Искусство требует...

      «Ты где?»       «Дома»       «Я приеду?»       «Нет, я ложусь спать»       Леви лжет. Он скитается по кухне, недовольно инспектируя собственную раковину, полную грязной посуды. Руки рвутся ее помыть, но все же он опирается бедром об край стола.       Тревожность.       Не дает ничего ему полезного. И не дает сделать ничего вредного. Останавливает на полпути в каждом деле.       «Извини.» — высвечивается на экране телефона.       Но все же откладывает телефон с легким щелчком на почти черное дерево       Он лжет. Ему отчаянно необходимо, чтобы кто-то сказал, что он хороший. Что он умный. Что он способный и талантливый. Но даже от Эрвина эти слова будут пустыми. Он скажет, если Леви попросит, но это будет как с цветами: когда просишь — они не имеют ценности. А Смит прост как пять копеек и вряд ли бы смог ему в этом помочь самовольно. А теперь… Теперь и подавно.       Прошло две недели с момента первой репетиции с Ханджи. Что-то происходит. Что-то внутри, что-то слишком вьюжное, раннепришедшей зимой. Она понимает его с полуслова. Он понимает ее с полуслова. Эрвин рисует схемы, обрисовывает им сюжет. Им не хватает людей. Не хватает огня.       Леви собирает лабораторию, но знает, что лжет себе и им. Он не знает, чем кончится спектакль. Не знает конца сюжета. Не знает. И лжет им всем. Эрвину, Ханджи. Моблиту, занятому поиском музыки. Лжет своим ученикам, студентам, стажерам. Лжет труппе и главное — самому себе.       — Ебанная бездарность. — Шипит он, и примыкает губы к краю небольшой округлой рюмки. Внутри джин с какой-то ягодой. Чистым, 43 градуса. Он не выходит из дома в понедельник. Отменяет классы во вторник и среду. Сегодня среда. Завтра хочешь-не хочешь — придется идти на прогон. Придется идти на классы, которые ему поставили в нагрузку и нещадно заняли весь день.       Но если так, то вряд ли это приведет к вдохновению.       К тому, что требуется ему сейчас больше всего.       — Привет, мам.             — Леви? — встревоженно спрашивает с того конца чуть сонный голос.       — Извини, что я так поздно. Мне нужна твоя помощь…       — Что случилось? — Голос становится серьезным в один момент.       — Ничего не случилось, просто… Расскажи, пожалуйста, почему ты решила отдать меня в танцы?       Кушель Аккерман задумывается. Леви спохватывается, что время уже для нее позднее — десять вечера, а она все же жаворонок и это всегда было для них камнем преткновения.       — Ты… Ну ты себя в детстве просто не видел… — тихо, словно сомневаясь, отвечает она. — Ты был очень легким. Очень таким… пластичным. Ты слушал музыку и у тебя прямо что-то получалось такое, что никто повторить не мог. Ты… Очень музыку любил.       — А почему не в музыку?       — Потому что тебе вся эта сидячая вещь с разучиванием партий и нот надоела еще на общем фортепиано в классе втором. Ты и до сих пор неусидчивый…       Леви вздыхает. Ответ матери не дает какого-то… ответа, который ему нужен.       — А что такое, что-то случилось?       — Да нет, ничего… — Но спустя пару секунд добавляет: — Просто это похоже на творческий кризис.       — Велика ли беда, Леви. — Хмыкает уже проснувшаяся мама с того конца. — Включи музыку. Совсем не ту, которую ты слушаешь. Ты помнишь как экзамены сдавал? Ровно так же. Пытался классику учить под какого-то новомодного исполнителя, чтобы голова отдыхала…       «И чтобы иначе реагировало тело…»       — И книжки читал там всякие.       — А, фантастику.       — Ну, это тебе лучше знать…       — А сможешь с утра сфотографировать мой стеллаж?       — Школьный?       — Да. Кажется, нужно вернуться к истокам.       — Хорошо, солнышко…       Когда он кладет трубку, тревожность спадает на сотую градуса. Ему снова неймется. Джин в крови творит невообразимое. Конец октября. У Леви есть два месяца. У Леви нет людей, идей и музыки.       Ему отказали в сотрудничестве музыканты музыкального училища, приписанного к драмтеатру. Пиксис развел руками на запрос Леви, сообщив, что оркестр занят в их собственной постановке. Анка развела руками, суетливо отметив, что сочинять музыку она не способна. Эрвин хмурится и пробивает какие-то вольготные музыкальные коллективы, но никто не в силах сочинить программу на час с копейками за два месяца и сыграться.       Собственно, почти по этому поводу Смит и Аккерман ходят на ножах уже вторую неделю. Третья пойдет завтра. И Леви честно не стыдно за причину претензий.       «Аккерман, у тебя нет понимания нашей публики совсем. Ты понакатался зарубежом. И на том счастлив.»       «Майк, мне совсем не интересно то, как ты оцениваешь мое творчество.»       «Удивительно, что кто-то вообще остался. Им, вероятно, слишком сильно нужны деньги и совсем не стыдно за свою карьеру.»       «Ты же понимаешь, что это зависит от Эрвина.»       «Никогда особо не был им доволен. Вообще не понимаю как он нахуй мог предложить тебе эту должность. Он вроде как не слепой, а как такую херню вообще…»       «Это что? Ревность, зависть?»       «Это полная профессиональная несостоятельность. Сначала — твоя. Потом — его.»       «Если у тебя вопросы ко мне — пожалуйста. Но Эрвин здесь не причем.»       «Ой да, два голубка, решившие собрать все лавры. И конкурс, и сезон!»       «Ты сам ушел, забыл?»       «Я сделал правильный выбор.»       «Насколько правильным может быть выбор наркомана?»       От удара Леви спасло только то, что он оказался проворнее и отскочил, продолжая движение по ряду между сиденьями партера. К тому моменту репетиция уже прекратилась и из оркестровой ямы, из-за кулис виднелись заинтересованные лица. Разумеется. Это же продолжение скандала. Он уже видел нацеленные на них камеры телефонов. Какая драка, ах какая драка.       Но неудавшаяся.       После Эрвин выскажет Леви, что ему снова приходится разгребать запросы журналистов, проблемы и слухи со сплетнями. А Леви выскажет Эрвину, что тот решил встать на защиту Захариуса.       Будет ли кто-то прав, а кто-то виноват?       Динамично дальше развивались события.       Эрвин замолчал на несколько дней, не пересекаясь с ним по работе никак. Потом уехал в командировку. Потом прислал ему завлитчастью, появившись впервые за долгое время в поле его зрения.       — Это Оньянкопон. Новый завлит.       Только Леви уже поздно получать в подчинение завлитчастью.       — Ты опоздал на полгода.       — Я даже полгода не в должности, чтобы меня этим упрекать.       Эрвин умеет быть высокомерным. Отлично может. И Оньянкопон, зажатый меж двух огней, чувствует себя явно неловко. С ним директор театра был мил и любезен, а здесь если он столь хладнокровен с собственным хореографом и фактически худруком… Что же ожидать от него еще?       — Однако, спасибо за заботу. — Аккерман тоже не выглядит счастливым. Оньянкопон был в курсе о том, куда он идет. Однако вряд ли мог подумать о том, что все будет выглядеть настолько нерадужно.       — Хей, не ссы.       Стоило обернуться, как его увела вдаль по проходу какая-то лохматая дамочка. Зеленые красивые сиденья, очень мило, ровно как и ее цепкое личико, которому явно немало лет, однако у нее такие честные глаза, что она резко становится самым приятным из всех ему ныне представленных персонажей.       — Поругаются — перестанут. Милые бранятся — только тешатся. — Успокаивающе щебечет она, откровенно таща его за рукав к пустой оркестровой яме. — Зайчики, перерыв десять минут! — Кричит она и на сцене суета и хаос сменяются пустотой. Уже привыкли, что Аккерман и Зое ведут одну политику на двоих. Ей даже хотели дать классы по современному танцу, но она только фыркнула, заявив, что танцевать под шаблоны Аккермана не будет. А он ей остался благодарен за честность.       — Ты серьезно думаешь, что сейчас это исправит положение?       — Кто знает, может он найдет твое вдохновение? Или фантазию?       — Ты забыл, что я не один занимаюсь постановкой и только исполняю твою ебанную хотелку?       Эрвин вскидывает подбородок. Взгляд ясный, тверже алмаза — видно даже в полутьме зрительного зала. Он в белой рубашке, черных брюках — чертовски хорош и у Леви щемит сердце. В тот момент, когда ему нужна поддержка, он его словно бы раскалывает пополам. Кто знает, может если бы у него не было таких проблем с Эрвином, может все бы шло хорошо?       — Можешь идти в свободное плаванье. Тебя никто не держит.       — Ты угрожаешь мне увольнением?       — Ты сам уйдешь.       Эрвин отворачивается и Аккерман только рад, что его соратница объявила перерыв.       Длинные широкие шаги, бедрами едва не касаясь сидений партера. Ему бы скулить в кабинке туалета, когда туда заходят Йегер и Арлерт. Леви смотрит на часы и остается не выдавать себя за запертой дверью — и так безумно голова разболелась от разговора с собственным начальником.       — Интересно, чего они ругаются в последнее время?       — Да есть у меня одна идея… — Шепчет Йегер, открывая воду в умывальнике. И вода назло перебивает все то, что он говорит своему другу.       Когда шум воды стихает и слышатся только звуки отрываемых полотенец, Армин спрашивает:       — Ты думаешь, что твой брат настолько к этому причастен?       — Знаю только одно — эта скотина слишком любит деньги, чтобы сидеть на жопе ровно после того как его уделали и директор, и Аккерман.       И Аккерман, сидя за дверью кабинки, задумывается над словами Эрена. Но решается спросить об этом только две недели спустя, в чертово утро четверга.       «У тебя проблемы с Йегером?»       «Нет проблем с Йегером»       «А в чем?»       «В тебе»       Переписка заканчивается скупо и холодно, несмотря на то, как с утра он с ним разговаривал, но уже вечером Эрвин звонит ему. И Леви берет трубку только на второй звонок.       — Смит.       — Аккерман.       Леви затягивается глубже и коротко кивает Ханджи, которая бежит от метро на автобус, везущий ее в новый район, куда ей так любезно помогал переезжать Моблит Бернер. Кажется, эти двое спелись. Но пока все только издалека. Она — с партера. Он — с будки звукооператора.       — Прости меня.       Знает куда бить. Знает куда бьет. Но не пронять.       — Что ты хотел?       Светофор уныло пиликает, отсчитывая секунды до конца перехода. Леви ускоряется и переходит все четыре полосы и небольшой островок безопасности в едином расчетливом плие, заметно ускоряющим шаг. Но по ту сторону только дыхание. Довольно тяжелое, словно Смит поднимался по лестнице. Завтра репетиция и он мог бы просто выловить его в зале, если бы хотел так… Так хотел поговорить.       Мимо текут люди, и почему-то Леви уверен, что разговор будет достаточно недолгим, поэтому останавливается ровно посреди моста, наблюдая за мягкими отсветами световых инсталляций в реке, освещающих фасады высоченных домов-монстров на берегу реки. Водная гладь напоминает нефть. Но Леви видел нефть только в телевизоре.       — У тебя есть планы на субботу?       — Есть.       — Кроме спектакля.       — Есть. — упорно твердит Леви, и откровенно лжет.       Попрощавшись и извинившись за беспокойство, Эрвин кладет трубку. И почему-то за шиворот лезет очень странное ощущение, что этого разговора не должно было быть.       Эрен Йегер и Зик Йегер — сводные братья. Еще одна легенда творческой тусовки и тусовки довольно политизированной и романтичной. Иначе Леви бы не уцепился за его слова, высказанные лучшему другу в столь странной обстановке. Но что скрыла от него вода в тот день?       Психуя и даже не раздеваясь, не смывая запаха табака с пальцев, Аккерман садится в компьютерное кресло со сломанным лифтом и открывает небольшой ноутбук. Поисковик, имя и параметр «за этот месяц». Первая ссылка выдает какой-то творческий перформанс Зика Йегера — это всего лишь анонс. У него никогда не было собственной труппы. Откуда бы люди нашлись на целый перформанс? Крытая площадка в уже известном Леви «творческом пространстве». Но почему же не в городе Х-1? В родном городе Йегера?       Йегер-старший — творческая проститутка. Несмотря на то, что он показал себя очень хорошим организатором, он довольно жесток. И жесток он как с труппой, так и со зрителями. С труппой — потому что чертов садист и даже Леви, по словам знакомых, там рядом не стоял. Со зрителями — потому что «херачит полностью стандартную историю, на которую не купится даже ребенок».       Но это уже слова Оньянкопона, который в сердцах рассказывал Ханджи за обедом о своем опыте. Аккерман отказался от его «услуг», однако далеко не отпустил, рассчитывая на его поддержку после того как завершит постановку конкурсного спектакля. Так ему и заявил. И он согласился, как-то уж сильно осадив Ханджи Зое, на что та не могла отреагировать как-то уж негативно. Несмотря на ее параметры, профессию, внешность и возраст, она все же больше Кармен, чем Сильфида. И на неловкие, но достаточно корректные «подкаты» со стороны новоиспеченного завлита реагирует довольно безобидно, просто хихикая и смущаясь.       А вот судя по взглядам и скидываемым ею публикациям в социальных сетях ему лично, к своему смятению, Леви чует, что симпатия там просит смотреть ее наверх, а не в партер.       С Зиком все понятно. Зик желает власти. Желает денег. У него отличное резюме, но и отличная характеристика, по которой можно только сказать о его откровенно садистических, пусть и уверенных, методах воспитания труппы, а также о пристрастиях к алкоголю и… И может даже не только. У него родители такие, что их бизнесу не хватает только раздела про творчество и благотворительность.       А вот Эрен…