? Четырнадцать?       — Четырнадцать. — Кивает Леви, — Но ты что, хочешь сказать, что в четырнадцать лет не знал, чем хочешь заниматься?       — Знал.       — Девушка?       Колко.       — Да.       Ну вот и распутан план. Аккерман молчит, внутри себя глубоко довольный тем, как нащупал ответ. Только этот ответ — хуже, чем Леви себе может придумать. Там всегда слишком много мелочей. Много эмоций. И мало упорства. А хуже всего, что, кажется, ему известно, в какую засаду попал Кирштейн.       — Знаешь, это не всегда отличный ориентир для решения. Есть еще слишком многое. Давай так. Я пришлю тебе сообщение. Сходим с тобой в гости к одному человеку, который очень хотел танцевать, но больше никогда не сможет.