Обстоятельства непреодолимой силы

      В то утро лил дождь, Какаши помнил его, словно это было вчера. Лил за день до. И ещё за два дня. Лил так, словно старался смыть с лица земли японские острова, каждое утро бороздой встающие на пути восходящего солнца. Улицы тонули в грязной воде, превращаясь в потоки бурных рек, подгоняемых порывами шквалистого ветра. Всерьез напуганные горожане старались не покидать свои дома. Жители низин забирались в места повыше, держались друг друга, делясь продуктами и одеялами в надежде пережить внезапный потоп. Города казались вымершими.       Измученный вынужденным бездельем и невозможностью гулять, большую часть времени он проводил в своей комнате, разглядывая любимые книги, в которых рассказывались истории о сильных и отважных героях. Тренировал каллиграфию за невозможностью тренировать тело. И спал. Много.       В предрассветной тьме маленький, но уже легендарный Копирующий Ниндзя притаился среди веток раскидистого дуба, меча кунаи в отряд опытных ниндзя-убийц. Детские пальчики натягивают на лицо маску и быстро складывают печати: левая рука — тигр, правая рука — вол, поставить одну над другой. Он помнит их все, он хороший ученик, отец может им гордиться. Врагов окружает огромная грязевая стена, и супер-воин бросается вниз, словно молния… Заветный свиток лежит в кармане, мальчик довольно похлопывает по нему — миссия выполнена, можно возвращаться в деревню. В воротах толпится народ, все ему рукоплещут, все хвалят его и выкрикивают имя: «Молодец, Какаши-кун! Ура, Какаши-кун!» Учиха пухнет от зависти, а та девочка с родимыми пятнами на щёчках смущённо улыбается и машет ему рукой.       Да, так и было. Вынырнув из счастливого сна, он по-мальчишески задорно побежал по коридору, чтобы поделиться с отцом. Чтобы рассказать, как это здорово — быть суперсильным ниндзя! Ему всегда хотелось походить на любимых героев, быть таким же ловким, быстрым, сильным. Мечталось найти додзё где-нибудь недалеко от дома, чтобы успевать тренироваться каждый день после школы! Можно было бы даже по выходным туда бегать, после всех дел.       В памяти снова всплыла дверь отцовской комнаты. Облупившаяся краска местами вспучилась, а на ручке красовались не смывающиеся детские отпечатки. Вот он толкает дверь, весело кричит: «Папа, папа! Угадай, что мне приснилось!» Влетает в комнату и натыкается в темноте на что-то громоздкое. Падает на пол, обдирая коленки. Шарит ладонью по стене, находит выключатель и…       В тот день у пятилетнего Какаши не осталось семьи. Никого, кто бы порадовался за высокую оценку. Кто пожурил бы за сломанную игрушку. Кто научил бы его делать правильный выбор.       С того дня он сторонился людей. В однотонной жизни остались только Рин и Обито, единственные друзья, которых он разрешал себе любить. Все остальные плавно переместились в категорию обычных знакомых, расставание с которыми не принесло бы боли.       А теперь из-за Сатору последнее прибежище его души было разрушено. Проводив Рин и вернувшись домой, он даже не стал зажигать свет — просто сбросил с себя намокшую одежду и упал навзничь на застеленную кровать, забывшись беспокойным сном. Действие алкоголя давно закончилось, остался лишь перегар и нескончаемый поток сожалений. В тягучей дрёме, на грани между сном и реальностью, в его ушах стоял крик Обито и несмелый, еле различимый шёпот Рин.       Когда Какаши проснулся, было ещё темно. Он нашел себя лежащим на голом полу спальни и принялся разглядывать бесформенное пятно на потолке. То ли ему казалось в темноте, то ли там на самом деле паук плёл сеть, в ожидании беспомощных, глупых насекомых.       Мысли возвращались непрошено. Особенно те, о которых не хотелось думать. Пластинка заела на самом неприятном. Хотелось выбросить всё из головы, но въедливая память никогда не отпускала то, что хоть однажды имело неосторожность пробраться в неё. Говорят, ногицунэ могут овладевать сознанием, читать мысли. Они подкрадываются к ничего не подозревающему путнику и наводят ужас, вызывая видения, сильнейшие галлюцинации, устраивают целые театральные представления ради потехи. С первого же дня Какаши чудилось, что Годжо Сатору и есть ногицунэ — демон-лис, способный очаровать, влезть в голову, покопаться там и оставить полнейший беспорядок. Порой его даже подмывало подглядеть, не виднеется ли где из-под полы пиджака парочка пушистых хвостов. Как иначе он так быстро раскусил их? Как понял, что они — сломлены, задавлены своей дружбой? Зачем устроил весь этот цирк?       Какаши зевнул и потянулся, по очереди напрягая мышцы. Стопы щекотало горячее желание вскочить и побежать. Словно эта готовность сорваться с места сконцентрировалась на кончиках пальцев и нетерпеливо зудела от бездействия. Ему нужно было просто бежать куда-то. Не раздумывая, не сомневаясь. К ней.       Нельзя.       Он поднялся, накинул кимоно и вышел в коридор. Свет в комнатах всё ещё был потушен, словно его двоюродный братец так и не вернулся домой. Заходя на кухню, Какаши на автомате щёлкнул выключателем и, протирая глаза, уцепил со стола кружку с остатками недопитого чая. Раздумывая, долить ли кипятка, повернулся к чайнику и дёрнулся, от неожиданности расплёскивая холодное прямо на себя. Чертыхнулся — у окна, привалившись к подоконнику, статуей замер Сатору. Он смотрел на Какаши не моргая. На мгновенье показалось, что и не дыша.       «Гадство».       Осмотрев себя, Какаши нервно стряхнул капли с кимоно. Досадное пятно размером не больше ладони расползалось на уровне груди, вызывая больше недовольства, чем дискомфорта. Оказаться пойманным врасплох в собственном доме — гадство вдвойне.       Словно прочитав его мысли, Сатору хмыкнул, отворачиваясь к окну, и внезапно выдал совершенно нормальным голосом:       — Ну, и погодка сегодня, да? Льёт, как из ведра. На перекрёстке потоп, пришлось обходить целый квартал, чтобы добраться сюда.       Стараясь игнорировать непривычное благоразумие Годжо, Какаши поставил кружку на стол, достал из ящика полотенце, запоздало пытаясь уменьшить нанесённый ущерб. Промокнул пятно на груди, вытер капли на ладони.       — Думаю, это из-за того, что ливнёвка забилась. Смотри, какие потоки по дороге, прям река. И часто у вас тут такое бывает? Не боишься, что дом подмоет?       Сатору продолжал говорить, как ни в чём не бывало. Он задавал вопросы, но отсутствие ответов его нисколько не смущало. Какаши молча протёр дверцы и пол. Поймал тонкую янтарную струйку, убегающую под шкаф. Сложил испачканное полотенце в квадрат и положил его на стол.       — Это у кого-то из соседей так собака лает? Вот у вас слышимость, честное слово! Она что, каждую ночь так? И как ты только умудряешься высыпаться в таких условиях?       Какаши подошёл к раковине, вымыл кружку и убрал, громыхнув решёткой. С каждой секундой его движения становились всё более резкими, а молчание — натянутым. Как бы адекватно ни вёл себя Сатору в эту самую секунду, позабыть о его словах, сказанных всего пару часов назад, не представлялось возможным. Чувствуя, что закипает от гнева и желания врезать как следует придурочному кузену, он снова достал кружку, торопливо налил воды и сделал большой глоток. За его спиной Сатору открыл окно и встал прямо под струи дождя. Налетевший ветер вскинул занавески и качнул бумажный абажур лампы. Какаши недовольно вздохнул, снова полез в ящик, вытягивая оттуда ещё одно полотенце, и бросил его Годжо:       — Закрой.       Сатору неторопливо прикрыл окно, повозившись с занавеской, аккуратно расправил полотенце и без особой охоты принялся промакивать лужу, приговаривая себе под нос так, чтобы было слышно на другом конце кухни. Причитал, какой же он растяпа. Фальшивая самокритика, которая так и подначивала подойти поближе, чтобы высказать в лицо абсолютное согласие. Но Какаши держался. Он уже собрался вернуться к себе, чтобы сменить запачканную одежду, когда неожиданно услышал:       — Злишься, да? — Сатору вбросил это напрямую, зачем-то постучал кулаком по оконной раме, усмехнулся, поймав себя за таким странным жестом, и тут же добавил: — Вижу, что злишься. Твое молчание весьма красноречиво.              Какаши остановился у выхода, развернулся, скрестил на груди руки. Как бы ни хотелось уйти, чтобы не слушать очередной бред, нужно было остаться и расставить все точки над и. Сатору не замолкал.       — Есть у меня слабость — говорить людям правду в глаза. Не люблю все это притворство идиотское. Не понимаю, зачем тратить жизнь на…       Он мог бы говорить долго, если бы начавший терять терпение Какаши не оборвал его резким:       — Дальше.       — Дальше? Хм… — Сатору сделал два широких шага навстречу, встал лицом к лицу и, не отводя взгляд, отчеканил уверенно и звонко: — Прости, если перегнул. Со мной бывает — теряю берега, не чувствую, когда нужно остановиться. Дома такая же история, наговорил всякого, вот теперь у тебя тусуюсь.       Какаши скептически прищурился. В искренность Годжо верилось мало. Оставив извинения без ответа, он прислонился к стене, понимая, что быстро отделаться от раскаивающегося кузена не получится.       — Хотя я всё равно не понимаю. Почему люди так обижаются на правду? Разве говорить правду плохо? — Не дождавшись внятного диалога, Сатору пустился во все тяжкие. Мастерски приплёл мораль к своей аморальности, выставив себя чуть ли не жертвой. Какаши понимающе усмехнулся, приподнял подбородок, готовый услышать дальнейшие слова. — Слушай, но ведь это на самом деле имеет смысл, сам же знаешь! Почему ты так упираешься? Пусть даже это был бы только секс! Ничего плохого в нем нет. Всего лишь физическое упражнение, типа пробежки. К тому же, она сама не против. Если бы ты не был таким правильным…       — Сатору.       — Что? — Годжо усмехнулся. Теперь он точно знал, что двигается в правильном направлении. Металл в голосе обычно спокойного Какаши звенел более чем отчётливо.— Ладно тебе. Я не нарываюсь, но, чёрт, Рин — горячая штучка! Как ты смог так долго продержаться? Будь я на твоём месте, уже давно уложи… подкатил бы к ней.       — Ещё одно слово…       Внутри всё горело. Хотелось вскинуть кулак и врезать по самодовольной роже со всей дури. От слов, которые вылетали из этого кривящегося рта, от интонаций. От взглядов, пугающих бесовщиной. Какаши с трудом сдерживался, чтобы не выплеснуть накипевшее. Этот Годжо и его грязные предложения! Его невообразимая наглость.       — Ладно-ладно! Друзья, друзья! Я все уяснил. Но тогда почему бы тебе просто не позвонить ей? Как другу? Сегодня ночью ей точно не помешает немного твоего… кхм… тепла.       — Что ты имеешь в виду? — Какаши непонимающе моргнул и нахмурил брови.       — Ну, ты же видел её: надралась в хлам, ревела, пока глаза не опухли, дымила, как паровоз. — Сатору даже пальцы стал загибать, перечисляя действия Рин. — Да ладно! Как такое можно не заметить? Пока вы со своим положительным дружком ржали над какой-то хернёй, бедняжка почти валялась в луже у входа. Плакала так, что у меня чуть сердце не разорвалось.       Какаши слушал и не понимал. Что особенного было в этих посиделках? Разве они собирались не чтобы надраться и забыть о своих проблемах хоть ненадолго? Конечно, сложно было не заметить, что Рин ведёт себя как-то не так. Да, она не проявляла особой радости, поздравляя Обито с назначением. Вот только… Она вышла покурить, как делала всегда. Многие курят прямо в зале, это не запрещается, но Рин не позволяла себе дымить за столом. Да и причём тут это? Что такого могло произойти? Теперь он ждал, что Годжо продолжит.       — Твоя подруга очень ранимая.       «Как неожиданно, а то я не в курсе!» — парировал мысленно Какаши.       — По правде сказать, она выбрала не ту профессию.       «Да, ты просто Капитан Очевидность! Как будто мы с Обито не говорим ей постоянно то же самое,» — Какаши вспомнил, сколько раз она пропадала из жизни, замыкаясь в себе, сколько раз Обито караулил её у работы, вытаскивая «просто проветриться», сколько раз сам Какаши, словно невзначай, выводил её на разговор и выслушивал непроходящую боль, вину и сожаления из-за невозможности сделать хоть что-то для своих пациентов.              — Так мучается из-за этих детей, что шарики за ролики заехали. Рассказывала про какого-то парня с гипо… кило…       — Глиобластомой? — Почему-то в груди кольнуло нехорошим предчувствием. Какаши слышал про этого парня пару месяцев назад. Кажется, тогда прогнозы были неплохие, Рин даже улыбалась, рассказывая, как хорошо подействовала химия, как улучшились показатели.       — Точно! Глиобластомой! Промочила мне весь свитер, между прочим. Всё плакала и плакала, какой чудесный мальчик и как несправедливо, что он должен умереть. Знаешь, вот эти женские истерики на пустом месте? Терпеть не могу эти слёзы и сопли. Агрх! — Сатору сделал вид, что его передёрнуло от одной только мысли о плачущей девушке. Но сразу подобрался, искушающе улыбнулся и продолжил: — А вот если бы ты пошёл к ней… как друг! Представь: она открывает дверь — там ты. Она бросается тебе на шею, ты обнимаешь её, чтобы успокоить, она говорит тебе всю эту ерунду, из-за которой так расстраивается. Ты её слушаешь. И в благодарность она… О, поверь, это будет лучшая ночь в твоей жизни — гарантирую!       — Заткнись. Лезешь, куда тебя не просят. Сегодня в баре наговорил ей такое, что она меня теперь избегать будет! Придурок! — Какаши шумно выдохнул и устало потёр глаза. — Если ты заметил, какая она ранимая, должен понимать, что ей не до отношений сейчас. В таком состоянии она только и думает, что о деньгах. Точнее об их отсутствии.       — Ей, что, нужны деньги? — Сатору повел носом, цепляясь за невольную подсказку. Недоуменно нахмурился, пытаясь состыковать новую информацию, замер в ожидании.       — Не ей. Пациентам. Ты же сам только что говорил… — Какаши обвиняюще повысил голос, сделав шаг вперед, приготовился объяснять, но Сатору только поджал губы и почесал затылок, будто первый раз слышал об этом.       — Признаться, я не то чтобы внимательно слушал.       — Ну, ты и…       — Так, что-почём? Кому там нужны деньги?       — Издеваешься? Хочешь сказать, ни разу не слышал, как дорого стоит лечение от рака? — контролировать себя стало намного сложнее. Какаши скривил губы, договаривая свой вопрос, в тысячный раз подумал о том, как же бесчеловечно равнодушны здоровые люди, которые даже не представляют, какую борьбу вынуждены вести те, кому повезло меньше, и вспомнил вечно несчастный взгляд Рин. На фоне её самоотверженной борьбы за каждого своего пациента наглое и недопустимое предложение Сатору казалось почти кощунством.       — Успокойся. Я не любопытства ради. Давай выкладывай.       На какое-то мгновение показалось, что он говорит серьёзно. Не шутит, не провоцирует ссору, не пустословит. Какаши помялся пару секунд, взвешивая, стоит ли вдаваться в подробности. И подумал, что хуже не будет.       — Тот парень с глиобластомой, про которого ты слышал. Рин говорила, ему предстоит операция, а после неё — химия. Лекарства нужны срочно, но их просто нет в наличии нигде у нас, нужно везти из-за границы. Они сами по себе не дешёвые, ещё и доставка, оформление, растаможка. Всё это стоит огромных денег. Которых нет ни у центра, ни у родителей. Фонд не успевает собрать нужную сумму в срок. И Рин… Она смотрит, как он умирает у неё на глазах. Потому что нечем лечить. И таких, как этот парень, очень много, на самом деле. Так понятней?       Сатору понимающе закивал:       — А Рин, добрая душа, готова на всё, чтобы кого-нибудь спасти, да?       Какаши невесело дёрнул уголком губ и уставился в окно. Годжо долго ходил взад-вперёд, о чём-то рассуждая про себя, и вдруг, совершенно счастливый от своей догадки, щёлкнул пальцами:       — Я понял! Это же гениально! Слушай! Если проблема в деньгах, то проблемы нет! — Он даже подпрыгнул от радости, потом подбежал к Какаши и схватил его за плечи. Стал трясти, предлагая разделить с ним восторг, но получил по рукам и снова отошёл к окну. — Можем убить двух зайцев мешком денег. Я помогу закупить лекарства на… скажем… сто миллионов йен, а ты, наконец-то, трахнешь счастливую маленькую докторшу. Под моим чутким присмотром. Таково условие.       Сначала Какаши решил, что ему послышалось.       — Что?       Но вместо ответа ликующий Сатору лихо взгромоздился на столешницу, замотав ногами.       — Что ты сейчас сказал? — пришлось повторить Какаши, который отчаянно пытался увязать в голове образ щедрого дарителя-извращенца и собственную причастность к его безумному плану.       — Я сказал, что выложу сто миллионов йен. Этого же хватит, чтобы вылечить пару-тройку детишек от рака, да? — Широчайшая улыбка располосовала лицо Сатору, сделав его удивительно уродливым для смятенного Какаши.       — После этого. Что ты сказал после? — Какаши смотрел на его рот, читая каждое слово, так как слуха стало не доставать. Говоря о деньгах, Сатору, наверное, представлял себе фантики от конфет. А вместо людей, видимо — куски мяса.       — А! Ты про условие? — Годжо многозначительно поднял палец вверх. Всю напускную веселость его как ветром сдуло. Тонкий голос стал почти грубым, а фразы жёсткими. — Ты же понимаешь, что такие бабки просто так с неба не падают.       Какаши выжидательно застыл, будто кто-то нажал на паузу, и лишь по высоко вздымающейся грудной клетке можно было понять, что он вообще дышит. Если бы на человеческом теле был предусмотрен индикатор уровня недоумения и ненависти, то сейчас ему грозила бы серьёзная поломка в результате превышения допустимых значений измеряемых параметров. Молчание затянулось, и Сатору, качнув головой влево и вправо, повторил:       — Что ты не понял, братишка? Условие простое, даже школьник разберётся: я помогу тебе затащить девчонку в постель и сделать так, чтобы её ножки тряслись от наслаждения — и только после этого денежки попадут на счёт больницы. Так понятней?       Всё верно. Именно это и сказал Годжо ещё в первый раз. Но теперь, когда ему хватило наглости всё повторить, Какаши совершенно потерял контроль. Возмущение заклокотало в груди так, что он забыл, как дышать.       Инстинкты сработали быстрее разума. Как только Годжо замолчал, Какаши метнулся к нему молнией, выкинул руку, цепко ухватился за ворот рубашки и рванул вниз, стаскивая со стола. Кулаком пробил, не глядя, куда-то в лицо. Костяшки пальцев опалило жгучей болью. Сатору выпрямился, ощупывая нос: оттуда потекла кровь, оставляя на полу багряные точки. Смазал запястьем, пытаясь остановить, и с каким-то восторгом посмотрел на Какаши. Так смотрит сумасшедший маньяк перед финальной схваткой со своей жертвой. Распахнув до предела рот, он хохотнул, гаркнул что-то нечленораздельное, а потом неожиданно размахнулся, и Какаши пропустил удар под дых. И ещё один в скулу. И ещё один в челюсть. Тут же заблокировал следующий и пошел наступом, нанося ответные удары по корпусу, чувствуя, как отскакивают кулаки от напряжённых мышц. Сатору ухватил его за шею, грубо потянул на себя, заставив подавиться воздухом.       В начавшейся возне они были похожи на детей, которые дерутся в песочнице из-за лопатки. Наконец, Какаши удалось вырваться и отойти на пару шагов. Кашляя, отплёвываясь, пытаясь выровнять дыхание, они буравили друг друга взглядами. Пожираемый злостью, он снова схватил Сатору за воротник, оттащил к стене и передавил локтем его шею, не давая вздохнуть.       — Ты больной ублюдок! — прошипел сквозь зубы, припечатав Сатору головой о стену.       — А ты лицемерная мразь! — прохрипел тот, скалясь и глотая стекающую тёплую кровь. — Кого ты пытаешься обмануть? Себя?       Каждое слово выдавливалось с трудом, пока Годжо не ударил Какаши коленом и не подсёк ему ноги, высвобождаясь из захвата. Вывернул ему руку, победно заехал коленом по пояснице и навалился сверху, удерживая от попыток сопротивляться.       — Заткнись! — Какаши трепыхнулся, и Сатору в ответ больно дёрнул заломленную руку, отчего услышал снизу протяжное рычание.       — Ты охренеть как много теряешь, пока сидишь и пьёшь чаёк на кухне по ночам. Вместо того, чтобы трахать девушку, которая тебя хочет. — Сказал по-отечески, навалившись посильнее и вдавив колено так, что перекрыл доступ кислорода полностью.       Какаши слабо захрипел в ответ, отчаянно вскинулся, пытаясь выползти. В этой схватке хладнокровный Годжо одержал верх, заставив своего противника совершать в гневе ошибки.       — Чёрт. Ладно. — Сатору снова дёрнул запястье и отпустил, победно поднимаясь с колен. Кровь всё ещё текла, пачкая свитер и брюки, но он как будто даже не был раздражён. — Ты мне нос сломал, придурок.       Рука с трудом вернулась в привычное положение, пока Какаши пытался сесть и отдышаться. Прислонившись к дверце кухонного шкафа, он прощупал ребра: под ними, словно разорванные, ныли мышцы. Сердце грохотало, отбойное, казалось, что кровь была повсюду: на кимоно, во рту и даже в легких. Даже имея дан по дзюдо, он не смог одолеть Сатору.       Глядя, как восстанавливается Какаши, Годжо ждал очередной атаки. Готовился, прокручивая кулаки в запястьях и подпрыгивая, словно боксёр на ринге. Но его противник так и остался сидеть, обессиленно запрокинув голову и глядя на накалившуюся добела нить в стеклянной колбе лампочки.              Хотел ли он быть с Рин? Риторический вопрос. Конечно, хотел. И давно.       А вот мог ли?       Тут приходилось давить разумом сердце и принимать боль, от которой всё внутри сводило судорогой. Не сметь прикоснуться, даже не думать о флирте, никаких свиданий, поцелуев и отношений. Нельзя. Просто потому что строить собственное счастье на безответной любви друга он не мог. Не хотел.       От того, что выводы Сатору были верными, легче не становилось. От того, что этот ублюдок так точно подметил все и не побоялся высказать в лицо, было ощущение, что кто-то сорвал бинты с кровоточащей раны и как следует врезал по ней.       Какаши хотел быть с Рин. Хотел любить ее. Засыпать с ней в одной постели каждую ночь и просыпаться рядом каждое утро. Обнимать ее, сидя на диване при просмотре ее любимых фильмов, готовить для нее, утешать и веселить. Он хотел ее всю, но…       Кривая улыбка поползла по лицу, наткнувшись на ноющие от ударов мышцы. Больше не хотелось избивать Годжо. Хотелось влететь головой в стену самому. Столько лет уживаться со своим смирением и так порваться от обычных подначек. Воистину, этот дотошный, приставучий, как банный лист, человек мог достать любого. Даже элитного спецагента с опытом разведки и допросов с пристрастием. Может, оттого, что без сожаления давил на самые больные места? Он подбрасывал чужие чувства, словно шарики для пинг-понга, и, не жалея, заставлял их подпрыгивать и отлетать туда, куда ему было нужно.       — Ты подумай. Только недолго. Не все же такие терпеливые, как ты.       

***

      Этой весной промозгло. В предзакатный час ледяной ветер кружит прошлогодние листья над землёй. Она бежит, чувствуя холод влажной земли. Впереди ручей — вот бы из него напиться! Подбегает, наклоняется к чистой родниковой воде, а в отражении — рыжая собачья морда! Она приглядывается — собака в ручье тоже щурит глаза. Хочет ощупать лоб рукой, но… лапы хватает только чтобы махнуть по носу. Она ничего не понимает, не знает, как превратиться обратно в человека, но делать нечего: солнце садится, и нужно найти место для ночлега.       Собакой быть на удивление приятно. Тёплая длинная шерсть — пушистая и яркая, словно у лисицы, хвост колечком щекотит спину. Вдруг пейзаж меняется: стены просторной залы вырастают сами собой из ниоткуда. Она ступает мягкими подушечками лап на необработанные деревянные доски. Комната утопает в темноте, и не видно ни её начала, ни конца, только кажется, будто кто-то наблюдает из черного угла.       Хочется спать, она пытается пристроиться прямо там, где стоит, крутится вокруг себя, но ничего не выходит. Слева на полу нет досок и небольшая ямка в земле. Она пытается улечься в неё, но безуспешно: мёрзлая земля негостеприимно обжигает живот. Она бредёт вдоль оклеенной рисовой бумагой стены и натыкается на татами — но на нём тоже не найти покоя. Откуда-то сверху проливается тусклый луч и освещает большую, брошенную кем-то подушку. Она бежит, свесив на бок язык, в надежде на мягкую подстилку — ведь человеком-то на подушке спать было так удобно! Но и здесь одно разочарование: слишком упруго, слишком много набивки, неуклюжие лапы скатываются по уголкам, и качает, будто в лодке. Обессиленная, она чуть не скулит от безнадёги, поднимает морду и видит перед собой просторную, если не сказать гигантскую, кровать. Пуховая перина манит из-под откинутого одеяла, балдахин, достойный королевских спален, обещает укрыть, защитить сладкий сон. Она встаёт на задние лапы, передними обследуя краешек постели. Вот оно — идеальное место для сна! Но запрыгнув на кровать, она снова в панике. Мечется, перекатывается с одного бока на другой, крутится, принюхивается, тыкается влажным носом то в один угол, то в другой, и никак не может улечься. Неудобство такой роскошной постели приводит в отчаяние. Сон наваливается своим многотонным весом всё сильнее, но она, словно принцесса на горошине, никак не может уступить ему.       Грустная собачья морда свешивается с края кровати, роняя почти человеческий вздох. Вдруг до чувствительного нюха доносится запах. Знакомый. Почти родной. Она шевелит навострёнными ушками, спрыгивает на пол и оказывается в кромешной тьме. Медленно и осторожно пробирается, не видя ничего вокруг, будто в мгновение ока лишилась зрения. Приближается к источнику запаха, ускоряет шаг и натыкается на что-то в темноте. На кого-то. Кого-то живого и тёплого. Это от него так уютно пахнет. На спину ложится широкая ладонь, пальцы расчёсывают шёрстку, гладят, баюкают. Рядом вспыхивает огонь, в бесконечной комнате светлеет, и она радостно прижимается мордой к животу человека, увидев его седые пряди и добрые, усыпанные морщинками глаза. Забирается к нему на колени, укладывает голову и через секунду уже сладко сопит, зная, что он улыбается ей из-под маски.

***

      «Это там в дверь звонят? Нет, показалось… Нет, звонят. Да, чтоб вас…»       Превозмогая обездвиживающую тошноту, Рин с недовольным видом вскарабкалась на раковину, чтобы умыть лицо. Скользкий пол в ванной последние пару часов был её единственно возможным пристанищем: отойти дальше двух метров от унитаза — значило подвергнуть новый ремонт риску быть осквернённым извержениями страдающего похмельем организма.       Снова заверещал звонок, а после раздался настойчивый стук в дверь.       — По голове себе постучи, — гневно буркнула она, выключая воду. — Уже иду!       Прополоскав рот, она доковыляла до шкафа и выхватила клочок ткани. На ходу сунула руки в рукава и даже не посмотрела, что именно надевает. Халат, а точнее, его жалкое подобие, был неприлично коротким и относился к той категории вещей, которые обычно лежат у дальней стенки с пометкой «избавиться в следующий раз». Дешёвая скользкая ткань расползалась в стороны при первой же возможности, а хлипкие завязочки совершенно не желали держаться вместе. Каким образом он оказался первым, что в спешке попалось под руку, так и осталось загадкой.       Цепляясь за стену и уже чувствуя, как накатывает следующая волна, Рин преодолела коридор, встала на носочки и посмотрела в глазок.       «Чёрт».       Открывая дверь, она подумала, что, если наблюёт на начищенные до блеска туфли того, кто не слишком терпеливо ждал за дверью, Обито наградит её самой лучезарной своей улыбкой. Да, ей и самой это было бы в радость.       — Сатору. Что ты здесь делаешь?       — Подумал, тебе не помешает помощь. Вчера ты так старательно пичкала себя токсинами, ещё немного, и пришлось бы откачивать. — Он чуть ли не втолкнул её в квартиру, чтобы зайти. Протянул аптечный пакет с разноцветными склянками, бесцеремонно зажимая себе нос двумя пальцами. — Ну, и аромат. Выпей сиропчик — полегчает.       Рин была бессильна выпроводить названного гостя. Почувствовав приступ, отпихнула от себя пакет и помчалась в ванную, прикрывая рот ладонью. Сатору воспользовался ситуацией и закрыл дверь изнутри. Как порядочный гость, сменил обувь, снял пальто, прошёл в комнату и открыл настежь окно. Крикнул, заглушая доносившийся из ванной кашель:       — Свежий воздух — твой друг!       Из крана полилась вода, и спустя несколько минут истощённая и болезненная хозяйка квартиры появилась в проёме.       — Дорогая, ты выглядишь уставшей.       — А ты — избитым. Что тебе надо?       Только теперь Рин по-настоящему взглянула на Годжо и увидела его расквашенное лицо. Нос был, очевидно, сломан, судя по расползающемуся на правой щеке синему пятну и нехилому отёку. Но докапываться до причин и церемониться совсем не было сил. Хотелось, чтобы он поскорее ушёл. Хотя бы потому, что было дико неловко. Не говоря уже о том, что этот зловредный тип позволил себе говорить вчера. И благодарность за принесённые микстуры ничуть не умаляла неприязни.       — Для начала давай приведём тебя в порядок, — сказал он, бренча флакончиками в целлофане.       Ярко-оранжевый «Антипохмелин» подействовал практически сразу. Тошнота отступила, дав возможность глубоко вдохнуть, не опасаясь нового приступа рвоты. Голова прояснилась, спицы, пронзавшие виски, исчезли, а туман, окутывавший сознание, начал понемногу рассеиваться. Только сейчас Рин сообразила, что у неё дома мужчина, а она в халате. Сатору словно прочёл её мысли и именно в этот момент оторвался от созерцания субботней суматохи на улице далеко внизу, основательно оглядев девушку с ног до головы, нисколько не утруждая себя вежливо отвести взгляд.       Она притопывала босыми ступнями, ссутулившись и уперев руку в стену.       «Нервничает,» — решил Сатору. Он восхищённо осматривал девушку, думая о том, что, будь он художником, Рин могла бы стать для него прекрасной натурщицей. — «Впрочем, вряд ли я смог бы закончить хотя бы один её портрет. Только не тогда, когда на ней нет одежды».       Угловатые коленки потемнели от долгого стояния на кафеле, на бедре проступил небольшой синяк. Бежевое, совершенно прозаическое бельё, надетое ещё вчера, красовалось между разъехавшимися бортами сиреневого атласного недоразумения так, будто настал его звёздный час. Осунувшееся от нервной работы тело выглядело слабым, маленьким и хрупким. И всё это «великолепие» обрамляли расползшиеся завязки, еле-еле цеплявшиеся друг за друга, как последние сухие листья цепляются за спасительные ветки.       «Вот олень. Что ты пялишься? Голых женщин не видел?» — Рин запахнула халат, почувствовав, как внутренности свело от непривычности ситуации. Сатору издал нахальный смешок и зацокал языком.       — Так как, говоришь, ты нашёл мой дом? — Завязать разговор. Да, это поможет.       — Я не говорил.       Она вопросительно хмыкнула. Не хватало только загадок. Губы Сатору расплылись в ехидной гримасе:       — Так ты же сама назвала мне номер дома! Прямо после — какой, четвёртой? — бутылки. И квартиру выпытывать не пришлось. Уговаривала навестить тебя, даже использовала парочку грязных словечек.       Он почти заговорщически прошептал последние слова. Рин застыла с открытым ртом и не находила, что ответить. Она что, правда, приставала к едва знакомому мужчине? Вот к этому? Кошмарно неловко. Ужасно… Стоп.       — Этого не может быть! Я прекрасно помню, что было вчера. — События прошедшего вечера нахлынули приливной волной. Она разом вспомнила все те пошлые, неприятные вещи, что он говорил. Все предположения о ней и Обито, о ней и Какаши. Как же стыдно! Выплеснуть бы негодование, показать, как больно он сделал ей, сначала пригрев на своей груди, а потом бросив прямо в сточную канаву, полную кишащих, несбывшихся надежд. Но язык не поворачивался, чтобы озвучить всё это, и в её тоне появились капризные, оправдывающиеся нотки. — И не стала бы я тебя клеить! Ни за что на свете!       — А твои розовые щёчки говорят об обратном.       И когда он успел сократить расстояние? Голос зазвучал тише и ниже на пару тонов. Даже сейчас, с изуродованным лицом, Сатору источал бешеную смесь напористости и спокойствия затаившегося в засаде хищника. Из-за внушительной разницы в росте Рин уткнулась взглядом в обтянутые тонкой светлой кожей ключицы. Они так выпирали, что ей невольно захотелось провести по ним пальцами, как, бывает, проводишь по реечкам на дверцах или по выступам застывшего раствора на неровно окрашенной стене. Поймав себя на этой мысли, она испуганно отпрянула, и, всё ещё не в состоянии двигаться, как адекватный человек, пошатнулась, задев бедром угол комода. В попытке сохранить равновесие и не распластаться на полу выпростала вперёд руку — и тут же была поймана Сатору, словно заяц, что неосторожно сунул нос в лисью нору.       Он крепко сжал запястье и поднял очки на макушку, увлекая свою жертву в пропасть бездонных, мерцающих глаз.       — Попалась.

***

      — Пусти.       Вода хлестала по волосам, смывая мыльную пену прямо на лицо. Заливала глаза и нос так, что приходилось задерживать дыхание, а потом судорожно захлёбываться, глотая кислород. Эта пытка была необходимостью. Но недостаточной, чтобы забыться. Запястье ныло сильнее, чем стёртые коленки. Вряд ли это была боль, скорее, саднило само воспоминание об обжигающей, стальной хватке жилистых, беспощадных пальцев.       — Признай, тебе начинает нравиться моё присутствие.       Вспышки воспоминаний ослепляли, дезориентировали. Тошнота с новой силой напирала на желудок, но это уже был далеко не похмельный синдром. Рин наклонила голову, убрала прилипшие волосы. Шумные струи побежали по шее, по тому месту, где ещё каких-то сорок минут назад тёплое дыхание щекотало кожу. Человек контрастов. То он жалел, то бил наотмашь. Хватал до синяков — и ласкал, вызывая табуны мурашек. Вода спускалась по груди, омывала чувствительные места, пробиралась по впалому животу вниз и, смешиваясь с вязкой влагой, стекала по ногам. Вода обволакивала, обнимала и подогревала обострившиеся ощущения.       Она зажмуривается в страхе, упирается ногами и пытается выдернуть руку. Но мёртвая хватка не позволяет даже двинуть запястьем.       — Как давно ты одна? — свободной рукой Сатору ведёт по скуле и хватает за подбородок. — Спорим, твоя попка давно хочет хорошей порки?       Зрачки расширены, в хищном прищуре не разглядеть, шутит он или пугает. Рин сглатывает и видит, как он следит за этим рефлекторным действием. Снова опускает взгляд на выглядывающий из-под халата лифчик.       Рин подставила руку под струю воды и дотронулась до клитора. Двинула пальцами и заскулила, добившись только неприятных ощущений. Она горела и не знала, как себе помочь. Чем дольше стояла здесь, в клубах пара, тем меньше контролировала своё тело. Нужно было просто сделать всё, как обычно, но как обычно не выходило. Сколько ни старайся, а выкинуть из головы восхитительно-невыносимые удары электричеством в тех местах, до которых дотрагивался Сатору, было невозможно. Как и игнорировать тот факт, что его лицо то и дело сменялось образом совсем другого мужчины. Это сводило с ума.       — Посмотри на себя. Вся раскраснелась. Жарко, да? Трудно дышать? Голова кружится? А, может, и это — ещё не всё? — Он закусывает губу и дёргает её руку на себя. Прижимает к своей груди. Обдаёт горячим дыханием кожу за ухом, от чего волоски на затылке встают дыбом. — Спорим, ты уже почувствовала, как затвердели твои соски? Я мог бы прямо сейчас опустить руку и проверить, насколько ты мне рада. Насколько ты рада, что я так похож на Него.       — Что ты несёшь?! — Её глаза расширяются, и она от удивления даже прекращает попытки вырваться.       — Думаю, тебе не помешало бы встряхнуться, — он наклоняется, почти упирается лбом в её лоб, пепельные пряди ложатся на кожу. Боль в одном месте и невесомое, лёгкое щекотание в другом — вся сущность Годжо Сатору, которую Рин ещё не смогла нащупать. — Я готов трахнуть тебя прямо здесь и сейчас, на этом самом комоде, пока ты не кончишь хотя бы дважды.       Когда из-за неудовлетворённого напряжения ступни и внутреннюю поверхность бёдер уже начало передёргивать от нервного зуда, она сдалась. Осела на пол, обессиленная прежними неудачными попытками. Обречённый вздох сорвался с губ, и Рин, наконец, позволила себе окунуться в фантазии. Очертила скулу, коснулась мочки уха, ключиц, смяла грудь. Завела руку за спину, считая позвонки. Представляя его уверенные прикосновения, жёсткие движения умелых рук, бескомпромиссно ложащихся, куда им вздумается. И хлёсткий шёпот над ухом. Потемневшие, словно тающий речной лёд, глаза смотрели из-под густых седых ресниц. Сжигали. Кончики пальцев окунулись в смазку и ворвались внутрь, ускоряясь, терзая, приближая. Но Рин снова разочарованно почувствовала, что ей чего-то не хватает.       Сатору поднимает лицо к потолку, всё так же удерживая её руку на своей груди. Разглядывает врезанную лампочку и негромко констатирует:       — Ты влюблена в Какаши, да? Это так заметно. Утром, наверняка, первым делом проверяешь, нет ли от него сообщений, всегда готовая примчаться, если он позовёт, — его взгляд опускается, снисходительный и участливый. Твёрдая «пятёрка» за актёрское мастерство. — Хранишь какую-нибудь старую фотку, где вы обнимаетесь. Смотришь на неё и представляешь, как его рука снова ложится вот сюда, — рывком распахивает халат, кладёт ладонь на спину и медленно опускает её, перебирая кончиками пальцев выступы позвонков. — А потом по ночам плачешь в подушку, потому что он снова с кем-то встречается. Я прав?       Мокро. По щекам течёт. А ещё течёт там, внизу. И от этого и сладко, и мерзко одновременно.       Конечно, он прав. И про фотографию, и про слёзы. И про одиночество. Словно послушная ученица на экзамене, Рин силится вспомнить, когда последний раз ходила на свидание. Как звали её последнего парня? Коичи? Коджи? От внезапного осознания безнадёжности в личной жизни, она впадает в отчаяние. Разжимает пальцы, чтобы ухватиться за рубашку, но Годжо отпускает её. Отпускает так резко, что она снова врезается в комод.       Голос звучит натужно и хрипло, но нужно что-то сказать, чтобы поскорее выпроводить его:       — Зачем ты пришёл?       Вторая рука нащупала душ, тёплые потоки воды начали согревать покрывшееся гусиной кожей, продрогшее тело. Рин переключила режим, и струя жёстче забила по бедру. Пальцы всё ещё внутри. Направила лейку, и от резкого давления взвизгнула, изогнулась, но не отвела руку. И не открыла глаз. Под опущенными веками возникло уже другое лицо. Она — послушная девочка, и сделает то, что велено. Рин добавила ещё один палец и ближе поднесла душ. Помассировала шершавый бугорок внутри, надавила, и промежность сжалась вокруг фаланг. Представила шрам, пересекающий левый глаз от брови до скулы. Шею, скрытую чёрным воротником безрукавки. Она мысленно протянула руку и стянула ненужную маску.       В последнее мгновение перед взрывом прикоснулась губами к небольшой родинке под губой.       — Вот ведь зануда! Скупил для неё пол-аптеки, а она нос воротит!       — Как ты узнал мой адрес?!       Рин срывается на крик, не в силах получить ответы на свои вопросы. Сатору обходит диван и опускается, запрокидывая голову на спинку. Наблюдает, как она теребит рукав халата, обхватив себя руками, словно спасаясь от холода.       — У меня был свой повод прийти. А адрес твой я подсмотрел вот здесь, — в воздух взлетает рука, хвастливо поигрывая маленькой записной книжкой в кожаном переплёте.       — Это записная книжка Какаши? Ты что, и вор к тому же?       — Думаю, ты ещё его поблагодаришь, что он так беспечно оставляет вещи без присмотра. Видишь ли, у меня есть предложение, от которого ты вряд ли откажешься…       Секс. Регулярный, качественный секс. Без цветов и свиданий под луной. Без поцелуев на задних рядах кинотеатров и прогулок под дождём. Без обязательств и чувств. Секс, который был так нужен ей, в её двадцать пять не имеющей ни постоянного парня, ни случайных связей. Ей, погрязшей в рутине ежедневного курсирования между квартирой и госпиталем. Ей, почти забывшей, что она женщина, ведь у врача нет пола. Прозябающей у телевизора короткими свободными вечерами длиной в пару часов до сна. Продолжающей изо дня в день уничтожать нервные клетки в тревогах о ком угодно, кроме себя. Продолжающей забивать на себя и свои чувства, потому что «не такая, как все», «не для отношений», «некрасивая», «с изъяном».       Сатору сказал это так буднично, так просто, будто предложил сходить выпить кофе. Казалось, его забавляла неловкость, с которой она промахнулась мимо треклятого комода в попытке найти опору в этой абсурдной беседе.       Просто секс, ведь…       — Я же вижу, дорогая, тебя заводит то, что я так похож на него. Может быть, я даже разрешу тебе иногда называть меня его именем. Если будешь послушной девочкой.       Игривый тон его голоса напоминал о том, что это лишь игра. Игра, которая будет стоить слишком дорого, если она ошибётся с ходом. И ей бы выгнать его и, гордо подняв голову, пройти мимо всей этой ахинеи. Но всё же в чём-то (во всём) он был прав.       Когда за Сатору закрылась дверь, ноги подкосились, и она рухнула прямо на пороге, просидев там без движения с четверть часа. Побывав на месте героини проходной эротической мелодрамы, Рин никак не могла прийти в себя.       Входя в ванную, она всё ещё прокручивала в голове последние слова, которые Сатору прошептал, заслонив собой всё пространство вокруг:       — Думаю, ты достаточно возбуждена, так что… когда будешь ласкать себя сегодня, пожалуйста, не думай обо мне. Представь Какаши.