Обстоятельства непреодолимой силы

      Стрелки на часах показывали без десяти восемь, и в ординаторской было не протолкнуться: когда встречались две бригады, кабинет становился слишком тесным и душным. Ставились последние подписи на страницах документов, в воздухе витал запах кофе из автомата, и, когда смена окончательно была сдана, наступало время сплетен и непродолжительных бесед.       — Кому ещё данго, детки? — добродушно проскрипела пожилая дама-анестезиолог, поднимая в воздух палочки. — Здесь парочка осталась.       — Доедайте, Чиё-баасама, а то мы скоро станем пухленькими, как ваши внуки!       Взрывная волна смеха раскатилась по отделению. Бабуля Чиё выглянула в окно и прищурилась, указательным пальцем тыча в холодное стекло:       — Ой, глядите-ка! Это кто у нас ездит на такой красивой машинке?       Зевающий во весь рот хирург в шапочке набекрень, проходя мимо, бросил взгляд туда, куда она показывала, и присвистнул, прилипнув к окну:       — О-бал-деть!.. Это вам не просто машинка, бабуля! Эта малышка — Acura NSX, самая дорогая тачка в Японии. Вот это кому-то подфартило с пациентом!       Чиё-баасама, всё ещё продолжая присматриваться, ласково шлёпнула того по рукаву халата, напуская на себя вид сварливой старушки:       — Прекрати, Асума, негодник, нехорошо так говорить. А паренёк-то словно из журнала! Не похож на «наших». И чей же это, интересно, жених?       Ключевые слова «дорогая тачка» и «жених» пробудили активный интерес у доброй половины присутствующих. Как обычно это бывало, чужая личная жизнь волновала их больше, чем своя собственная. Словно по команде, все, кто только что толкался у столов и диванчика, ринулись к окну. Внизу, прямо под окнами хирургии, стоял лихо припаркованный спорткар. Вычищенный до блеска, словно только что из салона, белый, как январский снег — он искрился новизной и дороговизной. Черные диски и панели обрамляли его, как золото обрамляет помещённый в него бриллиант. Как раз в тот самый момент, когда вся ординаторская, а, по ощущениям, и вся больница прилипла к окнам и форточкам, дверь открылась, и с водительского места представительно вышел мужчина. Он полностью соответствовал выбранному автомобилю: чёрные туфли, черный, идеально посаженный костюм, чёрная рубашка — всё это, словно маркер на листе, подчёркивало белизну его нарочито небрежно уложенных волос. А уж если бы с высоты были видны детали, то наблюдатели, большую часть из которых составляли женщины, точно не смогли бы сдержаться от ещё более благоговейных вздохов, увидев столь же белые длинные ресницы и бездонные, словно океан, глаза.       Рин, по обыкновению не принимавшая участия в толкотне, дожидалась окончания смены, забившись в угол дивана и листая ленту новостей. Ажиотаж вокруг незнакомца никак её не трогал ровно до того момента, как она услышала от кого-то, припечатанного лбом к раме:       — Интересно, он красится или это натуральный цвет? Такой молодой, а волосы седые.       Она застыла и ещё минуту не могла пошевелиться. Выхваченные краем уха обрывки фраз постепенно складывались во вполне конкретный образ человека, которого не могло и не должно было здесь быть.       «Он издевается?!»       Пару недель Рин успешно избегала встречи с Годжо. Всеми силами. Ради этого пришлось поступиться парой вечеров в компании друзей (хотя было маловероятно, что они смогли наладить отношения и беззаботно веселиться вместе, позабыв о ней) и даже одним походом в супермаркет, когда она мельком увидела его растрёпанную макушку, придавленную очками, у одного из прилавков и вылетела, бросив тележку прямо между стеллажей с консервами. В тот день ей осталось только пожертвовать ужином, и теперь в ней с каждой секундой всё сильнее закипало недовольство тем, что он припёрся к ней на работу. Она выругалась себе под нос. К счастью, все до одного её коллеги были чрезвычайно заняты разглядыванием «секси» блондина и его «первоклассной» тачки, чтобы это заметить.       Стрелка часов перевалила за восемь, и Рин, первая и, похоже, единственная вышла из ординаторской. Она чуть ли не бежала по коридору, на ходу набрасывая на плечи пальто. Мысленно ругая и останавливая себя, она всё же не могла не ускорять шаг, нервно подпрыгивая и спотыкаясь. Ей хотелось поскорее убраться подальше. Чёртов Годжо постоянно вызывал желание бежать без оглядки. Миновав разъехавшиеся в стороны стеклянные двери, Рин застыла, не имея ни малейшего понятия, зачем, собственно, так спешила. Выход из госпиталя был только один, и встреча была неизбежна. Ей пришлось бы выпрыгнуть в окно с другой стороны здания, чтобы не влипнуть в разговор с этим нахалом. Все две недели она старалась не думать о его визите. Безуспешно всё больше и больше забивала голову всякой ерундой, только чтобы не думать больше о размеренном сердцебиении, которое ощущалось прижатой к его груди ладонью, не анализировать свою реакцию, не взвешивать «за» и «против», как маячки, зажигающиеся в голове в ответ на его дерзкое предложение. Свежий, прохладный воздух ударил в нос. Увидев Сатору здесь и сейчас, Рин поймала себя на чудовищной мысли, что ей, на самом деле, захотелось всего и сразу: влепить по смазливому лицу смачной пощёчиной — а потом запустить пальцы в мягкие, гладкие пряди; вмазать коленом по самому драгоценному так, чтобы он согнулся от боли — и проверить, будут ли всё ещё ухмыляться его губы, если она до них дотронется. Рин почти взревела от ярости.       «Вот же ты скотина, Годжо!»       Ошарашенная картинками, что подкидывала её собственная фантазия, Рин снова набрала скорость и подлетела к нему, чуть ли не кидаясь с кулаками. Где-то глубоко внутри она осознавала, что назавтра придётся отбиваться от любопытствующей толпы в отделении. Сделав шаг в направлении Акуры и её владельца, она подписала себе смертный приговор. Такое везение: подобные события случались раз в никогда, а, значит, теперь «похождения доктора Нохары» обеспечат скучающий коллектив темами для обсуждений на добрые недели вперёд. И ей в эти недели будет, ой, как непросто спокойно делать свою работу.       — Вот же ты скотина, Годжо! — первым делом выпалила то, что вертелось на языке, прежде, чем подумала о чём-то другом. Зло пнула сапогом колесо его холёной машины. Сейчас, после ночи, проведённой в операционной, она почти не соображала, что делала. — Какого чёрта ты здесь забыл? Мало было поиздеваться надо мной дома, так ты ещё и перед всей больницей решил меня опозорить?       Тяжело дыша в ожидании хоть сколько-нибудь разумного ответа, Рин увидела, как он, держа обе руки за спиной, слегка поклонился, а, скорее, качнулся вперёд. И, сияя неизменно широкой улыбкой, протянул ей высокий стакан с кофе.       — И тебе доброе утро, дорогая.       Стакан, совершенно естественно, тут же полетел в урну.       — Хм, это было предсказуемо, — фыркнул он, и из-за спины показался второй стакан, а мужчина осторожно выставил свободную руку в качестве защиты. — Прежде, чем ты и этот выбросишь, я хотел бы напомнить, что у нас здесь, и правда, куча зрителей.       Она обернулась и посмотрела туда, куда был направлен его взгляд: во всех окнах больницы, что принадлежали кабинетам медперсонала, уборщиц и даже охраны торчало по несколько любопытных голов. Пациенты выглядывали и уходили, но коллеги — они уже усердно тыкали пальцами и гримасничали, как в дешёвой пантомиме. Даже в зоопарке не встретишь такой большой публики возле вольеров. Рин опустила плечи и, конечно же, капитулировала, понимая, что своей истерикой позорит себя сама. Взяла кофе и приоткрыла тугую пластиковую крышку. Аромат свежесваренного напитка не шёл ни в какое сравнение с той кислятиной, которой за много лет пропитались больничные стены. Она втянула носом пар и сощурилась. Пристально осмотрела лицо Сатору. Его ровный нос со спесиво вздёрнутым кончиком был теперь не таким симметричным, как раньше, а под правым глазом всё ещё багровел рассасывающийся синяк. Конечно же, она знала ответ на свой вопрос, но не могла не задать его.       — Так с кем ты подрался?       Рин машинально занесла руку, чтобы дотронуться до слегка припухшей щеки. Слишком поздно опомнилась: Сатору заметил это движение, поймал её и просунул холодные пальцы в рукав её пальто, оставляя вопрос без ответа.       — Садись. Прокатимся.

***

      — Тебе повезло, что я вовремя закончила. Мог бы прождать до обеда.       Рин вглядывалась в облака, подгоняемые беспокойным восточным ветром, наклонившись к лобовому стеклу. Она уже немного успокоилась, хотя процентов на восемьдесят это было заслугой переутомления измотанного суточной сменой хирурга. Проведя почти всю ночь в операционной, она почти не соображала, а потому не слишком сопротивлялась тому, что её ватное тело усадили в мягкое кресло и покатили куда-то по ровной дороге. Автомобиль бесшумно лавировал в оживлённом потоке, уносясь прочь из города.       — Я никуда не тороплюсь. Так, что ты решила? — Его вопрос звучал так буднично, будто Годжо спрашивал о прогнозе погоды.       Отпив из стакана, она сделала вид, что не поняла, о чём он спрашивает, разглядывая проносящиеся мимо клёны:       — Насчёт чего?       И очень зря, потому что Сатору, очевидно, не привык сглаживать углы.       — Насчёт моего предложения трахать тебя много, часто и везде, где вздумается.       Рин поперхнулась, остывающий кофе пошёл носом и чуть было не расплескался по дорогущему салону. Она предполагала, что Сатору поднимет эту тему, но не думала, что он шмякнет ею прямо в лоб.       — Н-не собираюсь ничего решать. Если ты за этим приехал, то лучше дай мне выйти — я прекрасно доеду до дома на электричке.       Подобрав сумку и схватившись за ручку, готовая катапультироваться, если придётся, она услышала смех и щелчок запирающихся дверей.       — Расслабься.       Рин нахмурилась, но деваться было некуда. Сумка вернулась на своё место на коленях.       — Так что всё-таки случилось?       — М?       — С твоим лицом.       — Сказал же, расслабься.       Дальше Сатору вёл машину молча. Изредка бросал косой взгляд на пассажирку. Не пытался заговорить, не тянул руки, ни на что не намекал. Рин поначалу напряжённо барабанила ногтями по стеклу, а когда поняла, что тема закрыта, откинула голову и закрыла глаза. Собиралась ещё что-то спросить, но мысль ускользала от неё, под натиском усталости. Она провалилась в сиденье и вытянула отёкшие ноги, согреваемая тёплыми струями воздуха. По радио зазвучала старая, знакомая мелодия, и она тихонько замычала, вторя наивной песенке о любви, слегка кивая подбородком и притопывая каблуком. Через какое-то время пальцы стали пропускать такты, а потом и вовсе застыли и сползли по стеклу, оставив за собой еле заметный след. Подпевание прекратилось, и Годжо выкрутил громкость на минимум. Остаток пути он провёл в тишине, слушая мерное посапывание.       Её разбудил резкий хлопок. Тяжёлые веки не поспевали за мозгом, который во что бы то ни стало старался проснуться, тело сроднилось с сиденьем, и девушка даже решила, что ей показалось, чуть было не задремав снова. Но громкий звук повторился вновь, и она окончательно распахнула глаза. Мягкий пиджак укрывал обтянутые тонким нейлоном бёдра, спинка была опущена, а замки на высоких сапогах наполовину расстёгнуты — все условия для комфортного сна были соблюдены, а она даже не почувствовала, как Сатору проделал все эти манипуляции.       «И куда он делся?»       Только теперь Рин подняла взгляд и за лобовым стеклом увидела совершенно незнакомый пейзаж. Высокое, украшенное мазками перистых облаков небо обнимало вдали горизонт, сливаясь с сапфировой мощью океана. Над диким песчаным пляжем возвышались отвесные скалы, испещрённые дырами ласточкиных гнёзд. Акура была легкомысленно припаркована у самого края обрыва, при том, что хлипкое, старое на вид ограждение отнюдь не создавало ощущения защищённости. Рин едва заметно хлопнула дверцей. Далеко внизу подростки взрывали петарды, распугивая прибрежных птиц. Так вот, что за шум прервал её сон!       Годжо стоял, отвернувшись от машины. Словно не замечая чужого присутствия, вглядывался в прибой, засунув руки в карманы брюк. Рубашка колыхалась на нём, словно парус, наполняемая порывистым океанским бризом, и, будь этот мужчина кем-то другим (очень даже конкретным «другим»), Рин непременно нарушила бы все свои запреты и правила в попытке согреть его озябшую спину, горячо обвивая руками. Но Годжо нежно обнимать не тянуло, хотя какая-то её часть (очень даже конкретная, опять же) реагировала на него слишком остро. Рин нарочито громко зевнула, прогоняя непрошенные мысли и привлекая к себе внимание.       — Выспалась? — Он не обернулся, но в голосе проскользнула улыбка. Будто бы он знал, о чём она думала минуту назад. Будто читал мысли.       — Уже полдень, почему ты меня не разбудил?       Сатору дружелюбно покосился с высоты своего роста, поднимая брови и почти не поворачивая головы.       — Ты слишком сладко спала. А ещё так много болтала и мило похрапывала! Я всё записал! — Он размахивал поднятыми большими пальцами у неё перед лицом с видом подростка, который только что получил автограф своего кумира. — Хочешь послушать? Можно целый альбом собрать! — Заметив, что от неловкости девушка совсем потерялась, Сатору прыснул и махнул на неё рукой. — Да брось, это же шутка!       Рин с подозрением сощурилась на него, а потом внезапно заразилась этим непринуждённым, шутливым настроением. Расслабленно засмеялась и расправила ссутуленные, затёкшие плечи.       — Куда ты меня привёз?       — Разве это важно? — Сатору снова загадочно улыбнулся вдаль.       — Это что, похищение? Мне стоит опасаться? — она всё ещё хихикала, пока не увидела выражение его лица.       Он развернулся на каблуках своих лакированных туфель. Оказался так близко, что Рин почти коснулась кончиком носа маленькой четырёхглазой пуговицы на чёрном воротнике, вдохнула пряный запах парфюма. От него пахло так знакомо: мягкой хвоей и имбирём. Словно от сладкого пряничного человечка, каких мама вешала для неё на ёлку в детстве. Этот аромат уютного семейного праздника так резко контрастировал с холодностью, расчётливостью, циничностью. С напряжением, что вызывало его поведение. Вблизи казалось, что воздух вокруг Сатору наэлектризован: чем ещё объяснить, что ей стало трудно сделать вдох, а тоненькие волоски на руках взволнованно поднялись.       — Тебе стоит опасаться. Но это не похищение.       Теперь было не до веселья. У воды снова взорвалась петарда. Рин вздрогнула и, выйдя из транса, попятилась назад. Она почувствовала то же, что чувствует загнанный охотниками олень: беспомощность. Одна, наедине с едва знакомым мужчиной, неизвестно, насколько далеко от дома, от ближайшей дороги, от людей. Рин поёжилась и плотнее завернулась в пальто в бессознательной попытке укрыться от хищного зверя.       — И чего же мне «стоит опасаться»? — Лучшая защита — нападение, верно? Так всегда говорят. Но когда дело доходит до практики… — Имей в виду, меня будут искать. Какаши всё вверх дном перевернёт, чтобы тебя достать, если посмеешь меня тронуть, понятно?       Сатору вскинул руки и рассмеялся. Почему он всё время смеётся?!       — Воу, притормози! Не собираюсь я тебя насиловать!       — Тогда зачем мы здесь? — Голос сорвался на крик. На глаза навернулись слёзы — то ли от ветра, то ли от животного страха.       Годжо опустил подбородок, и девушке показалось, что его глаза недобро сверкнули из-под ресниц.       — Мы здесь для того, чтобы ты приняла решение. Я хочу, чтобы ты отдалась мне. Сама. — Он начал медленно двигаться к ней, на каждый шаг отчеканивая слова. — Изнасилование не входит в мои планы. Это самый пошлый… и грязный… способ заполучить тело. Неужели, я, по-твоему, так плох? Поверь, когда ты окажешься со мной в одной постели, то не сможешь думать больше ни о чём другом.       Сатору навис над ней, намеренно нарушая границы. Пугая какой-то своей скрытой, тщательно завуалированной мощью. Давая понять, что хоть в его словах и была правда, но можно было только догадываться, во что именно из сказанного он верил, а чем мог с лёгкостью пренебречь.       — Почему я? Разве вокруг мало девушек, готовых раздеться для тебя?       Руки снова нырнули в карманы, а затем — выдох — Годжо шагнул назад и прислонился к ограждению.       — Может, меня привлекают трудности?

***

      «Идиотское пари».       Совершенно идиотское. Рин, которая никогда ни на что не спорила, не умела в покерфейс и не победила ни в одной игре. Рин, которая с детства не брала в руки карты и фишки, потому что не везло. Рин, которая так и не научилась достойно проигрывать. Поспорила с Годжо Сатору.       — Давай так. Ты будешь послушной девочкой следующие десять минут, и твои больные детки получат от меня щедрый подарок.       — Хочешь, чтобы я… — Рин неуверенно помахала рукой, указывая на ту часть тела Сатору, где уже определённо что-то чего-то хотело, судя по надувшемуся холмику в брюках.       — Чт… Нет, конечно! А я думал, что это я извращенец. Нет, просто сделаешь то, что я скажу. Уверен, тебе это даже понравится.       «Дурак. Что здесь может понравиться? Боже, как же страшно».       Место, что он выбрал, располагало бы к романтике, если бы не надвигающийся шторм. Тяжёлые тучи заполняли голубой холст небосвода, окрашивали поднимающиеся волны, будто кто-то вылил тонны серой краски в океан. В высоких кронах зарождался гул, больше похожий на гудение самолётных двигателей, чем на обычное перешёптывание деревьев в лесу.       Рин приготовилась к тому, что Сатору станет шептать пошлости, распускать руки, была настроена на лобовую атаку, но, вопреки ожиданиям, он вёл себя спокойно и даже галантно. Хотя и пугающе. За руку подвёл её к ограждению и тоном, не терпящим возражений, велел перелезть через него.       — Только будь осторожна. У меня нет желания объяснять полицейским, что я не толкал тебя.       — Рехнулся? Не полезу я туда! Я не самоубийца!       — Ты должна меня слушаться, иначе проиграешь пари.       Его невозмутимый вид обманул её. А ещё подкупила возможность выкроить хотя бы какие-то деньги для отделения. Большие, просто огромные деньги. Сатору был очень щедр, определяя сумму. И, казалось, ничего не требовал взамен. Ну, что такого он мог заставить её сделать за десять минут? Верным был ответ «много, слишком много чего непристойного, опасного, незаконного». Но когда дело касалось онкобольных, Рин переключалась и не могла адекватно рассуждать. Кто бы мог подумать, что она так резво махнёт через перила.       «Зачем? Зачем я сюда лезу?!»       Нелепость. Страх обволакивал с ног до головы. Роился под кожей. Дрожащей рукой она схватилась за ржавую ограду, стараясь перекидывать через неё ноги так, чтобы не сверкать бельём из-под задравшегося платья.       «Я же не, мать её, Роза на Титанике!» — промелькнуло в голове.       — Ты как Роза на Титанике! — Сатору захохотал, перекрикивая оглушающий порыв ветра.       — Ещё слово, Годжо Сатору, и, клянусь, я убью тебя, как только слезу отсюда!       «Если, конечно, мне повезёт, и я не расшибу затылок о те огроменные камни внизу».       Стоя на краю обрыва, опасно шатаясь при каждом порыве ветра, Рин уже не испытывала гордости за то, что не спасовала. Гордость была забита насмерть ужасом и желанием разрыдаться. Вот бы слезть отсюда и забраться к кому-нибудь на ручки! Внутри проснулось отчаянное желание, чтобы чьи-нибудь тёплые ладони обняли и погладили по голове. Отменить пари — и будь, что будет! Ах, нет. Раз уж решилась, надо идти до конца. Слабоумная… Она зажмурилась, но от этого только сильнее закружилась голова. Сатору что-то сказал, а гулкий стук в ушах не дал расслышать. Рин повернула к нему голову, чтобы переспросить, но внезапно реальность поплыла перед глазами. Совершенно не предназначенный для лазания по обрывам сапог соскользнул с обточенного дождями выступа, и она сорвалась вниз. Сорвалась, беззвучно раскрыв рот. Не успев исторгнуть ни крика, ни проклятий, ни молитв. Бессвязные воспоминания промелькнули перед глазами. А спустя секунду — нет, спустя целую вечность — Рин поняла, что не летит. На рёбрах лежала сильная рука и непоколебимо удерживала её от падения.       — Куда это ты собралась? — Сатору подтянул беспомощно повисшее над пустотой тело и поставил на место, словно возвращая куклу на полку.       Слёзы сами собой потекли из испуганно распахнутых глаз. Во рту пересохло, а ком в горле норовил вырваться наружу. Рин забило крупной дрожью — того и гляди снова сорвётся вниз. Сатору нежно пригладил её волосы, а затем склонился к самому уху, обдавая жаром шею:       — Ну-ну, не плачь, дорогая. Чувствуешь мою руку? Я тебя держу.       Рин кивнула и прошептала еле слышное, заикающееся:       — Д-да.       — Очень хорошо. Ты умница. А сейчас я завяжу тебе глаза.       — Что?!       — Не бойся, я не дам снова упасть.       — Сатору, пожалуйста…       — Перестань, всё будет хорошо.       Его тон снова был металлическим и безапелляционным. Таким, от которого парализующий страх почти отступил, а в голове начало проясняться. Рин заскулила и втянула носом разрежённый воздух: пахло собирающимся дождём и рождественскими сладостями. Пахло тем, кого здесь не было и не могло быть. Однажды обоняние уже подвело её, учуяв знакомый запах. Задержать бы его внутри и больше никогда не дышать, чтобы сохранить. Она выдохнула через рот, опустошая лёгкие. И снова: вдохнула, задержала, выдохнула. Повторила так несколько раз, чтобы успокоиться. А затем крепче зацепилась по обе стороны за шершавый металл. Смело — и безрассудно — кивнула. Сатору осторожно убрал руку, ловко накинул своей заложнице на глаза чёрную ленту, перехватил её крепким узлом на затылке, и снова обхватил Рин поперёк живота. В этот раз она это почувствовала. Он придвинулся вплотную, гранённая балка между ними врезалась в тело. Уверенные ладони скользнули под грудью, по рёбрам, обхватили талию, заключили в капкан, из которого нельзя было вырваться. Тугая повязка сдавила глаза.       — Отпускай, — густой голос контрабасом завибрировал над ухом, резонируя с дрожью в теле.       Очередной идиотский приказ. Скрепя сердце, Рин отлепила руки — к ладоням прилипли куски старой, осыпающейся краски. Ослеплённая, безвольная, во власти совершенно чужого человека, сдавленная руками-оковами. Она вся превратилась в слух, каждый звук пробирал до костей. Океан внизу разбушевался, словно толпа, наблюдающая за их опасной игрой. Улюлюкал, предвкушая развязку.       — А теперь кричи. — Его нос зарылся в волосы на макушке, и заряд электричества пробил тело насквозь, заставляя бёдра тереться друг о друга.       — Что?       — Здесь никого нет, кроме нас. Кричи так громко, как только сможешь.       — Я не понимаю. Зачем?       — Ты должна выплеснуть всё, что накопилось. Представь, что и меня здесь тоже нет.       Рин захохотала, приняв его слова за шутку. Но Сатору не унимался:       — Делай, что я говорю.       — Да не буду я, — приступ смеха уже граничил с нервным срывом, смешивался с ужасом и бесстыдным желанием двинуть бёдрами назад.       — Какие ж вы все упёртые! Я не шучу, Рин. В конце концов, ты должна слушаться!       Он повысил голос и тряхнул её, выйдя из себя, и Рин взвизгнула.       — С ума сошёл?! Отпусти меня!       — После того, как сделаешь то, что я говорю.       — Сатору! Сатору, вытащи меня отсюда! Сейчас же!       Рин во всю паниковала, лишённая зрения и возможности передвигаться. Липкий страх снова стремительно окутывал её, мешая дышать. Вырываться было жутко, внутренности сжались в комок. Она опасно дёрнулась, бездумно пытаясь освободиться, чуть было снова не сорвалась, и в этот момент Годжо ещё плотнее прижал её к себе, зарычав взбешённым диким зверем:       — Строптивая, непослушная девка!       — Садист!!!       Выкрик разлетелся, захваченный воздушным потоком, и затерялся в ликующих ветвях. И в это мгновение с глаз точно спала пелена: всё, что происходило сегодня, начиная с его непрошенного появления перед окнами больницы и свежего кофе и заканчивая этой эмоциональной пыткой, которой он смог довести обычно спокойного, рассудительного хирурга до бессознательной, отчаянной ругани — всё внезапно обрело смысл. Ей стало ясно, как день, зачем Сатору выдумал это нелепое пари, в котором он не выигрывал при любом раскладе — лишь для того, чтобы затащить её на самую опасную точку обрыва. Ясно, для чего ему вообще понадобилось тащить её именно сюда — чтобы вызвать это неподдельное, всеобъемлющее, парализующее чувство страха. Ясно, почему обязательно было лишать её зрения — возможность ориентироваться вселяет уверенность, а Рин теперь чётко понимала, что по его жуткому, безжалостному плану она должна была испугаться. Ведь только сильнейший, неподдельный ужас мог заставить её… закричать. Кто сказал ему, что терапия криком — то, что было так необходимо страдающему, подавленному непрекращающимся потоком драмы доктору?       Но вместе с этим она вдруг осознала, что почти перестала бояться, хотя стояла на краю пропасти, а повязка уже давно была мокрой от слёз. Что страх больше не сковывал. Что в неподвижных, стальных руках Годжо было что-то успокаивающее, хотя она по-прежнему не могла ни пошевелиться, ни убежать. В нём было что-то такое, отчего ей действительно захотелось послушаться жёсткого голоса. Будто бы он точно знал, как лучше. Это странное чувство словно вернуло её в родительский дом, где забота окружала со всех сторон, и каждой проблеме всегда находилось простое решение. Где стоило лишь сказать слово, и её жалели, окутывали заботой и направляли по верному пути. Где чувство защищённости вселяло уверенность в свои силы. Но, кроме заботы, она ощутила ещё кое-что. Что-то дикое, оглушающее было во всём этом. В том, как близко чувствовалось крепкое мужское тело. В том, как Сатору надавливал на неё, вынуждая подчиниться. В том, как он был уверен в себе и даже не старался скрыть своё возбуждение, которое было заметно ещё с того момента, когда она так опрометчиво приблизилась к нему у этого злосчастного обрыва. В свои двадцать пять Рин лишь изредка позволяла себе мечтать о мужчине, и то только об одном — о том, кого совершенно точно никогда не будет рядом. А Сатору — пламенный, заведённый, властный — был здесь и сейчас.       И Рин уступила. Не завизжала, как когда поскальзывалась на обледеневшей брусчатке у станции метро. Не запищала, как когда многострадальный мизинец встречался с углом прикроватной тумбочки. Вскрикнула сначала несмело. Но услышав довольное «Угу» у самого уха, закричала во весь голос. Она никогда раньше не звучала так громко. Под тугой повязкой стали возникать образы. Всё то, что не давало сомкнуть глаз по ночам. Девочка с игрушечным кроликом, чьи огромные глаза всё ещё глядели на неё, весело заулыбалась и послала ей воздушный поцелуй. Тело прошибло зарядом тока. И Рин закричала ещё. Перед ней возник Обито. Он больше не смотрел на неё со смесью надежды и обиды. Не вынуждал жалеть. Рин схватила обледеневшими пальцами жилистые запястья Сатору, сжала со всей силы, впиваясь ногтями, не думая о том, что может причинить боль, и закричала ещё. Надрывно. Пронзительно. На грёбанного бездушного Хатаке. На его безразличие и глупые принципы. И на свою безраздельную, слепую, убивающую любовь. Без слов — обо всём, о чём давно хотела бы прошептать ему в звенящей ночной тишине.       Обессиленная, она затихла и всхлипнула. Сатору развернул её, и ослабевшие руки повисли на шее, пока он приподнимал её, чтобы затащить обратно за ограждение. Спустя пару секунд ноги уже твёрдо стояли на земле, и повязка была спущена, а она всё не отпускала. Вцепилась в него, как в спасательный круг, боясь отпустить. Спрятав мокрое лицо на груди. Поднялась на носочки в попытке придвинуться ближе, и почувствовала, как он склоняется навстречу ей. Поняла, что падает в пропасть. Внутри что-то разорвалось. Будто не было больше напряжения. А лишь густая кровь, что текла сквозь тело, омывала изнутри, согревала. Она чувствовала его твёрдость, но это уже не пугало. Ей больше не казалось, что Сатору может навредить. Только бурлящее волнение растекалось теперь по венам, пульсировало там, внизу. Рин знала, что выиграла пари. Выполнила всё то немногое, о чём он просил. Но что, если она проиграла в чём-то более важном? Отчего-то непослушное, своевольное тело инстинктивно отреагировало влажным, острым возбуждением на этот жуткий аттракцион. Отчего-то её многолетняя привязанность, которую она лелеяла в своей душе, прямо сейчас барахталась где-то там, на задворках сознания, сброшенная за борт теми же самыми руками, которые мягко поглаживали её по спине. Рин горячо дышала в накрахмаленный воротник, вдыхая опьяняющую смесь парфюма и дурманящего мужского запаха. Сатору был таким горячим, несмотря на то, что провёл столько времени на пронизывающем ветру в одной рубашке. В каком-то неистовом порыве она скользнула ладонями ему за спину, притянула ближе, хотя казалось, что ближе уже нельзя. Подалась вперёд, так плотно прижавшись бёдрами, что от этого слишком тесного контакта Сатору несдержанно выдохнул ей в макушку. Рин открыла глаза. Упёрлась кулаками. Ткнулась лбом в его грудь. И чуть слышно выдохнула:       — Прошу, отвези меня домой.