Искусство требует...

      Он подходит к ней со спины. Ее совсем не сложно узнать, здесь только одна женщина, которая столь красиво может идти на этих «отвратительных копытах». Но за ней — флер вишневых духов, свежий запах пота.       Оньянкопон был шел и шел за ней, глядя как на нее снизу смотрят практически дети. И все — с восхищением. Но за спиной завлита раздается крик и она поворачивается — медленно, аккуратно. Потому что вокруг нее люди ростом почти с половину ее роста…       — Это что за издевательство!       Ханджи чуть опускает голову на Оньянкопона и бесстрашно смотрит на этот сгусток гнева, летящий прямо на них. Они молчат, ожидая каких-то комментариев, но все решается просто: мужчина уже немолод, чтобы так быстро скакать. Ханджи все еще смотрит сверху вниз, поднимая брови. Впереди шел Абель, но она, давая отмашку, отправляет его и остальных из команды в раздевалку.       — Это что за порнография? — мужчина откровенно брызжет слюной. Завлит поднимает бровь, как и Ханджи и даже если может понять суть претензии, то точно не хочет.       — Вы обо мне? — тихо спрашивает он, намекая на свою темную, очень смуглую кожу. Ханджи светлее, но тоже скорее всего пользуется солярием или… автозагаром? Или… Лежала летом на пляже? Не об этом сейчас мысль. Да, в купальнике она была бы известно хороша. — У Вас что, какая-то ксенофобия?       Хотел съехидничать и переключить его внимание на себя, но он вперился в Зое так, что похож на дикую кошку, готовую вцепиться в тонкий стан хореографа.       — Вы почему в ЭТОМ?       На мужчину оборачиваются ученики, но большинство проходит мимо. Обращают внимание только на Ханджи, которая выпрямившись и расправив плечи, стала словно отвесной скалой нависать над коридором.       — Красивая! — с улюлюканьем проносятся третьекурсники, забегая в класс в конце коридора. Мужчина пышет жаром и набирает воздуха. Осеняет Ханджи крестом и начинает завывать: — Вы же находитесь в учебном учреждении, как вас вообще допустили сюда! Это немыслимо, почему вы… Почему вы вообще принесли сюда эту культуру?! Это же отвратительная пародия на танцы! Вы будете учить наших девочек стриптизу? Я буду жаловаться в Министерство! Это бедлам и безрассудство! Невозможно, чтобы это было одобрено руководством! Это порнография и пошлость!       Оньянкопон пытается успокоить мужчину, но он пялится на Ханджи и, наверно, даже готов пойти на физический контакт. Женщина же только задумчиво смотрит на него все так же — сверху вниз. Он вообще довольно высок, но и Ханджи тоже не в стрипах-единичках и даже не на каблуках. Он выше Оньянкопона, который пытается воспрепятствовать хотя бы физическому контакту. Мужчина подбирается к ней как хищник, игнорируя все возможные нормы социального взаимодействия.       В коридоре поднимается гул, свидетельствующий об окончании перерыва. Учащиеся бегут по классам, но конфликт в коридоре заставляет их толпиться, пока кто-то из преподавателей не набирает по телефону заветный номер.       — Мужчина. Покиньте помещение. — Раздается скрежещущий голос совсем рядом. Порыв говна прекращается просто потому, что мужчина ошеломлен. Между ним и женщиной встает юнец.       — Малой, а ты сгинь, ты ничего не понимаешь! — он отмахивается и пытается отвести его за плечо.       — Это Вы ничего не понимаете. — Кроткий тихий голос. Обескураживает. И нет никакой реакции на то, что его пытаются убрать с дороги.       — Мужчина, Вы вообще как сюда попали?       — Понабрали тут всяких идиотов, я не могу! Доверили образование! Самое ценное доверили — детей! — начинает снова вопить мужчина, пытаясь своим криком отпугнуть юнца с наушниками на шее. Тот только вытирает с лица слюни, которые скандалист щедро разбрызгивает вперемешку с оскорблениями.       — Как вообще такую шалаву допустили в святая святых?!       — Завалите, Николас.       Рука Ханджи падает на плечо Моблита в тот момент, как мужчина оборачивается. Перед ним никто иной как Леви Аккерман — сухой и злой как тысяча ос.       — Я не позволю Вам оскорблять моих преподавателей в моем собственном заведении! Рука Моблита падает поверх руки Ханджи. Ему нравится, что она не уходит. Вместе посмотрят на представление. Аккерман этого идиота порвет как Тузик грелку.       — Вы были ознакомлены с планом обучения Вашего сына! Перед Вами — преподаватель моей дисциплины! — Аккерман откровенно пышет злобой. Он маленький по сравнению что с Моблитом, что с Оньянкопоном, застывшим посреди всей этой картины. — Кроме того, Вы посмели перейти на личности!       На горе визитера даже раздавшийся глухой звонок на занятия не может загнать толпу детей и преподавателей обратно в классы. Но коридор тих. Как в морге. Ханджи переступает с ноги на ногу и откровенно топает, опуская платформу и каблук с некоторой небрежностью.       — Вы притащили стриптизершу преподавать?!       Узкие ноздри точеного носа директора училища коротко информируют обо всем том, что он думает по этому поводу и спустя некоторое время утомительного и емкого монолога, он все же ставит точку:       — Я попрошу Вас удалиться и более не переступать порога моего заведения, иначе я буду вынужден принять меры по тому, чтобы не оказывать так называемого Вами «тлетворного влияния на Вашего ребенка». Если Вы забыли, то у Вас сын, Николас. А если Вы решили застращать мне преподавателя и довести его до нервного срыва, то я Вам гарантирую судебное разбирательство. — Аккерман коротко вскидывает руку в потолок. Над ближайшей дверью на них черным зрачком смотрит упрямая камера.       Моблит сжимает ее пальцы в руках. Он не уверен, что именно эта камера работает. Но зато работает хорошая в конце коридора и… Там хороший микрофон. В этом уж он уверен.       Оньянкопон очухивается в этой тишине первым:       — Позвольте, я Вас провожу.       Когда они удаляются, Аккерман поворачивается к дверям в коридоре, которые спешно закрываются. Река в своем русле. Где-то начинает играть Анка. Наверно, она была свидетелем этой неприятной сцены. Потом Леви поворачивается к Ханджи, а та никак не может вынуть руку из-под руки Бернера, который словно застыл. Только под задумчивым директорским взглядом он спускает руку с собственного плеча. Но тут же к нему наклоняется Ханджи, и, обращаясь к Аккерману, шепчет очень близко:       — У тебя прекрасные сотрудники. Чувствую себя просто дамой из Средневековья…       — Потому что чума и блохи? — Все еще злится Леви, но не на нее, а просто по инерции.              Моблит улыбается и когда улыбка достигает своего апогея, он чувствует чужую холодную кожу щекой. А потом — мягкий теплый поцелуй - касание губами его щеки. Чуть дольше, чем того требовал бы этикет.       — Нет, потому что можно девочкой себя почувствовать. Прости, что мы оторвали тебя от дел…       Леви, перекладывавший планы и подписывавший десяток бумаг, был больше даже рад вырваться из кабинета обратно на волю. Его лицо смягчается: Зое совсем не видит, как заливается краской лицо ее рыцаря.       Обратно возвращается Оньянкопон, но даже издалека видит, что что-то произошло куда более интересное, чем даже вся перепалка.       — Ладно, тебя проводить до раздевалки? — Ехидничает директор, расплываясь с тонкой изящной улыбке.       — Нам ничего за это не будет? — встревоженно подает голос Моблит. Никому совсем не нужно знать, что перепалка в коридоре была его первым разговором за день, оттого и голос как из жестяной банки. Леви пожимает плечами, чуть поворачиваясь к Оньянкопону — он его несколько недолюбливает, но тут такое дело, что расставлять фигурки следует очень аккуратно: — Этот же вроде какой-то там бизнесмен, да вроде как еще общественник.       — Ага. Слишком религиозные бизнесмены вызывают у меня… приступы тошноты. — Усмехается чуть расслабившись. Выдохнул. Тут-то теперь все свои, да? — Да пусть пишет. Сегодня были первые открытые уроки, а он что-то зашлялся и задержался в здании. Попрошу в следующий раз охрану аккуратнее с такими… Идиотами.       Леви отчаянно хочется курить. Просто потому, что не может показать, что он тоже чертовски перенервничал. Он злой, но совсем не конфликтный. Любой конфликт вызывает у него отторжение и желание просто перегрызть кому-то глотку, не больше. Это было бы проще, чем разбираться кто прав, а кто виноват. Тем более такие высокопарные темы. Удивительно, что он вообще нашелся. Нашел что ответить. Нашел как ответить. И нашел на что надавить.       Интересно, как скоро видеозапись дойдет до Эрвина?..       — У тебя есть сигареты? — спрашивает Леви Моблита. Тот хлопает себя по карманам, но только пожимает плечами, от чего Ханджи мявкает ему прямо в ухо — он совсем не подумал, что она все с той же позе стоит, наклонившись — плечом ударил ее по подбородку.       — Ой, простите…       — Что? — Раздается над ухом тихий возмущенный голос. — Как-как ты сказал? Прости-те?!       — Зое, он младше тебя намного.       — Зай, я тебе что, бабулька что ли какая-то? — возмущенное клокотание.       — Давайте я Вас провожу до…       Осечка.       — Давай я… Тебя. Провожу.       Аккерман усмехается и оставляет их разбираться. Но едва поворачивается, как за ним увязывается новый завлит. Он вызывает раздражение в худрука. Он знает, откуда Смит его достал. И новый завлит протягивает ему бело-красную упаковку.       — Предлагаю перекурить.       И Леви не остается ничего, кроме как кивнуть и пойти на задний двор, смежный для училища и театра, построенных как какой-то форт словно бы полукругом по отношению друг к другу. В центре — парковка, которая идет тонкой дорогой под стеклянным мостом на втором и третьем этажах, маленький скверик на пару скамеек и небольшая огороженная зона прямо у дверей с длинной скамейкой под козырьком: в театре и училище обувь требуется сменная, чистая, но курить тоже хочется…       — Леви, я понимаю Ваши чувства по отношению ко мне… — Издалека начинает завлит, как только затягивается впервые. — Но… Я хочу работать.       — Вы получаете деньги и пока что не мешаете мне. Это пока что и есть Ваша работа.       Это совсем не тот тон, с которым он общался с Зое и Бернером. Это тот тон, с которым он общался со скандалистом. Леви не любит разборки, но свою позицию в большинстве вопросов он как минимум знает и может ее преподнести.       — Я могу Вам быть чем-то полезен?       Леви задумывается. Тонкий белый дымок сигареты ползет от его колена сверх, под самый козырек. В сквере пусто. Идет какая-то мелкая изморось. Очень теплый ноябрь. На улице стоит туман, но даже сквозь него у стен театра он видит одно пустующее место. Место директора театра.       — Придумайте нам что-то на вторую часть сезона. На весну.       — Вы не хотите показывать конкурсную работу в общем порядке? — Оньянкопон изумлен. Аккерман не может так много сил туда вкладывать, чтобы потом просто так пустить все на самотек и… Забыть? Не презентовать широкой публике?       — Я хочу ее забыть уже как страшный сон… — Улыбается в туман Леви Аккерман. Это пугает завлита. Он слышал, что Аккерман странный, несколько психованный, злой, но безумно талантливый. А здесь… Такое самоуничижение?       — Боюсь спросить почему.       — Не надо бояться спрашивать. Ответ прост — это сыро, сорвано и… довольно хило слеплено в части состава. Вы же слышали про регламент конкурса?              Оньянкопон кивает.       — Так вот, я чрезвычайно недоволен в принципе тем, что мне приходится делать. Это вынужденная мера, это мера скользкая. Моя труппа находится в состоянии раскола… — И поправляется: — Труппа театра находится в расколе. Мне пришлось их делить. Пришлось добавлять. И часть знает, что тоже пойдут на выход из этой постановки. Слишком много потраченного времени.       — Но они работают с Вами.       — Им интересно. Я — их строчка в резюме. Для кого-то — не более…       Аккерман тушит сигарету о каменную квадратную мусорку. Одну из четырех, которые расставлены по двору.       — Сделайте так, чтобы мы могли что-то сыграть в следующем сезоне. — Просит Аккерман перед тем, как за ним закрывается дверь училища.       Проходя по пустым коридорам, в мгновение он вскидывает руку, на которой бренчит браслет сообщением от Мины Каролины.       «директор на месте»       Но добегая до театра через все здание, он встречает только расстроенную Мину, которая сидит у открытого окна. Без вопросов, Леви дергает ручку двери кабинета.       — Смит?       — У меня неприемный день.       Дверь закрывается на замок и Мина идет наливать себе чай, включая чайник, чтобы он шипел долго и грузно, перебивая голоса в кабинете.       — Леви, мне не до тебя.       Эрвин собирает какие-то документы. Открывает шкафы, ищет. Тумбы.       — Тебе помочь?       — Да. Сделай вид, что ты меня не видел… — раздается голос откуда-то с нижней полки шкафа.       — Да что происходит?       — Леви. — Эрвин выдыхает и вылезает из шкафа. — Я прошу тебя. Ради твоего же блага — уйди.       — У тебя проблемы?       — Нет.       — У театра?       — Нет. Я тебе потом все объясню. — С терпеливостью старика, глядящего на детские шалости — высказывает. И глядя на то, что Леви смотрит на него с какой-то щемящей болью, едва сдерживается, чтобы подойти к нему. Обнять. Поцеловать. Разложить прямо здесь на столе. И… Просто держать в руках. Все переменится очень скоро. И это течение времени Эрвина безумно пугает.       Пугает чужая машина. Пугает должность.       Пугают люди, с которыми ему приходится разговаривать.       Пугают перспективы.       Пугают те шаги, на которые ему придется пойти, чтобы спасти этот цветущий сад.