Правило выжившего: не ищи других. Я нарушил его ради тебя

      Тишина за стенами «Волнореза» была обманчивой. Она не была пустотой. Она была живой, плотной субстанцией, состоящей из скрипа обледеневших ветвей, далёкого карканья воронья и собственного учащенного дыхания, вырывающегося клубами пара. Это был белый шум забвения, и Джефф Морган шагал сквозь него, как сквозь воду.       Он направился на север, углубляясь в земли дальше привычного маршрута, которым обычно следовал. Дело было вовсе не в еле заметном следе оленя, который к тому моменту почти полностью растворился в густом и колючем подлеске, слившись с окружающей растительностью. Двигала им простая, почти примитивная, физиологическая потребность — стремление к уединению и одиночеству.       Ему необходимо было оказаться в месте, где на него не устремлены два десятка внимательных глаз, где от него не ждут непрерывных приказов или молчаливых упрёков, где он мог бы избежать постоянного контроля и ожидания. Где он перестает быть лишь «младшим братом Льюиса», вечно находящимся в тени его славы, и не просто «оруженосцем Моргана», исполняющим чужие приказы. Где он — всего лишь тело, простое смертное тело, упорно движущееся сквозь пронизывающий холод, ощущающее на себе дыхание ледяного ветра.       Мир вокруг был вычерчен лишь двумя основными цветами, создавая монотонную и однообразную картину: грязно-белым, цветом заснеженных просторов, и холодным серым, цветом зимней печали. Снег, покрытый жесткой и хрупкой коркой наста, блестел под тусклым светом, и голые, мёртвые стволы деревьев, лишенные листвы, тянулись вверх, словно костлявые пальцы.       Ветер, хоть и слабый по своей силе, но пронизывающий до костей, гудел в ушах монотонным и непрекращающимся гудением, словно заунывная песня, вымывая из головы все лишние мысли и тревоги, оставляя лишь самые базовые животные инстинкты:       Иди вперёд, внимательно смотри по сторонам, чутко слушай каждый шорох, чтобы выжить в этом суровом краю.       Холод преследовал его уже несколько долгих часов, неуклонно подтачивая его защиту от стихии. Сначала он робко касался поверхности, но теперь уже настойчиво пробивался сквозь плотные слои добротной шерсти и прорезиненной ткани, словно ища уязвимость. Просачиваясь всё глубже, он приникал непосредственно к коже, обдавая её ледяными прикосновениями, словно ледяные пальцы тянулись к теплу. Пальцы, облаченные в толстые перчатки, начинали коченеть, теряя чувствительность, их сведенные судорогой мышцы продолжали крепко сжимать шершавый приклад старой винтовки. Каждый размеренный шаг отдавался мучительной, ноющей болью в старых, давно забытых травмах, напоминая о прошлом. Боль пронзала колено, когда-то поврежденное при неудачном падении с шаткой баррикады около года назад, и отзывалась тупой болью в плече, вывихнутом в ожесточенной, давней схватке с врагом.       Он не выискивал угроз, не сканировал горизонт в поисках опасности. Он давно стал органичной частью этого безжизненного, скованного морозом пейзажа, слился с ним, став таким же холодным, отстраненным и немым свидетелем происходящего. Его взгляд, когда-то натренированный выхватывать малейшее подозрительное движение в окружающем мире, сейчас безучастно скользил по бескрайним заснеженным полянам и сонным опушкам леса, не задерживаясь ни на чём. В нём не было ни интереса, ни тревоги. Монотонное однообразие окружающего мира стало своеобразной формой пытки, медленной и изматывающей, но пытки настолько привычной, что она почти переросла в своеобразный, извращенный комфорт.       Впереди, словно призрак былого благополучия, виднелся мотель «Санрайз», одиноко возвышавшийся у края разбитой асфальтовой дороги. Когда-то его вывеска, вероятно, ярко алевшая на солнце, теперь представляла собой жалкое зрелище, обезображенное потоками ржавчины, словно кровавые слёзы стекавшими по её поверхности.       Окна, лишенные стекол, зияли темными, бездонными провалами, напоминая пустые глазницы. Из некоторых оконных проемов свисали длинные, острые сосульки, похожие на зловещие стеклянные клыки, готовые вонзиться в любого, кто приблизится слишком близко. Было очевидно, что это место давно обшарили вдоль и поперёк, здесь не осталось ничего, представляющего хоть какую-то ценность. Всё, что могло быть украдено, уже давно исчезло.       И все жё, несмотря на это удручающее зрелище, Джефф, словно повинуясь какой-то неведомой силе, принял решение свернуть к мотелю. Он направил машину к покосившемуся зданию, словно его там что-то манило.       Он не искал добычи. Он искал укрытия. Не от непогоды, а от самого себя, от того груза, что он тащил на своих плечах обратно в лагерь.       Дверь в номер «107» являла собой печальное зрелище. Она едва держалась на одной-единственной петле, жалобно скрипя и грозя вот-вот обвалиться. Он, не церемонясь, надавил на неё плечом. Дерево поддалось с отвратительным визгом, дверь сдвинулась в сторону, обнажая тёмный проем, осыпая его плечи и куртку мелкими кристалликами снега, осевшими на дверном косяке. Внутри номера царила удушливая атмосфера. В нос сразу ударил тяжёлый запах плесени, смешанный с едким зловонием мочи и приторным духом смерти. Но это был не свежий, острый запах разложения, а въевшийся в поры запах многолетней гнили, намертво вмерзший в обшарпанные стены и прогнившие, истлевшие ковры.       Он шагнул внутрь, осторожно, стараясь не задеть ничего лишнего. Ствол винтовки медленно описывал дугу, ощупывая темноту, разгоняя сгустившиеся тени по углам. Комната оказалась пуста. Ни души. Лишь на полу, прямо посередине, валялся скелет. Обрывки истлевшей одежды, когда-то скрывавшие кости, теперь лишь намекали на то, что здесь когда-то был человек.       Кости, казалось, намертво припаялись к старому линолеуму тёмным, зловещим пятном, словно пропитав его своей сущностью. Джефф брезгливо обошел останки, не испытывая абсолютно ничего, кроме лёгкого, едва уловимого раздражения. Ещё одна грязная работа, которую рано или поздно придется переложить на чьи-то чужие плечи. Когда-нибудь потом.       Он осторожно снял с плеч тяжёлый рюкзак, чувствуя, как облегчение разливается по затёкшей спине. Прислонил винтовку к шершавой стене, стараясь не производить лишнего шума. Потом медленно опустился на широкий подоконник, избегая даже мимолетного взгляда в сторону останков, которые тёмным пятном маячили в углу. Снаружи доносился всё тот же монотонный белый шум, привычный аккомпанемент его последних дней — завывание ветра, скрип старых деревьев, их ветви бились о покосившиеся рамы. Но здесь, внутри полуразрушенного дома, этот шум был приглушен, словно обернут толстым слоем ваты. Здесь царила своя, особенная тишина. Густая, как туман, пыльная от осевшей вековой грязи, горькая на вкус, словно застарелая полынь.       Он бережно достал из внутреннего кармана куртки крошечный, потрепанный блокнотик — скорее не дневник в привычном понимании, а просто случайно вырванный клочок бумаги, куда он иногда, короткими штрихами, зарисовывал обрывочные карты местности, запоминая ориентиры. Открыв блокнот на чистой странице, он провел несколько резких, нервных линий, совершенно бессмысленных и хаотичных. Рука предательски дрожала от пронизывающего холода, который, казалось, пробирался в самое нутро.       Он плотно закрыл глаза, отчаянно пытаясь заглушить усиливающийся внутренний гул — навязчивый голос Льюиса, вечные споры у обвалившейся стены, предсмертный хрип бабы Нины, требовательный и осуждающий взгляд часового, словно преследовавший его даже во сне. Здесь, в этой ледяной гробнице, вдали от всего мира, всего этого наконец-то не было. Осталась только всепоглощающая, равнодушная пустота. Она пугала своей необъятностью, своим безразличием, она была ужасна, но в своём ужасе — чиста от лжи, от страха, от боли.       Он просидел, оцепенев, не в силах пошевелиться, потеряв счёт времени. Могло пройти всего пять коротких минут, а могло и целых полчаса, растворившихся в тягучей тишине этого заброшенного места. Холод проникал в самое нутро, и дрожь, сначала едва заметная, постепенно усиливалась, пока не переросла в неконтролируемые судороги, сотрясающие всё тело. Момент уединения, так отчаянно необходимого ему, подошел к концу. Лагерь, его товарищи, его долг перед ними, его брат, чья судьба висела на волоске — всё это ждало его там, за непроницаемой пеленой бушующего снега.       С огромным усилием он поднялся на ноги, чувствуя, как ноют замерзшие мышцы. Снова взвалил на плечи тяжёлый рюкзак, ощущая его давящую тяжесть, и перекинул через плечо винтовку, ставшую продолжением его руки. Прежде чем покинуть это мрачное убежище, он бросил последний, долгий взгляд на пожелтевший скелет, одиноко лежащий в дальнем углу комнаты.       — Повезло тебе, старик, — хрипло пробормотал он одними пересохшими губами, с трудом разлепляя их, и, пошатываясь, вышел обратно в леденящую стужу.       Белый шум ветра и снега, казалось, с новой силой обрушился на него, мгновенно поглотив все остальные звуки. Но теперь, в глубине души, он нёс в себе крошечную, хрупкую частицу той безмятежной тишины, что царила в заброшенном мотеле. Ему хватит её совсем ненадолго, лишь чтобы немного приглушить боль и отчаяние. До следующего раза, когда он снова сможет вырваться из этой бесконечной круговерти.