Обстоятельства непреодолимой силы

      Работу в детской онкологии выдерживают не все. Заведующие такими отделениями, как правило, цепляются за каждого специалиста, что попадает к ним в руки, потому что многие просто сбегают. Отказываются быть врачами именно здесь. Отказываются ежедневно мириться с видом истощённых детских тел, с усталостью в глазах, что просто обязаны быть озорными, с колоссальной силой воли малышей, храбро вступающих в заведомо неравный бой.       Это было тяжело. Всегда тяжело. После нескольких лет медицинской практики, после литров украдкой пролитых в больничных туалетах слёз. После уговоров, терапии, антидепрессантов — каждый чёртов раз тяжело. Хотелось курить и лечь на ледяной стол вместо каждого из них. Вместо каждого из этих несчастных, отмеченных проклятой болезнью детей, чьи огоньки угасли и забрали с собой из этого мира частичку света и тепла. Их огромные оленьи глаза отпечатывались с внутренней стороны век, глядели на неё перед сном, глядели каждую минуту каждого дня, пока боль не отступала, пока не тонула в ежедневной рутине, в листах уже другой толстой, увесистой карты.       По ночам, опустошённая, она без сил утыкалась в подушку и лежала так, не способная ни шевелиться, ни думать, пока не забывалась беспокойным сном. Как же противно было идти на работу следующим утром! Ни Обито, ни, тем более, Какаши никогда не видели её такой. Она отказывалась от встреч по СМС, не брала трубку. Старалась, чтобы никто из них не услышал, как дрожит её голос. Ей не помогли бы ни их сочувствие, ни поддержка. В этой вынужденной изоляции Рин нужно было убедить себя, что она не виновата в том, что жива. Что не должна умирать вместо кого-то.       Сегодняшняя девочка уходила два года. Два бесконечных, безнадёжных года — треть своей жизни — она провела в безликих палатах, на белых простынях, истыканная иголками, искромсанная скальпелями, напичканная химическими составами, словно склянка в лаборатории. На каждую терапию она приносила с собой любимого плюшевого кролика. В больничном крыле запрещены мягкие игрушки. Небезосновательно, надо сказать. Но никто не смел отказать малышке, когда она, выгибаясь от боли, сжимала своего ушастика маленькими ладошками.       Рин плескала и плескала себе в лицо пригоршни ледяной воды, смывая остатки потёкшей туши. Снова и снова, пока не онемели руки. Сиротливый кролик сидел на краю раковины, безучастно глядя в пустоту своими стеклянными глазами. Этот потрёпанный, испачканный кровью и рвотой пушистик был единственным тёплым воспоминанием о той, кто уже никогда не улыбнётся, не пожелает спокойной ночи и не пообещает хорошо кушать. И Рин отчаянно искала мужество, чтобы выйти в коридор и вложить его в руки разбитых, измученных родителей.       Утром после знакомства с Годжо, по пути в госпиталь, она уже знала, чем, скорее всего, закончится день. К этому невозможно было подготовиться, но, тем не менее, и неожиданности здесь не было ни для кого. Неожиданностью для неё стало то, что в поздний час за дверями госпиталя её ждал Обито. Он прохаживался из стороны в сторону по кирпичной тропинке, слегка покачиваясь и перескакивая с одной ноги на другую. Замёрзшие руки были спрятаны в карманы серого пальто, а непокрытая голова промокла так, что отросшая чёлка прилипла ко лбу. На зелёных, только-только пробивающихся листьях крохотные дождинки сбивались в крупные капли и скатывались вниз, падая на раскрытые зонты, разбиваясь о пушок свежей травы. В сумерках затянутое пеленой небо казалось тяжёлым, грузным и опускалось всё ниже и ниже, будто стремясь улечься на землю, подмяв под себя горящие огнями городские небоскрёбы и пёстрые перекрёстки.       — Ты должна со мной выпить.       Обито потёр ладонями друг о друга, то ли в попытке согреться, то ли в довольном предвкушении. Его лицо сияло, радостным пятном выделяясь на фоне мрачного пейзажа.       — Обито, пожалуйста, только не сегодня. — Хрипло, тускло. Даже если бы Рин постаралась, то не смогла бы придать своему голосу и нотки жизнелюбия.       — Пожалуйста, Рин-тян, пойдём! У меня такая новость, ты не представляешь!       Он складывал руки, тараторил что-то без умолку и тянул её за рукав, как, бывает, мальчишки тянут своих уставших мам в магазин, где в витрине заманчиво сверкает «только одна», «ну, пожалуйста, мам, она мне так нужна», «у всех в классе уже есть, а у меня нет» игрушка. Он что-то говорил про повышение, захлёбывался, с гордостью заявляя, что, наконец-то, его заметили, наконец-то, дали зелёный свет. Он был так искренен в своём азартном счастье, что не обращал внимания на прохожих, недовольно поглядывавших на расшумевшегося молодого человека. «Ох, и невоспитанный, а вроде бы так прилично одет!» — наверняка, думали они, хмурясь и стараясь побыстрее пройти мимо этого горящего, словно лампочка во тьме, юнца. Рин искренне удивилась, когда слабая улыбка тронула опущенные уголки её губ. Какое-то приятное тепло разливалось внутри всегда, когда Обито вот так упоённо шумел о своём желании занять высокий пост. Заветная мечта стать кем-то, кто изменит жизнь людей к лучшему, тем, кого любят и уважают, кто никогда не подведёт… Что-то наивное и романтическое было в ней, и он нёс её, эту мечту, в своем сердце через года, не бросая попыток, не опуская рук, поднимая большие пальцы вверх и смеясь в лицо злым неудачам.       Девушка протянула руку, потрепав друга по голове, убрала с его лица намокшие пряди и выдохнула, обхватив его плечо обеими руками:       — Идём.       В баре толпился народ, шумный, веселящийся, безучастный. Запах жаренного мяса, разлитого перед стойкой пива и дыма дешёвых сигарет пронизывал насквозь, а от жара и толкотни мутило. Захотелось сбежать, спрятаться, засесть в душе на час, обливаясь обжигающими струями, чтобы не чувствовать, как по щекам течёт горячая солёная влага. Но Обито… Несмотря на боль, Рин была от всей души рада за него и не могла оставить одного в такой важный день. Кроме того, за бесконечным, восторженным потоком планов на новую должность Обито совершенно неумело прятал какую-то нервозность. Он то барабанил пальцами по стойке, отбивая какой-то рваный ритм, то сжимал руку в кулак, словно стараясь унять беспокойство. Рин отставила одну пустую бутылку и приложилась ко второй, чувствуя, что когтистая лапа, мертвой хваткой сдавившая горло, пьянеет и расслабляется. Теперь здесь явно было лучше, чем дома. Лучше, чем в одиночестве, заполненном беспокойными мыслями. Лучше, чем в ноющей пустоте, от которой не помогал ни горячий душ, ни работающий на полную громкость телевизор, ни забитый любимой едой холодильник.       — Что-то случилось? — Всё же спросила Рин, не дожидаясь, что он сам начнёт говорить.       — Что? Нет, с чего ты взяла? — его было еле слышно в общей какофонии звуков.       Обито поднял глаза, лёгкий сиреневый оттенок которых, изредка появлявшийся при тусклом свете ламп, до сих пор был для неё загадкой, подвинул съехавшие с переносицы очки. Поёрзал на высоком стуле, поправил салфетку. Отхлебнул своё пиво и снова застучал по дереву, отбивая какой-то импульсивный ритм. Симптомы налицо, ей даже не нужно было спрашивать.       — Снова поцапались? Не закатывай глаза. Когда же вы уже успокоитесь? Вам по двадцать пять, а ведёте себя, словно мальчишки. Что на этот раз?       — Ничего. Правда, не бери в голову, мы всё решим сами. Я просто…       — Знаю я, как вы всё решите! Не заставляй меня идти к нему, говори, как есть. — Обито насупился, как всегда недовольный тем, что Рин так легко могла определить, если они с Какаши повздорили. С детства она разнимала их стычки, мирила и напоминала обоим, что они друзья. Он частенько отводил с ней душу, Какаши — никогда. Но всегда оба прислушивались к ней, словно к голосу разума. Разума, который, по-видимому, отключался у обоих, стоило им в чём-то не сойтись мнениями. — Не молчи, Обито-кун, сегодня у меня нет сил вытягивать из тебя клещами слова.       Взрыв крошечной водородной бомбы в глазах — и Обито понесло.       — Всё этот Годжо! Он меня бесит! Выделывается, треплется, рот не закрывается ни на минуту! Ну, что за... Кому нужны эти бесконечные рассуждения обо всякой херне? Несёт дичь, а мы ему подыгрывай? Нашел идиотов. Столько дебильных рассуждений я ещё ни от кого не слышал. А Какаши? Молчун хренов! Не может он что ли поставить его на место?! Выгнал бы — и с концами, он же ведь тоже не в восторге от этого всего! Но нет, у этого придурка кишка тонка, будет терпеть до последнего!       — Сам ты… придурок. — Рин, не привыкшая обзываться вот так, в лицо, запнулась, недовольно поджав губы.       — Почему это? — Пойманный врасплох, Обито выглядел обиженным ребенком.       — Потому что несёшь чушь. Ты сам смог бы выгнать на улицу родного человека? — Она едва ли пальцем его в лоб не тыкала, вбивая прописные истины. Но Обито продолжал хмурится.       — Кого это? Этого нахального павлина, который ведет себя так, словно никто ему не указ? — Он все еще злился и не понимал, почему Рин не хочет его услышать.       — Даже если и так. Пускай он сто раз не соответствует нашим ожиданиям! Разве это повод вести себя по-свински?       Веки за жёлтыми стёклами зажмурились, и молодой человек протяжно выдохнул, потирая пульсирующие виски.       — Просто у меня плохое предчувствие… И, к тому же, я не дурак, видел, как ты на него смотрела!       Рин как раз сделала большой глоток и, чуть не захлебнувшись, сердито уставилась на него в ожидании продолжения:       — Вот, оказывается, в чём дело. И как же, позволь спросить, я смотрела?!       Её возмущённый тон заставил Обито осечься. К щекам моментально прилила кровь, ноздри расширились, втягивая воздух, но — была не была — он всё-таки сказал:       — Так, как будто он был один в комнате.       Рин на секунду опустила ресницы. На мгновение ей вспомнилось нагловатое, обаятельное лицо и откровенные намёки. Но картинка быстро сменилась, и теперь на неё глядела девочка. У неё тоже были ярко-голубые глаза. До сегодняшнего дня.       — Прости, Обито, я сегодня сама не своя. Давай отложим этот разговор? — В носу защипало, и Рин запрокинула голову, жадно глотая горечь напитка.       Обито спустился со стула, забрал её пиво и поставил на стойку. И укрыл своими объятиями, словно мягким, теплым пледом. Отчего-то он уже не злился и не ворчал. Он, наконец, заметил её и понял, что в эту минуту ей нужен друг больше, чем ему самому. По тому, как дрогнул её голос. По тому, как быстро она напивалась, словно глуша что-то внутри себя, хотя никаких видимых причин для этого не было. По тому, как она сутулилась, словно стремясь свернуться клубком прямо здесь, у барной стойки. Он просто решил, что может укрыть эту маленькую, хрупкую (так хотелось сказать «свою») девочку от всех неприятностей мира.       В тот же момент время остановилось. Рин сначала почувствовала, что все вокруг на секунду замерли, а потом увидела из-за скрывающего её плеча, как в отворившейся двери показались, будто в замедленной съёмке, двое молодых мужчин. Они вошли в бар, словно в рекламе, откидывая волосы со лба и над чем-то расслабленно смеясь. Их опущенные плечи, размашистые движения рук, чуть выставленная вперёд линия таза — динамика их тел демонстрировала уверенность и непринуждённость. Они не спеша шли по танцполу сквозь расступающуюся толпу, а Рин наблюдала, закусив губу и не дыша, и даже не думая о том, как они с Обито выглядели со стороны.       Этот бар, крохотный, но вечно переполненный ошалевшими после смены работягами, прибился к дороге как раз неподалёку от спального района, где в каких-то минутах ходьбы жили все трое друзей. Именно он посещался чаще всего, особенно когда пронизывающий ветер и мелкая морось не располагали к долгим прогулкам, как сегодня. Так что подобная случайная встреча в этом потрёпанном месте была неминуема.       Годжо заметил их сразу, как только переступил порог. Зацепился взглядом за Рин и пошёл к ней, всё шире улыбаясь и поглядывая на Какаши. Интересно, как отреагирует братец на эти нежные объятия? Он удовлетворённо кивнул сам себе, когда тот на мгновение приостановился, увидев обнимающихся друзей, а Рин сильнее, чем следовало, оттолкнула от себя Обито и стушевалась.       — Рин-са-ан! — протянул Сатору. Он возвышался над остальными посетителями, изображая крайнюю радость и размахивая конечностями в знак приветствия.       Ожидаемо, Годжо быстро освоился и стал «королём» бара уже спустя каких-то двадцать минут. За это время он успел убедить небольшую компанию уступить им четверым столик, пофлиртовать с тремя девицами и обогатить заведение, крикнув бармену: «Всем пиво!»       Всё внимание сосредоточилось на нём, даже друзья почти перестали замечать Рин, и теперь она могла расслабиться и слиться с обстановкой. Неизвестно, сколько времени прошло с того момента, как Сатору появился здесь, но он словно был послан, чтобы помочь ей вынести этот вечер. В груди засвербило желание покурить, лёгкие кошками стали царапаться изнутри, требуя дозу. А, может, это были не лёгкие вовсе? Что-то липкое, противное, разъедающее, как кислота. Рин выскользнула из бара на улицу. Холодный дождь разошёлся и теперь вовсю барабанил по стёклам, крышам и козырькам. Неистово прыгал по лужам, поднимая пузыри. По привычке она захватила зубами сигарету прямо из пачки и стала хлопать себя по карманам джинсов в поисках зажигалки.       «Да что б тебя!»       С тоской обернулась, заглядывая в забрызганное окно бара, ища взглядом свой столик.       «Ну, естественно».       Такое простое действие: пойти и взять зажигалку из кармана пальто, спокойно висящего на спинке в спешке отодвинутого стула. Но обида, что накатила вдруг приливной волной, захватила её, и в каком-то бешеном, истерическом порыве Рин запищала. Лицо бесконтрольно сморщилось, из глаз брызнули фонтаны слёз. Весёлый танец дождя на глубокой луже показался издёвкой. Сигарета упала из скривившегося рта на асфальт, намокла, распухла. Рин согнулась в судороге и заскрипела, как ржавое колесо, по-детски утирая сопли рукой. Уже не видела ничего, что происходило вокруг. Автомобили мчались мимо неё, расплёскивая по тротуару грязь, люди спешили провести последние вечерние часы дома, рядом с родными, а где была она? Где был её дом? Где её ждали? Рин шумно выдыхала, пыталась справиться с приступом жалости к себе — и снова поддавалась накатывающей волне. Глаза щипало от соли.       Звякнул колокольчик, и кто-то вышел из душного помещения, выпуская согретый дыханием воздух рассеиваться под моргающей вывеской. На спину легла ладонь. Притянула её, мягко легла на макушку. Рин почувствовала знакомый запах трав и хвои. Запах, который дурманил и успокаивал её одновременно. Заставлял чувствовать себя дома. Так пахло только от него, только от Какаши: густо, уютно, убаюкивающе. Она зарыдала ему в грудь, на минуту решив, что вот сейчас что-то изменится в жизни. Минуту она прижималась к своему раю, взлетая и расправляя лопатки. Плач затих сам собой. Дрожь в теле прекратилась, и Рин обмякла. И когда она смахнула влагу, застилавшую глаза, и подняла голову — то упала настолько же больно, насколько высоко поднялась её преждевременная надежда.       — Ты.

***

      — Ты.       Выдохнула. А вдохнуть не получилось. Кое-как заглотила кислород сдавленным горлом, закашлялась. Какая насмешка.       Сатору. Он уже отошёл на безопасное расстояние. В вытянутой руке загорелся маленький огонёк:       — Прикурить?       Рин достала новую сигарету и протянула ему пачку, но получила отказ. Потянулась к пламени, втянула его в закрученную, набитую дрянью бумажку. Едкий дым заполнил лёгкие и голова окончательно поплыла. В желудке не было почти ничего, кроме алкоголя, от которого и так вело, а, закурив, Рин устроила себе аттракцион головокружения и тошноты. Будто специально наказывая тело вслед за душой. Пепел разлетался ошмётками, кружился и тонул в лужах. Бросив окурок под ноги, она потянулась ещё за одной, но Сатору схватил её за руку:       — Не надо. Иначе будет совсем плохо.       Из глаз снова брызнуло. Как же так? Кто он? Кто этот человек, что так внезапно появился и за пару минут проявил к ней сочувствия больше, чем её настоящие, близкие, любимые друзья?.. Конечно же, она лукавила. Они заботились и оберегали свою Рин. Но сейчас разве они стояли рядом с ней под дождём? Разве это рука Обито не дала ей закурить опять и довести себя до приступа рвоты? Разве это Какаши завёл её глубже под козырёк, чтобы обувь не обливало из-под колёс проезжающих мимо машин? Где они оба были сейчас? Где была их забота? Любовь? Где была их любовь, спрашивается? Когда сердце разрывалось на части, не в силах вынести череду горьких, тёмных дней. Чёрную полосу, застеленную белыми, остывшими простынями.       — Черт, я не… Ты не подумай только. Я не плачу просто так при каждом удобном случае. И прости, если испачкала тебе…       — Что-то случилось? — Он мог бы принять извинения и замять тему, но он спросил так, словно ему было не все равно. И Рин растерялась.       — Да нет. Это все по работе. Обычные дела, не бери в голову.       — Какаши говорил, ты детский доктор. От чего лечишь? — И снова он показывал это, снова заставлял Рин поверить, что действительно интересуется её проблемами. В его глазах не плескалось озорство, не пряталась насмешка. Они были такие спокойные и открытые, что Рин вдруг прорвало.       — От рака. У нас в отделении есть парнишка с глиобластомой. Родители не успевают собрать деньги. Через пару-тройку недель возможности продлить жизнь хоть на пару лет уже не будет. Знаешь, Сатору, я смотрю на него, и уже вижу, что его ждёт. А ему семнадцать лет… — Рин запнулась, сглотнула комок. Выворачиваться наизнанку проще, когда не смотришь в глаза. — Я думала, что смогу. Иногда даже, и правда, получается. Помню всех своих детей. Их объятия такие крепкие. Самые крепкие.       Она замолчала, уставившись на отблеск вывески, скакавший вместе с задорными каплями. Ждала ответа, но уже знала, что не получит его. Когда она обернулась, Сатору рядом уже не было.       Нужно было вернутся. Согреть промокшие ноги. На стуле её ждала зажигалка, а на столе — большая порция ароматных, только что приготовленных креветок. Годжо увлечённо рассказывал какую-то историю и заразительно смеялся. Горячая еда и крупица проявленной доброты постепенно затягивали её в реальность. Понемногу приходя в себя, Рин включалась в разговор, улыбалась безобидным шуткам, которые он отпускал, и на короткое мгновение ей даже показалось, что в такие печальные дни неплохо иметь рядом столь непринуждённого человека. Жалея, он тушил пожар в её душе, тушил своим терпением и участием.       Всё то время, что Сатору развлекал единственную девушку в их компании, Обито бросал на своего друга угрюмые взгляды из-под насупленный бровей, а тот упрямо не желал их замечать, изредка посмеиваясь над прозвучавшими остротами. Он изучал своего двойника, стараясь не быть пойманным, и изучал реакции Рин. Сколько он помнил своих друзей — а дружили они с глубокого детства — Обито не ровно дышал в её сторону. Однажды Какаши, собираясь подшутить, влез в окно его комнаты и застал целующим их общую фотографию, на которой предусмотрительно была отогнута сторона с «третьим лишним». Будучи горячими подростками, они частенько сталкивались лбами и могли не разговаривать неделями, пока Рин не приходила под белым флагом и не мирила их, словно пятилетних детей. Одноклассникам, учителям, родителям — окружающим казалось, что их стычки — это результат юношеского максимализма, помноженного на разность во взглядах и воспитании. Но, оглядываясь назад, Какаши понимал, что истинной причиной всегда была и оставалась до сих пор только Рин. Её широко распахнутые карие глаза глядели с неподдельным интересом, а тонкие, изящные руки оберегали и убаюкивали. Ему представлялось, что ей, должно быть, было щекотно от волос, касавшихся вытянутой шеи, а эти её фиолетовые отметины на щеках придавали лицу какой-то особенный вид, будто она пришла из иного мира. Обито был намного, намного честнее него. Потому что никогда не боялся своего сердца.

***

      — Так, значит, у вас тут любовный треугольник?       Прилично захмелевшая Рин уронила потяжелевшую голову на руку, заняв добрую половину стола. От выпитого в голове не осталось почти никаких мыслей, она витала в приятной пустоте и собирала в кучу крошки. Обито раскачивался на стуле между ней и Сатору, мечтательно разглядывая свисающие с потолка лампочки-груши и вспоминая старую детскую загадку-путаницу. Счастливый день продолжался счастливым вечером в кругу друзей, и казалось, сегодня ничто не могло бы испортить ему настроение. Ну, и что, что здесь этот белобрысый. Ну, и что, что пришлось слушать его дурацкие, неправдоподобные истории. Да, и плевать! Зато Рин улыбалась, и он рисовал себе, как однажды протянет руку и дотронется до милой щёчки с пятнышком, а она смущённо опустит ресницы и засмеётся. Происходящее вокруг мало беспокоило Обито, и он совершенно не обращал внимания на Годжо, пока тот снова не раскрыл рот.       Рин, изрядно набравшись, в этот момент откровенно пялилась на спину Какаши. Тот расплачивался за очередную порцию выпивки, а она думала о том, как жаль, что полицейскую форму нельзя позорить в увеселительных заведениях. Ей сейчас так кстати бы пришлось полюбоваться на то, как натягивается голубая ткань рубашки на широких плечах, выглядывающих из-под плотного жилета, да на педантично накрахмаленный воротничок, за которым вечно прячутся эти хитрые ключицы. А уж если скользнуть взглядом вниз!.. Ох, мамочки, она уже и не помнила, когда последний раз так бесстыдно мечтала ухватить этого мужчину за его сочный… Стоп. Кто-то что-то сказал?       — Что, прости?       Смысл слов медленно стремился к ней. Рин выпрямилась и захлопала ресницами, всё ещё представляя звучный шлепок ладони, встречающейся с задним карманом форменных брюк, и с трудом пытаясь сфокусироваться на Годжо. Он откровенно посмеивался над её очевидными мыслями. Обито шумно приземлился вместе со стулом, и Рин, бросив на него взгляд, увидела, как ползут вверх широкие смоляные брови.       — Я спросил, дорогая, — повторил он, нисколько не смущаясь своей бестактности, — спишь ли ты с кем-то из них или только мечтаешь?       Сатору поводил указательным пальцем из стороны в сторону, показывая то на Обито, то на Какаши. Его дурашливое лицо выражало искренний интерес: он смотрел во все глаза, брови сложились домиком, губы раскрылись в вопросительном «Ха?». Откровенная прямолинейность и провокационная непристойность его слов за каких-то пару секунд пробили броню замутнённого алкоголем сознания. Рин испуганно взвизгнула, когда соседний стул со скрипом отъехал, а Обито навис над Годжо, готовясь ударить. Сатору, который до этого момента выглядел самым расслабленным человеком в баре, весь подобрался и помрачнел. И без особого труда заломил занесённую руку, припечатав драчуна к столу.       — Даже не думай, что сможешь меня тронуть, слабак, — прошипел он, склонившись к самому его уху и надавив сильнее. Обито сжал зубы и зарычал.       Рин дёрнулась взглядом туда, где стоял Какаши. Он, бросив бутылки на стойке, рванулся к их столику.       — Эй, эй! Что здесь происходит?       — Какаши, сделай что-нибудь! — пискнула Рин.       — Да, всё нормально, правда, — Годжо ослабил хватку, снова приняв беззаботный вид.       Обито зло шмыгнул носом и вывернулся и опять попытался подобраться к нему, но Какаши оттеснил его.       — Да, прекратите вы, наконец! — Он посмотрел в сторону надвигающегося охранника и поднял вверх ладони в жесте «у нас всё в порядке, конфликт улажен». Тот недобро погрозил пальцем и вернулся в свой тёмный угол. — Объяснит мне кто-нибудь, что случилось?       — Этот ублюдок…       — Обито! — Рин перебила друга, не дав ему договорить. Может, если она что-нибудь придумает прямо сейчас, то всё обойдётся?..       Но Сатору опередил её:       — Я всего лишь спросил, какие у вас тут отношения, вот и всё, братишка. Мне показалось странным, что вы с Рин не встречаетесь.       — Нет, ты спросил не об этом, гадкий слизняк! — выкрикнул Обито из-за спины Какаши.       Невинной физиономии Сатору могли бы позавидовать все монашки мира, если бы только он замолчал.       — Ну же, хоть кто-то из вас ведь уже переспал с ней?       — Всё, с меня хватит! — Обито психанул, пнул ногой стол и схватил своё пальто. — Рин, идём. Пошёл нахрен этот упырь, сколько можно это терпеть! — Он обернулся, ожидая, что подруга последует за ним, но увидел лишь, как она в ступоре опустилась на свой стул и, похоже, не собиралась никуда уходить. — Ты идёшь? — Он ждал. А Рин сходила с ума, застигнутая врасплох. Она порывалась сбежать вместе с Обито, укрыться от назойливого взгляда, от этих обнажающих вопросов. Но в то же время ей отчаянно хотелось услышать, что ответит Какаши. Она не решалась издать ни звука, не могла шевельнуться. Лишь виновато посмотрела на своё отражение в жёлтых очках, из-за которых вырывалось пламя непонимания, разочарования. — Ясно. Всё ясно. Чёрт, какое же ты дерьмо, Годжо. А ты… — он изобразил плевок в сторону лучшего друга, не понимая, почему он позволяет такое говорить о Рин. — Ну, и хрен с вами. Хрен с вами со всеми!       Рин сглотнула и покосилась на Какаши. Он ничем не выдавал своего напряжения, лишь желваки заиграли под маской. Пока Обито взрывался вулканом, он молча буравил взглядом пол под ногами. И когда друг исчез за дверью, уязвлённый тем, что не смог одолеть Сатору, тем, что Какаши задвинул его, тем, что Рин осталась… Рин осталась… Почему она осталась? Почему не бросила чем-нибудь в Сатору и не ушла, подобно Обито? Почему сидела здесь, будто ждала чего-то?       Она не решалась прямо взглянуть на него. Не поднимала глаз на Сатору. Окаменела и ждала, что кто-то прервёт это затянувшееся молчание. Подошёл официант и молча привёл в порядок их столик. Вытер крошки, забрал опрокинутую посуду и палочки, поставил на место отброшенный в гневе стул. Сатору наблюдал за всей этой сценой, словно зритель в кинотеатре, ему не хватало только большого картонного стакана с попкорном.       — Боже, что за истеричка этот ваш Учиха, — он сел за стол и отпил из своей бутылки. — Ладно вам, ребята, бросьте. Что я такого сказал?       Его реплики слились с негромкой музыкой, не встретив ответа.       — У вас такие кислые мины. Поправьте меня, если я ошибаюсь. Этот вот, который психует, как девчонка, — Сатору пространно ткнул пальцем на дверь, — влюблён в Рин. Да, Рин? — Он поднял брови в ожидании подтверждения своих слов, но реакции не последовало. — Наверное, втайне теребит твою фотку перед сном каждый вечер. Так. И Какаши, как пить дать, сохнет по тебе.       Если бы взглядом можно было убивать, то от Годжо не осталось бы уже и горстки пепла. Какаши держался из последних сил. Ещё одно неосторожное слово — и он бы вспыхнул похлеще Обито. Рин снова настороженно взглянула на него, пытаясь в эти две секунды, на которые она решилась поднять глаза, понять, что он чувствует. Почему он молчит? Почему не реагирует? Обито моментально взбесился, полез в драку, а он? Может, ему всё равно?       — Не надо, пожалуйста, — тихо попросила Рин.       — Да, я же только помочь хочу! Слушайте, вы бы только видели себя со стороны! Неужели вы так всю жизнь прожили? Что, правда?       — Ну, всё, довольно. — Какаши угрожающе захрипел. Терпение почти лопнуло. — Рин, я тебя провожу.       Он подошёл к ней, чтобы предложить пальто. На ватных ногах Рин шла мимо других столиков. Казалось, что все глазеют, перешёптываются. А что, если они всё слышали? Все те нелепые, колкие, такие правдивые слова, что выплёвывал Сатору. Он остался сидеть в одиночестве, как ни в чём не бывало потягивая уже тёплое пиво. Уходя, она заметила какое-то выражение на его лице. Оно мерцало, словно блики на взволнованной ветром воде.       Выйдя на улицу, Рин поёжилась. От промокших джинсов ногам было холодно, пальто совсем не согревало трясущееся тело. Её передёргивало, и, пытаясь справиться с дрожью, она обхватила себя руками.       — Не бери в голову, — Какаши прозвучал неубедительно и коряво.       До высотки, в которой Рин выбрала себе квартиру, было рукой подать. Но дорога показалась ей такой длинной, будто они пересекали пустыню, следуя за караваном. Глухое молчание. Никто не решался нарушить его. Рин всё ждала, что вот сейчас он повернётся, возьмёт её лицо в свои ладони и скажет что-нибудь тёплое, что-то, что затмит все неприятности. А, может быть, он обнимет её, согревая и даря надежду. И ей станет всё понятно без слов. Ведь слова не нужны, когда двое людей… Но почему же он ничего не предпринял? Может, ему и вовсе не хочется утешать её?       «Тогда понятно, почему Сатору до сих пор спокойно сидит в баре, а не валяется где-нибудь в переулке со сломанной челюстью. Ну, и дура. Размечталась. Скорее бы оказаться дома.»       Поднимаясь по лестнице к подъездной двери она чувствовала, что Какаши ещё стоял там, за её спиной. И не обернулась. Она просто не представляла, как посмотреть ему в глаза.