Искусство требует...

      «Это пиздец»       «???»       Леви с грохотом роняет на лакированную поверхность инструмента, обиженно гудящего низкими тонами, телефон. Анка смотрит на него задумчиво, собирая ноты с подставки. У нее симпатичное лицо, строгое и наивное одновременно. Она отлично импровизирует, отлично подстраивается под танцоров. Он заберет ее «на практику» в этом году из училища, значительно обделив Пиксиса в данной части.       Не по часам, а просто из вредности. Драматический театр — это в первую очередь театр, зачем им аккомпаниатор — это была первая мысль, когда Леви увидел юных пианисток, надсадно страдавших над инструментом в музыкальном училище. Ирония ли, но один театр курирует хореографию, ранее курировал вокал, а второй — театр и музыку. Только вокал распустил Шаддис, а музыку упустил Пиксис, слив формальные подразделения и ставки оперному театру города Х-1 и оставив здесь довольно жалкие филиалы, ютящиеся в отжатом столицей флигеле во все том же Драмтеатре.       Эрвин фырчал и гневался еще когда не был директором, высказывал это Шаддису, покуда мог. Однако…       — Господин Аккерман, подскажите, пожалуйста, Вы всех девочек набрали на аккомпанирование? — Анка чеканит слова, но делает это тихо, чтобы за шумом собственной партитуры, бережно складываемой в сумку, разговор не был слышен труппе. Леви, отвлекаясь на нее, кивает, и вдогонку спрашивает:       — А что-то не так?       — Нет, просто интересно, сколько людей с Вами работает, а сколько пошли к драмовикам.       — И каков перевес?       — Численно — значительный. У вас плотно работает шесть человек, я седьмая.       Четыре курса, Анка для труппы и еще двое на замены. Хотя не так — скорее Анка, как самая старшая в этой самоорганизовавшейся группе — на замену.       — А у Пиксиса?       — Трое. — Анка пожимает плечами. — Плюс он не всем платит.       Леви недовольно морщится. У него у самого бюджет на такой вспомогательный штат минимальный, но все же не по трудовым, но хоть по гражданским договорам платит музыкантам, чтобы вести нормально уроки. Так, как ему нравится и так, как он привык. А чтобы не мешать им с учебой, оформляет это все как «практику»: учебную, производственную, выпускную преддипломную — любую, какую захочет заявитель, которого знакомит с ним Анка. Она знает что хочет Леви, какой нужен человек и что он может дать взамен. Ему не жалко. И им полезно. А вот Рейнберг пришлось брать задаром, без оформления на ставку, хотя Леви и не хотелось бы ее так легко отпускать. Но если Пиксис узнает, что его наиболее интересная ему ученица ушла к Смиту — это будет скандал. Так что пусть поработает здесь втихаря.       — Пиксис — жмотяра. — Фырчит Аккерман тихо. Ему не нравится подход эксплуатации. Ему нравится, когда люди приходят и уходят, но все это подчинено здравому смыслу и совместным интересам. А для некоторых вещей требуется не вдохновение — деньги.       Работать в сфере искусства сложно. Это всегда какие-то неземные требования к ощущению зрителя, а не к конкретному актеру или труппе, или даже постановщику. Это требования к тому, что должен ощущать конкретный человек в конкретный миг спектакля и поэтому приходится быть не только режиссером, не только постановщиком, не только хореографом, а еще и, как удивительно бы это не звучало — маркетологом и специалистом по связям с общественностью.       У Театра интересная репутация. Некоторые постановки были оглушительно провальными. Некоторые — возносили культурную жизнь города Х на Олимп. Но это не театр оперы и балета. Не театр драмы. Вообще сложно назвать это театром, ведь большинство представляет себе именно театр, а не хореографическую постановку. В переплетении жанров рождается что-то сказочное, что-то новое, что безумно тянет Леви к себе. Что тянет каждого, кто когда-либо что-либо творил. Поэтому слово «Театр» и не нравится публике.       Балет? Да тоже не балет, хотя большая часть основана именно на его каркасе, как физическом — танцоров, так и драматургическом.       Это опера? Вокальные номера не существуют в отрыве от остальной творческой канвы.       Театр ли? Но здесь не говорят. Да, возможна пантомима, выкрики, фразы, но это не главное средство передачи информации.       Анка закрывает сумку и встает со стула. Обычно на второй части она будет особо-то и не нужна, но пока сходит, попьет кофе в автомате и вернется, может Леви что-то и надумает, чтобы отработать под инструмент какой-нибудь элемент, но сегодня он машет ей в жесте «иди» и садится на стул рядом с фортепиано. Взамен, в освободившееся время Анка пойдет «третировать» инструмент в соседнем зале, готовясь к чему-то еще, но Леви это абсолютно не волнует.       Когда начинается второй «час», Леви выстраивает всех танцоров по росту. И смешно — ходит перед ними, задирая голову и сначала всматриваясь в лица, а потом опуская глаза на фигуры. Повод внезапно осознается ясно, когда он останавливается возле самых высоких.       Гергер и Рене? Самые старшие из труппы, но в Рене не хватает скорости. В Гергере не хватает стати. Он слишком сух и не совсем серьезен в своем амплуа. Его легко расколоть. Ему не веришь. Когда весь свет софитов будет падать на него одного — он развалится, как трухлявый пень.       О господи, не введи во грех…       Он распускает труппу под вечер, задержав на целый час. Не жалеет об этом откровенно. Не успел в приемную комиссию, конечно…       «Аккерман»       «Ты же на совещании!»       «кофе?»       «Нет, дела»       Леви выходит из зала в раздевалку первым. Душевая в училище только в подвале, в то время как в театре — на каждом этаже: где сцена, где гримерные, где тренировочные залы, где кабинеты и аудитории… Но они маленькие, по пять-восемь штук на каждую душевую. Зато здесь огромная душевая на двадцать душей: по десять на каждый пол.       Собрав одежду и обувь, он спускается вниз. Одним из первых. Не любит оставаться в тренировочной форме долго. Она и так пропитана потом, там еще и потом он весь остывает и это дурацкое ощущение балаканья в собственных соплях… Удручает.       Он включает свет и ныряет в холодное царство кафеля, почти на ходу напяливая резиновые тапки. Кипяток — по плечам. Уставшим от напряжения.       Когда они танцуют, он не может им помочь.       Когда они косячат, он не может им помочь.       Когда они будут допускать ошибки на сцене — он не сможет им помочь.       Сейчас может только на них кричать, не перебивая их танцевальный монолог. Это к детям он может подойти и начать их учить мелочам, надеясь, что когда-то они все же сами будут вспоминать об этом, а не по его указке. Вложит им в головы прекрасное знание о прекрасном. Но когда танцует труппа — это уже состоявшиеся личности. Танцоры. Специалисты. Они сами могут уже кого-то чему-то научить, поэтому Леви может только кричать, надеясь достучаться до них если уже не техникой, то видением мира, видением сцены.       Поэтому дурацкая привычка — скрестить руки на груди и сжимать предплечья почти до посинения. Что в репетиции, что в прогоны, что на выступлении…       Кипяток стремится ниже. По груди. По животу. По кончикам костей таза. Бедра, колени… Ступни остро реагируют на температуру, но тогда по коже разливается какая-то терпкая нега, которая просит его скорее все закончить и уйти куда-нибудь… Одному? Или позвонить Смиту?       Какое нелепое…       Возбуждение.       Когда гомон труппы настигает его уже в небольшой раздевалке при душевой, суетливо вытирает мокрые волосы, сидя в цивильных джинсах, он только молча всем кивает головой на прощание.       Как он мог не предусмотреть дублера Захариусу? Эта скотина с огромным опытом, на том и держалась — на своей естественной манере переживать внушаемые ему партитурой эмоции. Кроме Захариуса такое может сделать только один человек…       В слегка влажных и горячих руках телефон ведет себя немного странно, мучая сенсор экрана. Ни одного сообщения. Действительно что ли на совещании. Но есть другое. Ответ, которого он сегодня и ждал.       Не дожидаясь, пока лавина голых чистых мужиков хлынет в раздевалку, Леви ретируется и упрямо поднимается по этажам, чтобы убедиться в своей догадке о приемной комиссии. Да, двери уже заперты. И он продолжает спокойно подниматься на третий этаж, в свой кабинет.       В телефоне пиликает сообщение. Адрес. Все тот же.       Леви открывает дверь кабинета и парой щелчков набирает Кирштейна, с грохотом роняя рюкзак на кресло. А потом скидывает его на пол и падает в него сам.       — Алло. — раздается робкое с того конца.       — Кирштейн. Жду тебя через полчаса у театра. - Заминка.       — Мне что-то с собой взять?       — Можешь взять торт. Шоколадный.       — Понял, лечу.       — Кирштейн, один, надеюсь?       — А? Да, конечно…       У Кирштейна есть одна большая проблема и Леви ни за что не обратил на нее внимания, если бы она не была одной с самим Леви фамилии. Микаса Аккерман. Даровитая. Легкая. Быстрая. Но не балерина. Она слишком четкая, но бездумно суетливая. Слишком усердная. И вместо того, чтобы застыть, как в нежном белом мраморе, она только мелькает и мельтешит, чем раздражает своего учителя. Учителей.       Она хороша в зале, но общая программа дается ей с трудом. Она плоха в основных предметах, которые так или иначе сопровождают обучение. С горем пополам сдала мировую художественную культуру, перепутав средневековье и модерн. Но при этом сдала технику балета на высший балл, на высший балл — народно-бытовой танец, на высший балл — современный танец… На средний — сольфеджио. На низкий — актерское мастерство. Ну невозможно же танцевать с каменным лицом. Даже если ты делаешь это технично…       Аккерман-старший был в шоке, когда встретил Аккермана-ещеболеестаршего — отца Микасы, которая пряталась за его спиной, ровно как сегодня это делал Кирштейн за спиной собственной матери. Родители Микасы — слишком усердные, но слишком далекие, чтобы контролировать свою дочь здесь. Они занимаются какими-то делами в горах за полстраны отсюда, поэтому мечты Микасы кажутся им чем-то бредовым, чем-то совсем не вписывающимся в их реальность — бытовую и прикладную, материальную и физически ощущаемую.       Леви тогда напрягся. А они просто хотели поблагодарить его…       Кресло мягкое. Слишком. Слишком велик соблазн тут и остаться, особенно после горячего душа. Но можно встать, потянувшись и пройти в соседний кабинет — к своему невидимому и почти неслышимому секретарю. Она, наверно, отправила кучу сообщений ему на почту, значит вечером придется разбираться дома, ведь совсем нет желания сейчас «заводить» компьютер.       Поворот ключа. И только бумаги-бумаги… Мина Каролина, конечно, слишком хорошо обставила свою приемную, может своих тоже надоумить?..       Но только для Леви на столе в папке бумаги — на подпись и ознакомление. Заперев дверь, он возвращается обратно и садится в кресло. Еще светло, но солнце поворачивается так, что небольшой кабинет с каждой минутой становится все темнее и темнее. Перелопатив всю папку, он находит то, что искал. Знает, что есть на почте, его помощница все сделала, он уверен, но его разрывает от любопытства.       Пока не приказ. Только проект приказа.       «О зачислении на программу дополнительного образования «Искусство танца»…» — а дальше всякие непонятные цифры с программой обучения. То, что Леви называет стажировкой, как ему привычно после заграницы, однако это всего лишь сухое «дополнительное образование» — лишний год, чтобы сделать из бывших учеников — артистов.       Он пересчитывает. Перечитывает. Находит одно имя. Но не находит другое. Хмурится. И откладывает бумагу себе на стол. Завтра разберется.       Спустя время раздается звонок. Кирштейн.       Леви сбегает по лестнице, параллельно заказывая такси. Жан стоит как он его и видел, только в руках действительно шоколадный торт. О как, умудрился, успел… Но Жан предполагает его вопрос, поэтому довольно смущенно, как-то совсем по-юношески глупо мнется и первое, что говорит: «я тут гулял недалеко, вот…» — и протягивает торт Леви, однако тот отмахивается от него, выглядывая у края с тротуара машину такси.       Они садятся и водитель автоматически называет адрес, но Жану такой адрес неизвестен. Леви, впрочем, тоже слишком давно там не был.       — Куда мы…?       — Едем вспоминать каково это — не мочь танцевать.       Вызов контакта и короткое ожидание, пока с той стороны не будет произнесено светлое и ясное «Да».       — Марко, мы будем через полчаса у тебя.