Обстоятельства непреодолимой силы

      Если бы в Акуре было заднее сиденье, Рин заняла бы его, не раздумывая, но выбирать было не из чего. Почти час в неуютном кресле, встречавшем любое движение то ли скрипом, то ли хрустом. Слишком глубокое, слишком высокое, слишком мягкое. Пролетая междугороднюю трассу на космической скорости, невозможно было открыть окно, а в салоне воздух накалился, стал спёртым, душным, сладким. Лишний раз пошевелиться казалось роскошью или преступлением — или и тем, и другим. Неловко. Жарко. Слишком тихо. Вдали от вышек из приёмника доносилась лишь противная трескотня да шипение. Никогда ещё ей так сильно не хотелось услышать радио. Уж оно помогло бы скрасить, прекратить это глупое молчание. Молчание, что случается между людьми, которые почти занялись сексом. Почти.              Дома, впечатавшись лбом в стену душевой, Рин зажмуривалась изо всех сил, прогоняя воспоминания о череде царапин, что оставили на бледных запястьях её отросшие ногти. Она заметила их, поглядывая украдкой, не поворачивая головы. Старалась ничем себя не выдать, когда мазала взглядом по руке, что лежала на руле. На кисти перекатывались шарики суставов. Вены вздулись, и из-за них бледная тыльная сторона ладони отливала синевой в тех местах, где не была исчиркана ссадинами. Он избивал кого-то (она прекрасно знала, кого именно), так что кожа на костяшках разорвалась и теперь была покрыта чернеющими корочками. В самом центре, между лучами выпирающих костей — еле заметное пятнышко родинки. Длинные пальцы мягко скользили по обтяжке руля. Так же, как они скользили, чтобы перехватить поперёк её тело, проникая под пальто, задевая косточки лифа под тонкой тканью платья. В прорывающихся в блокируемый мозг фантазиях эти его пальцы ложились на оголённую проводом кожу. Как бы они двигались? Ласково или требовательно? Легко и нежно или грубо, настойчиво?              Ошпариваясь кипятком, она раз за разом скрывала лицо под потоком воды. Стыдясь того, как, словно ужаленная, вылетела из машины, едва та остановилась у подъезда. Как запуталась в ремешке сумки, неуклюже выкарабкалась наружу, споткнулась о первую же ступеньку, еле удержавшись на ногах. Правая щиколотка ныла, отзываясь на воспоминания о неловком, позорном бегстве. Рин уносила ноги, не попрощавшись, не обернулась, прежде чем взбежать по лестнице. И теперь ругала себя за малодушие.              Дома она снова пыталась обмануть разум, забивая голову чем угодно, кроме. Рядом то и дело возникал образ Какаши, приветливого, тёплого, родного. Но его молчание после той ночи в баре делало его до отвращения равнодушным, и ей хотелось разбить это видение, смазать, распылить. Через мгновение его глаза голубели, ресницы покрывались инеем, и уже Сатору тянулся руками к её телу. Рин сходила с ума, терпя поражение, не в силах избавиться от него. Она всё ещё чувствовала давление его члена на пояснице.              Той бессонной ночью Рин трижды сдавалась, запуская руки под одеяло. Сгорая от стыда, коря себя за слабость, она лежала во влажном белье, снова и снова окуная пальцы в вязкие выделения, размазывая их по бёдрам, отчаянно стремясь унять своё возбуждение.              Следующие две недели она провела в агонии, нагружая себя дополнительными дежурствами, веря, что масса неотложных дел спасёт, отвлечёт, заглушит. Каждый свободный вечер, старательно душа́ незванную похоть, намывала, вытирала, скаблила, отдирала — такой стерильно чистой её квартира не была ещё никогда. Как не была такой измотанной и Рин. И если бы только всё это хоть чуточку помогало! Невыносимый жар рвался изнутри ежесекундно, вызывая желание наброситься на первого встречного. Самыми невыносимыми были моменты, когда она опускалась до желания позвонить Какаши. Изнемогая от неконтролируемой жажды, Рин всеми силами отгоняла мысли о нём, боялась своей несдержанности. Но когда казалось, что ниже падать уже некуда, её посещала другая мысль. И эта мысль заставляла рычать. Она, как наваждение, стучалась о стенки черепа, заставляя срываться с места и искать всё новую и новую работу. Чтобы только занять себя. Чтобы только не дать себе и малейшей возможности подумать о Сатору.              Что? Что такого было в нём, что всё полетело к чертям, стоило ему появиться? Разве мало ей встречалось красивых мужчин? Никто из них никогда так сильно не волновал: ни дрожи в коленях, ни недостатка кислорода в лёгких. Только один человек занимал все мысли Рин с тех самых пор, когда, ещё девочкой, она увидела его молча входящим в класс. Ненароком он оказался белой вороной во всех смыслах. Нелюдимый и замкнутый, повёрнутый на учёбе. Седой и лохматый мальчуган, он отличался от остальных — вылизанных школьников с идеальными манерами и как под копирку коричневыми горшочками из волос. Маска безразличия и высокомерия. Загадочный Какаши был мечтой каждой девочки в школе и соперником для каждого мальчишки, но ни тем, ни другим так и не выпало шанса попытать удачу. Рин посчитала его слишком далёким, слишком зацикленным, слишком израненным и неспособным жалеть. Ей, чересчур мягкой, тихой и, вдобавок, некрасивой, было не дотянуться до него. Ну, кто посмотрит на неё с этими дурацкими пятнами в пол-лица? Кому нужна девушка с таким очевидным изъяном? Уж, конечно, не самому симпатичному мальчику в школе. Но неопытное, горячее сердце сжималось, рвалось на части, когда он появлялся, роняя на класс свой стеклянный взгляд.       Повзрослев, она всё ещё была уверена, что нет в мире никого лучше Хатаке Какаши.              Вот только стоило появиться Сатору — и голову снесло ураганом. От того ли, что его нескрываемое желание было слишком волнующим для голодного тела? Или от того, что такой красавчик обратил на неё внимание? Он прокатился, словно цунами, заставляя выйти из анабиоза, вскрывая окаменевшие наросты дружелюбия и такта, вымывая из-под них сокровенное, вытягивая страсть, ласку, гнев, боль — непомерно много боли. Каждым словом, каждым своим поступком расширяя рану, заставляя гной вытекать наружу. Он был лекарем или садистом? А, может, просто озабоченным, самодовольным кретином в очёчках и с тугим кошельком?       Рин барахталась в изобилии его недостатков, но всё равно, не сопротивляясь, плыла в разинутую акулью пасть. Чудилось, что там, среди острых зубов и смрада пропащих душ, ярко сверкало настоящее.              Когда поражение в этой войне подобралось особенно близко, а рука уже почти сорвалась, чтобы набрать номер, на телефон пришло сообщение. Экран засветился, динамик пиликнул парой знакомых ноток, и в облаке уведомления возникло имя: Нишимия. Давняя знакомая, для Рин Момо Нишимия была из тех, с кем иногда выбираешься выпить в выходной. Самая красивая девушка на курсе, а теперь и в отделении, она не обременяла себя лишними обязанностями. Вовремя приходила и так же вовремя исчезала по окончании смены. Её существование не было сфокусировано на карьере, она не концентрировалась только на пациентах. Просто жила свою жизнь, выбирая, какой краской лучше покрасить волосы и куда пойти, чтобы подцепить очередного парня.              «Приходи обмывать новый дорогущий телек! Ты, я и бутылочка вина!» — сообщение радостно пестрило эмодзи.              Пятничная смена подходила к концу, планов на вечер не было и быть не могло, а в квартире не осталось и уголка, не вылизанного до блеска. Рин напечатала в ответ: «Ок» и быстро проверила перед уходом ключи в сумке и кошелёк.       Поскольку идти в гости было недалеко, она решила не тратить время на дорогу домой. Ну, и что, что футболка не свежая — кому, собственно, на неё смотреть? По пути зашла в ближайший магазинчик, накупила сладостей и фруктов, зная, что кроме вина у Момо, как всегда, нечем будет подкрепиться.       Весна уже ласково укрыла город лепестками сакуры, словно нежным шлейфом подвенечного платья. Воздух был мягким, вкусным, и прогулка доставляла неожиданное удовольствие. Рин буквально летела, мечтательно подняв голову вверх, улыбалась лёгким прикосновениям ветра. Пять минут свободы от сводящих с ума грёз. Она зашла в стеклянные подъездные двери в совершенно приподнятом настроении. Из квартиры слышна была музыка и смех.              «С кем это она? Я думала, больше никого не будет. Может, по телефону говорит?» — нахмурилась Рин, прожимая кнопку звонка.              Звуки стихли и через мгновение запыхавшаяся, раскрасневшаяся Момо открыла дверь. Пританцовывая, задорно чмокнула гостью и затащила её в квартиру.              — О! Вкусняшки! Отлично! Ты раздевайся, а я пока накрою на стол, — пальцы перехватили тяжёлые пакеты, и не успела Рин открыть рот, чтобы озвучить свой вопрос, как услышала извиняющийся шёпот: — У меня тут парень, эм… как бы… новый. Надеюсь, ты не против? Знаю, мы так не договаривались, прости. Я вообще не ожидала, что он придёт.              Рин сама не поняла, как именно обо всём догадалась, но точно ещё до слов о «новом парне». Словно органы чувств включились все разом и дружно заголосили, забили в набат, отправляя по нервам сигналы SOS. Взгляд упал на мужские туфли, терпеливо дожидавшиеся хозяина у двери. Их начищенные бока показались подозрительно знакомыми. В нос ударил терпкий аромат парфюма, от которого тут же закружилась голова. В ушах зазвенело, и сквозь шум до поражённого догадкой сознания из гостиной донеслись протяжные интонации. Тот, чей образ за долю секунды сформировался перед глазами, не заставил себя ждать, высунув седую макушку в коридор:              — Детка, ты не познакомишь меня со своими гостя… О, Рин, это ты, вот так сюрприз!              Годжо Сатору. Повсюду, повсюду он! Жизнь стала похожа на череду сменяющихся кадров, и на каждом из них белым, засвеченным пятном проявлялся этот выскочка. Его рот привычно расплылся в широкой улыбке, и он даже подошёл, чтобы приобнять Рин так, будто увидел старого друга. А она, как оглушённая рыба, беззвучно раскрывала и захлопывала рот, изумляясь его неприкрытой наглости и в очередной раз не зная, что сказать. Подружка счастливо подпрыгивала, со скоростью гоночного болида тараторя дежурные фразы, которыми принято представлять незнакомцев друг другу, не придав значения тому, что «незнакомцы», очевидно, уже знакомы. Пропищала извинения и умчалась на кухню. Сатору проводил Нишимию взглядом, затем галантно помог гостье повесить плащ, подвинул тапочки и без лишних слов оставил в одиночестве, вернувшись в гостиную.       Так, словно между ними ничего не было.              С кухни стал доноситься звон бокалов, захрустели пакеты, приборы и тарелки застучали по столу. Рин пребывала в шоке, а потому, чтобы хоть как-то отвлечься и прийти в себя, взглянула в зеркало. Набрала в лёгкие побольше воздуха и принялась пальцами поправлять стрелки, расчёсывать растрепавшиеся волосы, методично подавляя в себе трусливое желание схватить вещи и сбежать.       На узкой, криво подвешенной тумбе одиноко стоял небольшой флакончик духов. Чтобы тянуть время, все средства хороши. Рин покрутила его в пальцах, приподняла крышку, и в нос ударил запах весенних, только что распустившихся цветов. Она вернула духи на место и, не слишком удовлетворённая отражением, уже собралась шагнуть к полоске света, падавшего из комнаты в темноту коридора, но тут растерянно замерла. Воровато оглядевшись, принюхалась: футболка, в которой она весь день бегала из палаты в палату, из кабинета в кабинет, по коридорам и лестницам, впитала в себя все возможные больничные запахи да, к тому же, помялась. Чёрт бы побрал эту вечную лень! Ну, почему нельзя положить в сумку сменную одежду? Разозлившись на себя, Рин схватила флакон и пару раз брызнула себе за ухо, наспех растерев потёкшие капли по футболке.               Из колонки звучал знакомый хит, который то и дело крутили по радио и в торговых центрах. На задорный бит и жизнерадостное звучание ритм-гитары, окаймлённые волшебными переливами саксофона, накладывался лёгкий речитатив. С самых первых нот каждая клеточка внутри откликалась на живой зов музыки. Речитатив сменялся приятным, мягким мужским вокалом, Рин притопывала пятками в такт мелодии, идя по коридору, а потом… Потом её душа упала в эти самые пятки. Посреди полупустой комнаты в полном одиночестве пританцовывал Сатору. Не заботясь о том, что его кто-то увидит, будто никого больше в мире не существовало вовсе. Босые ступни скользили по полу, заставляя длинные, обтянутые джинсами ноги пружинить, переступать из стороны в сторону. Руки непрерывно вычерчивали в воздухе хаотичные фигуры, расслабленные кисти звонко прищёлкивали пальцами. Он кружился вокруг себя, опуская подбородок, волной подбрасывая плечи, замирал на месте, мерно покачивая бёдрами. Его движения не были соблазняющими: он напрочь позабыл, что совсем рядом находились девушки. Сливался с ритмом и самозабвенно терялся в нём. Может быть, отчасти поэтому он выглядел таким привлекательным. Его лицо было почти таким же, как в их первую встречу, не осталось ни отёка, ни синяка. И не скажешь, что ещё недавно он сверкал фингалом на полщеки. На приоткрытых губах играла улыбка, и Рин почудилось, что она услышала рваное дыхание, сбившееся от энергичного танца. Нелепое смешение стилей теперь казалось удивительно гармоничным. В следующий раз, услышав этот трек, она будет точно знать, как под него двигаться: Сатору, отдающийся музыке в маленькой квартирке с низкими потолками — раскалённым клеймом на внутренней стороне век.       Невольно продолжая подглядывать из темноты, Рин искренне, без какой-либо задней мысли любовалась этим непостижимым мужчиной. Его волосы рассыпались пеплом, оседая на лице, бездна глаз была безмятежно прикрыта. Торс потерялся под безразмерным свитером, но ей отчётливо представлялась грация напряжённых мышц. Такое ненавязчивое, лёгкое — абсолютное — владение телом заставляло хотеть повторить всё от начала до конца, подойти ближе и влиться в танец, а ещё — прочувствовать на себе, как он двигается. Мысли быстрой рекой потекли в неправильном направлении, и, вот, Рин уже снова думала о том, как же, должно быть, гадёныш хорош в постели.              Отругав себя, она замерла, не решаясь сделать шаг, и когда уже занесла ногу, услышала ехидный, колючий голос, окончательно заставивший её вернуться в реальный мир:              — Надеюсь, твои лодыжки в порядке?              Сатору больше не танцевал — стоял к ней спиной, щёлкая кнопками на колонке, на что та пищала и моргала, сменяя цвета светодиодных лампочек. Как давно он заметил её?              — А что не так с моими лодыжками? — Рин старалась придать лицу нейтральное выражение, будто бы не пялилась на него бог знает сколько времени и не стягивала мысленно чёртов свитер.              Прозвучал тихий смешок, и Сатору, удовлетворённый наконец выбранным треком, развернулся. Она сделала вид, что не заметила его пристального взгляда, прошлась по комнате и увидела тот самый «новый, дорогущий» телевизор, ради которого, собственно, и пришла. Только теперь до него не было никакого дела, потому что Сатору, медленно подбираясь к ней, снова заставлял воздух электризоваться, снова охотился, снова заполнял собой всё пространство. Хитрый лис, он обошёл её кругом и встал за спиной, заставляя чувствовать себя неуютно, дразнил. Положил обе руки на поднявшиеся плечи. Еле слышно, так, чтобы слова достались только ей одной, сказал:              — Я беспокоился, ведь ты так неосторожно споткнулась в нашу последнюю встречу. Когда. Убегала.              Руки исчезли. Рин захлестнуло клокочущей волной, сознание поплыло, хотя во рту не было ещё ни капли алкоголя. Когда оцепенение прошло, она уже хотела было сказать что-то в ответ, оправдаться хотя бы ради приличия, но поняла, что Сатору не пытался пристыдить. Его слова вернули её туда, на берег, где продрогшее тело било крупной дрожью, где она прижималась животом к его члену. От последней мысли голова пошла кругом. И когда оставаться в одной комнате стало невыносимо, когда ноги почти рванулись с места, готовые снова унести Рин как можно дальше, в гостиную вошла Нишимия.              

***

              — Так ты, что, остановил движение в час пик?              Рин старалась, чтобы улыбка не выглядела слишком уж натянутой, но получалось плохо. Слушать историю знакомства Нишимии и Годжо ей совсем не хотелось. Ну, хотя бы еда на столе была вкусной, а телевизор — достаточно большим, чтобы то и дело привлекать внимание своими яркими, сменяющимися картинками. Не зря Сатору отвалил за него кучу денег. В том, что это был подарок с его барского плеча сомневаться не приходилось: зарплаты Момо не хватило бы на такую покупку, даже возьми она три кредита.              — Прикинь? — окрылённая, глупышка чуть ли не взлетала со своего места, не давая Сатору вставить и слово. — Мы с тобой только попрощались! Ты садишься в электричку, я прохожу пару метров, и слышу… Что уж ты там крикнул, сладкий? Этот котик чуть не вылез из машины на ходу.              Нишимия смеялась, прилипая к новоиспечённому бойфренду, стрекотала о том, как Годжо присвистывал и подмигивал ей из-под очков, высунувшись из машины на ходу под неодобрительные гудки застрявших из-за него в пробке автомобилей. Всем своим видом кричала: «Смотри, какого красавчика отхватила!» А этот красавчик невозмутимо попивал игристое и снисходительно позволял наслаждаться своим обществом. Разыгрывалась фантасмагорическая сценка, где нужно было изображать искренность и непринуждённость, когда внутри всё раздирало от противоречий. Разум тщетно убеждал сам себя:              «Ну, и что с того, что он здесь! Ну, и что с того, что у него девушка! Живёт свою жизнь. Гад… Нишимия классная. Пусть у них все будет хорошо Я ведь ни на что не рассчитывала!»              Но от одного вида их счастливых лиц хотелось провалиться под плинтус и вытошнить внутреннее недовольство. Веселиться и поддерживать разговор получалось у Рин из рук вон плохо.              В какой-то момент, решив, что девочкам необходимо посплетничать, Сатору вызвался унести опустевшие бутылки на кухню, и Рин выдохнула. В его отсутствие трескотня Нишимии воспринималась как белый шум. По телевизору шла нелепая передача: тучный мужчина с завязанными глазами на ощупь пытался узнать ягодицы собственной жены среди прочих выпяченных задниц. Зрелище было мерзопакостное, но Рин лучше ещё три часа следила бы за успехами этого бесстыдника, чем снова поддакивала счастливой подруге.              В кармане завибрировал телефон. Она достала его и, стараясь скрыть радость избавления, смахнула кнопку ответа. Звонили из больницы. Ночная смена не могла отыскать чьи-то результаты анализов к утренней выписке, и Рин с готовностью подключилась, перебирая в голове свой рабочий день. У окна думалось лучше, и она по привычке забралась под занавеску, уставившись невидящим взглядом на сверкающие в темноте огни светофоров и фонарей.              — Ну, хорошо, я завтра приеду пораньше и сама сбегаю в лабораторию.              Ранним утром в нерабочую субботу толкаться в метро, чтобы попросить лаборанта распечатать один единственный листок. Чудесная перспектива! Плоды разведенной бюрократии, из-за которой сделать это мог только лечащий врач.       Когда Рин вылезла из-за шторы, то с удивлением обнаружила, что в комнате пусто, а звук телевизора приглушён до нуля. Уже хотела было крикнуть Момо, но зачем-то пошла искать подругу сама. Квартира была небольшая — всего две комнаты и кухня. В коридоре по-прежнему было темно, а на кухне — никого. Жильё будто вымерло за пять минут ее разговора. Рин медленно шла, ведя рукой по стене. В неосвещённой спальне тоже никого не оказалось, и она озадаченно встала посреди комнаты. Куда же запропастились эти двое голубков? Осматриваясь, словно в плохом ужастике, она заметила приоткрытую балконную дверь.              «Пошли подышать свежим воздухом что ли?» — успела подумать, разворачиваясь, чтобы щёлкнуть выключателем и обозначить себя. Но тут с балкона донеслись странные, пугающие звуки. В кромешной тьме Рин прокралась к двери и осторожно отодвинула тяжёлую ткань гардины. Сначала ей даже пришлось напрячь зрение, чтобы разглядеть всю картину целиком. Сатору по своему обыкновению привалился к подоконнику, а Нишимия что-то искала на полу. Так показалось сначала. Но постепенно глаза стали привыкать к темноте, и она поняла, что ошиблась. Очень глубоко ошиблась. Так глубоко, что ей крупно повезёт остаться незамеченной.              Рука лежала на затылке у её подруги и требовательно сжимала накрученные на пальцы волосы. Голова её лихорадочно двигалась то вперёд, то назад в бешеном, отточенном темпе. Органы чувств с удвоенной силой заработали в темноте, снова не жалея Рин. Долетающие до ушей влажные звуки похоти становились громче, а перед глазами, с каждой секундой всё быстрее привыкающими к отсутствию света, разворачивалось такое непристойное действие, что она тут же почувствовала, как скрутило живот. Он придерживал свои бёдра рукой и наслаждался. Намеренно задранный свитер приоткрывал напряжённые кубики пресса и дорожку коротких волосков, спускающуюся в то самое место, которое активно, раз за разом скрывалось под длинными взлохмаченными волосами. Даже со спины Момо выглядела развратно, широко разведя колени и азартно заставляя Сатору исчезать у себя во рту. Понимая, что ей просто необходимо поскорее убраться, и подальше, Рин дёрнулась было назад, но тут Сатору с силой прижал Нишимию к себе так, что она стала давиться. Царапала его наманикюренными ноготками. Рин даже было решила, что что-то не так, и на инстинкте чуть не кинулась на помощь, но с удивлением обнаружила, что подруга, причмокнув, оторвалась от него, хихикнула и вернулась к своему прежнему занятию. Её рука опустилась вниз и задрала юбку, и из заполненного рта вылетел приглушённый протяжный стон. Теперь Сатору перехватил контроль, выбрасывая бёдра вперёд и направляя член. Нишимия ласкала себя, жадно принимая своё наслаждение и издавая всё более громкие звуки, гулко раздающиеся в тишине.       От размашистых движений пряжка расстёгнутого ремня перевернулась и брякнула о спущенные джинсы, вырвав Рин из ступора. Стараясь остаться незамеченной, она поспешила ретироваться и шагнула назад, отпуская гардину. В последнее мгновение взгляд метнулся наверх, а сердце — тут же ухнуло куда-то в направлении ступней: Сатору смотрел, смотрел прямо на неё и нагло улыбался. Чуть ли не смеялся, не прекращая иметь её подругу.              

***

             Сердце стучало везде: стояло комком в горле, шумело в ушах, кололо подскакивающие пятки. Руки беспорядочно вертели телефон, грозя уронить его с высоты в любой момент. Рин ходила из стороны в сторону и не могла решить, сбежать ли ей сейчас, пока парочка на балконе еще увлечена друг другом, или остаться, делая вид, что ничего не видела, и сбежать немного позже. Нишимия не заметила её и не должна была догадаться, что её застали с мужчиной. Хотя на что она рассчитывала, занимаясь этим, когда в соседней комнате находился кто-то ещё?! Впрочем, Рин не слишком волновало, чем и о чём думала в тот момент подруга. Всем, что её занимало, был насмехающийся, направленный прямо на неё взгляд двух айсбергов Сатору. Он смотрел, не мигая, явно наслаждаясь эффектом, который производило увиденное. Как давно он её заметил? Сколько она простояла там, с открытым ртом впитывая непристойную, ослепляющую, пьянящую картинку? У Рин не было ответов ни на один вопрос и ей не хотелось их иметь. Всё, чего хотелось — навсегда уехать из города. Из страны. На другой континент. На одном из Полюсов для неё, наверняка, найдется местечко. Как бы то ни было, уже было поздно дёргаться.              — Ой, Рин, ты тут? Так быстро… Уже договорила? — пролепетала Момо, вплывая в гостиную. Её прическа не выдержала испытание на прочность, и теперь непослушные пряди завивались и топорщились в разные стороны. Это явно беспокоило её саму, судя по тому, как она старательно прихорашивалась, и раздражало Рин.              — Да. Из больницы звонили, — она запнулась на полуслове, потому что вслед за Момо в проёме появился Годжо. Он остановился, преграждая единственный путь отхода, зацепился большими пальцами за карманы джинсов и уставился на неё. — Я… я, наверное, п-пойду. Завтра рано вставать.              — Разве у тебя не выходной?              — Да, но они не могут договориться с лабораторией. В общем, нужно будет съездить ненадолго.              — Несправедливо! Ты могла бы остаться подольше.              — Ну, что ты, детка, — лениво оборвал её голос сзади. — Может, у Нохары-сан на сегодня есть ещё другие планы. К тому же, в моей компании тебе точно не будет скучно.              То, что он не сводил взгляда с Рин всё время, пока произносил это, и то как Нишимия игриво обернулась и подмигнула ему… Нет, выносить этот абсурд больше не было сил. Она решительно шагнула к выходу, но затормозила, понимая, что Сатору не собирается уступать ей дорогу. Он подпирал дверной косяк плечом, и просочиться мимо, не коснувшись, не представлялось возможным. Протискиваясь в проём, Рин задела запястьем его руку, которая всё ещё покоилась на бедре, и вся сжалась, словно от удара хлыстом.              Она не помнила, как запрыгивала в сапоги, что говорила и с каким лицом прощалась с подругой. Не заметила, как промчалась десять пролётов по лестнице, как прошла несколько кварталов, прижимая свёрнутый плащ вместе с сумкой к груди. Опомнилась, только когда оставила за спиной широкий перекрёсток и оказалась на мостовой, граничащей с пологим зеленеющим склоном. Справа в низине расположился небольшой парк. Между ветвей редких, ещё не укутанных листвой деревьев видны были тёмные воды залива, поблёскивающие под полнеющей луной. Несмотря на поздний час, кто-то занимался на тренажёрах в чёрной глубине парка. Рин остановилась у скамейки и накинула плащ. Только теперь она заметила, что из глаз катятся слёзы. Прибрежный ветер подсушивал влажные, грязные от комков туши дорожки на её лице. Она не понимала, почему плачет, и от этого начала злиться. Вокруг витал цветочный аромат духов.              «Лучше бы от меня воняло по́том, чем этими противными духами!» — неприязненно фыркнула про себя.              Навязчивый запах обжигал обоняние, вызывал чесоточное желание засунуть в нос тампон. Так пахла Нишимия, которую прямо сейчас, наверняка, прижимал к себе Сатору, вдыхая нежную весеннюю композицию с её кожи. Снова вспомнив о нём, она некстати почувствовала, что намокла, и теперь её преследовало ещё и это влажное ощущение.              Рин опустилась на скамейку и достала наушники. Открыв плейлист, смахнула первые несколько треков и нажала на «Play». Под воздействием музыки и не до конца выветрившегося алкоголя почувствовала, как расслабляется и уносится куда-то далеко. Глаза закрылись сами собой, и перед ней замелькали пейзажи, словно она неслась в поезде, без отрыва глядя в его большие, прозрачные окна. Один трек сменился другим, и от медленной, чувственной мелодии в венах снова забурлила кипящая лава. Сатору. Прямо здесь, перед ней, голова чуть наклонена вперёд. Он смотрел куда-то вниз. Рин проследила в направлении взгляда и обнаружила полное отсутствие на нём одежды. Теперь ей даже не нужно было додумывать, она видела почти всё. Рин испуганно распахнула веки и вскочила, рванув с места настолько быстрым шагом, насколько позволяли каблуки.              «Да сколько можно!»              Она неслась, объятая гневом, чуть не сбив с ног единственного прохожего, так, будто за ней, и правда, гнался голый Годжо. Грудь колотило от несправедливости. От того, что из всех женщин в мире именно ей достались эти ежедневные проблемы с самым несносным, гнусным, озабоченным, самым сексуальным мужчиной из живущих на земле. То, что он был двойником Какаши только осложняло ситуацию. Рин злилась и не понимала, зачем он игрался с ней. Не понимала, для чего был расставлен этот капкан. Для чего было приходить и навязываться, а спустя каких-то несколько дней клеиться к другой. Он снова и снова выставлял её полной дурой, которая ведётся на проявления доброты и заботы. Неужели она на полном серьёзе решила, что его порывы были искренними?              — Дура, — буркнула себе под нос, прибавляя ходу.              Самое невероятное открытие она сделала, осознав, что ей действительно хотелось. Хотелось оказаться на месте Момо. Чувствовать его тело сквозь слои одежды каждый раз, когда он прикасался, приобнимал, приближался как бы невзначай. Теряться в ореоле его космического аромата. Подчиняться и брать то, что он предлагал, и отдаваться ему в моменте. Она почти бежала, смахивая непрошенную, обидную влагу с лица, чувствуя дичайшую, необоснованную ревность и неловкость. В ужасе, словно со стороны наблюдала за тем, как сама топила себя всё глубже и глубже.              Когда сил бежать больше не осталось, Рин остановилась и обречённо припала спиной к фонарному столбу. Оглядевшись, поняла, что всё это время возвращалась назад туда, откуда унеслась, сломя голову. Вон там, минуя несколько широких полос дороги, пустырь и пару детских площадок, серый дом Момо выглядывал в просвет между двумя другими, точно такими же серыми домами. Где-то там в одном из окон был погашен свет, и двое прямо сейчас, наверняка, занимались чем-то более увлекательным, чем подпирание грязного столба. Рин сокрушённо опустила плечи и обошла столб, отвернувшись так, чтобы не видеть жилые кварталы.              Она стояла так целую вечность, откинув голову на холодный металл. За пеленой не выкатившихся слёз всё вокруг плыло. Он снова возник из ниоткуда. Видение. Медленно подошёл и не оставил ни малейшего пространства для манёвра. Возвышался, словно гигантский айсберг, обещающий разбить вдребезги и тело, и разум, и всё её существо. Нетрезвое сознание путалось между реальностью и фантазией. Губы раскрылись, благодарные, податливые. Принимали жаркий, властный, эгоистичный поцелуй. Отвечали, подчиняясь безысходности. Пожару внутри…       Вдруг жёсткие пальцы бескомпромиссно смяли плащёвку на её рукаве и потянули на себя. Разве видения могут касаться?              Рин приоткрыла веки и словно очнулась от наваждения. Вскрикнула, упираясь ладонями в живого, настоящего Годжо.              

***

                    — Какая же ты скотина, Сатору! Ублюдок! Извращенец! — Она ругалась, вываливая свои скудные познания в сакральных выражениях, отплёвываясь и вытирая рукавами рот, словно наглоталась мыльной пены.              — Хм… разве тебе не понравилось? — Сатору посмеивался, прижав кулак к губам.              — Да пошёл ты! — Сумка взметнулась на длинном ремешке и врезалась ему в бок. Физическое воздействие — о да, такого ответа он заслуживал.              — Может, повторим? — его голос зазвучал ближе, интимнее, с едва скрываемой насмешкой.              «Да он издевается!»              Взять себя в руки было наилучшим вариантом, но у Рин не выходило. Губы горели огнём, мозг взрывался от переизбытка алкогольно-адреналиновой смеси, и дзен был так же далёк от неё, как Юпитер от Солнца. В арсенале не осталось пригодных уничтожающих фраз. Ей хотелось выпустить из себя накопившуюся боль, истерику и смятение, даже если ради этого придётся расколоть себя на части криком. Сдерживать себя дальше больше не было сил. Рин набрала побольше воздуха в лёгкие и тут, словно услышав её мысли, Сатору отошёл на три шага назад и совершенно спокойно предложил:              — Ладно, проехали. Давай отвезу домой. — Пиликнул сигналкой и протянул руку.              — Ты ещё и за руль сел? Пьяный? — Рин оглянулась и увидела тихо мурчащую Акуру. — Просто в голове не укладывается.              — Ну же, посмотри на часы, метро уже не работает. — Он принялся убеждать её, словно маленькую капризную девочку, которая не хочет уходить из торгового центра после закрытия. И от этого стало в сто раз противнее. Уязвлённая Рин капнула в силу воли концентрированную злость и тут же напомнила:              — Тебя разве нигде не ждут? — Она вскинула руки, прогоняя его, отвернулась и зашагала прочь, не представляя, куда теперь идти. Метро, действительно, было уже закрыто, наземный транспорт давно не ходил, а добраться до дома на такси стоило бешеных денег. Но сесть сейчас в его машину? Этот вариант не рассматривался. Даже, если Сатору был на сто процентов уверен. Даже, если он не выглядел нетрезвым. Даже если пришлось бы провести ночь прямо здесь, в парке. Одна мысль о том, чтобы находиться в непосредственной близости от него дольше пяти секунд причиняла вполне ощутимый дискомфорт.              — Ревнуешь?              Он крикнул это, когда она была уже метрах в двадцати. Рин обернулась, в бешенстве не находя подходящих слов, чтобы ответить, что его предположение, мягко говоря, ошибочное. Сатору, не торопясь, шёл в её направлении. В темноте нельзя было разобрать лица, но она догадывалась, что придурок, как обычно, был слишком доволен собой, и снова заторопилась убраться подальше.              — Ну же, поговори со мной, не будь такой букой!              Каждый волосок на теле реагировал на его неспешное преследование. Рин пыталась игнорировать эти выпады, однако с каждым следующим ладонь всё сильнее чесалась шлёпнуть пощёчину.              — Подружки у тебя более сговорчивые.              Этих слов хватило, чтобы Рин затормозила, словно наткнувшись на преграду, шаркнула каблуком и выплюнула ему в лицо:              — Ах ты, мразь! — хлёстко, на пике клокочущей обиды.              — Я, может, и мразь, но ты у нас просто невинный цветочек. — Едва ли его задело подобранное слово, скорей уж тон, которым оно было сказано. Вот только сам Сатору продолжал оставаться милым и настойчивым. Проговаривая ругательство все с той же полуулыбкой.              — Я тебе не цветочек, — гаркнула Рин, снова отвернулась и зашагала вперёд, не в силах справиться с собой. Страсть, ненависть — её пугали собственные чувства.              — Чего ты так взъелась? — Притворное недоумение, от которого по спине прокатилась волна ледяных мурашек. Омерзительно и оглушающе!              Нужно молчать. Просто. Сохранять. Молчание. И он отстанет. Рин не сбавляя шаг, продолжала идти вперед.              — Обиделась из-за лодыжек? — сказал так просто, без притворства и жеманства. Как нормальный человек. Но Рин готова была выть. «Опять лодыжки. Опять?!»              — Или из-за… э… Ниши…мии? — вкрадчиво, прерываясь на полуслове, словно не был уверен в имени. «Да ему наплевать, как её зовут!» До поворота оставалось шагов десять. Если прибавить шаг, то можно успеть завернуть до его следующего вопроса. Пару секунд — и она спасена.              — Или из-за того, что я трахал на балконе её, а не тебя? — откровенно, громко, без тени усмешки.              Рин споткнулась. Ноги резко перестали слушаться, будто связанные проклятием, не двигались с места, примороженные к асфальту. А он продолжал, пользуясь моментом.              — Хотела бы оказаться на её месте? — Его голос приближался, потирая, словно наждачка, её нервы. «Да, хотела!» — вертелось на языке. Но Рин скорее откусила бы его, чем призналась.              — Только не с тобой! — Стоило этим словам вырваться — и сразу накрыло пониманием ошибки. Ей нельзя было говорить так. Ей нужно было подобрать другой ответ. Нужно было подумать. Потому что он всё понял. Правильно понял.              Сатору издал что-то похожее на мычание за её спиной и констатирующе кивнул:              — Значит, хотела бы, — и хмыкнул, откидывая носком туфли мелкие камешки с тротуара в газон.              — Какой же ты!.. Нарцисс! Самовлюбленный, самоуверенный придурок! Нравится быть таким? Нравится играть другими людьми? Трахать их ради собственного удовольствия и потом бросать? — Рин всплеснула руками и сумка съехала с плеча по скользкой ткани плаща.              — Нарцисс? Я? Девочка моя, "нарцисс" — это почти "пусечка". Я гораздо хуже. А вот ты. Лицемерка. Двуличная маленькая злюка, которая истекает слюной, стоит мне прикоснуться. Но не подпускает ближе, потому что сохнет по старой иконе. Разве я был нечестен с тобой? Разве я говорил о чувствах? Ты отказалась, а я теперь ещё и крайний! Прости, если разочарую, но нормальным мужикам надо трахаться!              — Я не… — Рин сбилась от его слов, от его голоса. Он безжалостно жалил в её уязвимость, не выбирая слов и не давая поблажек. Честный разговор по-взрослому. Грубый, жестокий, заставляющий задыхаться от беспомощности. — Но как же Момо? Она ведь с ума по тебе сходит. Она хоть знает, что ты спишь с ней только, чтобы член почесать?              — Дорогая, — улыбаясь самой широкой своей улыбкой, Сатору подтянул болтающийся ремень обратно ей на плечо, задержав на нём руку, и без прежней экспрессии, почти скучающе ответил: — ты удивишься, сколько в мире есть девушек, которые не мечтают о великой, прекрасной любви. Не принимай секс так близко к сердцу.              — Боже… это так мерзко, — она выдохнула и спрятала лицо в ладонях.              — Почему? Это просто приятная физкультура. Во время оргазма у женщины напрягаются почти все мышцы и… подожди-ка. Не может быть!.. — Годжо вдруг скептически оглядел её и уставился с открытым ртом, будто только что сделал открытие мирового масштаба. — Ты что, никогда раньше? Ты… ты… девственница?              — Обалдел?!       Стоило пожару немного утихнуть, как он снова поднёс спичку.              — Эй, не бей меня! По всем признакам подходишь, ай!              Рин лупила его сумкой — сильно, неуклюже, размахиваясь и путаясь в длинном ремне. Будто снова вернулась в старшую школу и пыталась осадить хулигана-одноклассника, не имея в запасе больше никаких аргументов, кроме стихийной атаки подручными предметами. Сатору уворачивался, но снаряд всё равно настигал его, и от этого он то недовольно ойкал, то глупо хихикал. Называл её неопытной, стеснительной, закомплексованной затворницей — и снова получал. Когда, наконец, ругательства кончились, Рин запыхалась и потеряла бдительность, контроль над сумкой был без особого труда перехвачен. Её запястья оказались крепко стянуты ремнём, а она сама — поймана в собственную ловушку.              — Опять попалась, — выдохнул ей в лицо.              Рин безуспешно рвалась освободить руки, вывернуться, но даже не могла зарядить ему коленом в пах: из-за разницы в росте оно просто не долетало до нужной высоты.              — Эй-эй, а что, сегодня где-то раздавали красоток? Я всё пропустил!              Вопрос разрезал густой воздух. Двое прекратили препираться и одновременно повернули головы, оставаясь в этих шутливо-серьёзных объятиях друг друга: Сатору заключил Рин в кольцо, а она связанными руками хваталась за его свитер, просунув бедро ему между ног. Кто-то шёл с тренировочной площадки в их сторону. Фонарь осветил опухшее, испещрённое сосудистыми сеточками лицо мужчины в спортивном костюме.              — Красавица, поможешь и мне тоже? Сколько берёшь за часок?              Пьянчуга опрометчиво схватил Годжо за руку. Тот стряхнул её, как надоедливую муху, и, почти не поворачивая головы, холодно процедил:              — Шёл бы ты отсюда.              Но мужчина не унимался: переступал с ноги на ногу в нетерпении и пытался ухватиться за свою предполагаемую добычу. Сатору заслонил Рин собой, дав возможность освободиться из пут. Игра закончилась. У неё перехватило дыхание.              — Ну, и конфетка! Какие сладенькие щёчки, а? Иди ко мне, милая, я не обижу.              — Мужик, исчезни, предупреждаю тебя.              — Э-э, да я не с тобой разговариваю, пацан!              Он, как краб, перемещался из стороны в сторону, пошатываясь и размахивая руками. Рин испуганно взглянула на Годжо. Хотя ей было видно лишь его спину, она поняла, что он вдруг на самом деле стал опасен, и что всё, что он делал до этого момента — просто дурачество. Пьянчуга сделал отчаянный выпад, и тут же пожалел об этом. Годжо ловко скрутил его и оглушил, заехав по затылку. От удара неудачливый ухажёр охнул и повалился на мостовую лицом вниз.              — Чёрт!..              Рин дёрнулась в его сторону, но Сатору не дал ей сдвинуться с места. Вместо этого приподнял распластавшееся тело и скинул на скамью, точно мешок:              — Пусть полежит пока, подумает. Ну? — Это уже было адресовано Рин. Она жевала нижнюю губу и шокировано поглядывала на своего неудавшегося обидчика. — Теперь поедешь со мной? Да не переживай ты, всё с ним нормально. Проспится и даже не вспомнит ничего. Вон, храпит уже.              Сатору вытянул из её рук сумку и, обхватив за плечи, повёл к машине. Внутренняя дрожь понемногу стихала. Волнение вытекало через места, которых он касался.              — Наверное, тебе лучше отвезти меня сразу на работу. Всё равно через пару часов мне уже нужно быть там. — Сама удивилась, как буднично это прозвучало, стоило ей перестать сражаться с ним. Защёлкнув ремень безопасности, Рин достала из сумочки зеркальце, удивившись его невредимости, и аккуратно стёрла все следы недавних волнений.              — Как скажешь, — так же буднично ответил он, вдавливая педаль газа и со скрипом выезжая на дорогу. За всю дорогу они не перекинулись больше ни словом, ни взглядом.              На этот раз, выходя из машины, Рин помедлила. Открыла дверь, спустила ноги, а потом повернулась и робко положила холодную ладонь на его запястье.              — Спасибо.              

***

             Прошло ровно три недели с той ночи, когда Какаши подрался с Годжо. Почти месяц понадобился на то, чтобы смириться с его присутствием в доме. И на то, чтобы с тела начали исчезать последствия их стычки. Целый месяц на то, чтобы начать ненавидеть себя в сотню раз сильнее, чем прежде.              Всё это время Годжо почти не было видно. В один из дней он появился на пороге, проскользнул в комнату и спустя пять минут вышел оттуда с полупустым рюкзаком за спиной. Из ванной исчезла его зубная щётка, а её владелец бесследно пропал с радаров.              Какаши погряз в работе, заваленный документацией по самый потолок. Разгребая одно дело за другим, мотаясь по городу с бесконечными папками то в архив, то в суд, то в морг, он сознательно изводил себя. Отчитываясь перед руководством, ловил косые взгляды, цеплявшиеся за его разбитую бровь и натянутую выше обычного маску. В конце концов, пришлось взять несколько дней, чтобы не мозолить глаза своим разбитым видом. А потом он вошёл во вкус. Продлил отпуск сначала на пару дней, а потом ещё на неделю. Чтобы привести в порядок мысли и насладиться, наконец, одиночеством. Чтобы выспаться и просто прочесть любимую серию «Ича Ича». Чтобы дать себе возможность вдоволь настрадаться, пялясь в стену часами напролёт.       Он всё крутил и крутил в голове такие простые, очевидные — и такие болезненные вопросы.              «Неужели вы так всю жизнь прожили?»              Всю. Какаши ни разу не выдал себя. Он так хотел бы каждое утро видеть родинки на её щеках и касаться расслабленных плеч. Бежать на кухню на цыпочках, чтобы потихоньку сделать чай. Целовать в лоб. Гладить её по волосам и стирать слёзы со щёк в минуты отчаяния. Перекладывать с её хрупких плеч на свои каждый неподъёмный груз, что мог бы её тяготить. Его детская влюблённость уже давно переросла во что-то твёрдое, нерушимое, намертво въевшееся в живые ткани внутренних органов. Он не раз представлял себе, каким мог бы стать его пустой дом, если бы она поселилась в нём. Мысли летели вскачь, и он с трудом тормозил их уже на перебирании новых цветов для стен в своей старой детской. Тормозил нехотя, натужно, прикрывая веки и тряся головой, выбрасывая несбыточное, ранящее.       Он никогда не позволял себе смотреть на неё дольше, чем положено другу. Не завязывал откровенных разговоров. Руки его никогда не обнимали её так, как обнимали руки Обито. Просто. Ласково. Уютно. Любя.              «Показалось странным, что вы с Рин не встречаетесь».              Действительно, разве это не было логично? Какаши любил её всем своим существом и был на сто, нет, на тысячу процентов уверен, что взаимно. Но каждый раз, когда сердце рвалось к ней, на пути возникал призрак лучшего друга. Того, кто первым заявил о своих чувствах к Рин. Кто без конца и без стеснения говорил об этом, перебирая варианты подарков и требуя помочь с поздравлениями на окончание школы, колледжа, университета. Кто оживал, стоило ей просто сесть рядом. Какаши не мог предать его. Кем бы он стал, наплевав на лучшего друга?        Приняв свое воздержание, Какаши запретил себе даже думать о ней, как о женщине. Бывало, ночами он, словно умалишённый, метался в постели, боясь закрыть глаза. В такие дни Рин приходила к нему в полудреме сладкой мечтой: в откровенных, дразнящих нарядах, игриво глядела из-под опущенных ресниц, развратно прижималась к паху, задирая юбку, демонстрируя красивое кружево. Или, наоборот, бросалась на шею, заливая слезами воротник его рубашки, и целовала, целовала, целовала… В такие дни он просыпался в холодном поту, сжимая в руке член, чувствуя, как горячее, липкое пятно расползается по пижаме.              В его холостяцком доме не всегда было пусто. Изредка там появлялась какая-нибудь девушка, принося с собой запахи приторных духов и свежих булочек, окна вдруг становились чище, а ванная заполнялась незнакомыми флаконами и баночками. Она заглядывала в его глаза в поисках любви, но ничего не найдя, так же быстро и тихо уходила, рассеивалась, словно дымка на утренней заре. А Какаши иногда и вовсе не замечал, что вновь засыпал в одиночестве.              Рин всегда была так близко и так далеко. Можно было позвонить ей в любую минуту, и жизнь тут же изменилась бы. Но он упрямо хранил свою необъятную нежность в дальнем, самом пыльном углу раскуроченной души, и ждал, как кто-то другой возьмёт её за руку. Какаши свыкся с мыслью, что другие мужчины то и дело маячили на горизонте, хотя было сложно держать себя в руках, представляя, как она исчезает с кем-то из них в темноте, прикрывая за собой дверь.              Пятница тянулась так же, как остальные дни его импровизированного отпуска. Ничего не делать, когда внутри трепещет желание бежать — та ещё пытка. Какаши перелистывал страницы «Тактики флирта» одну за другой, маялся. Он не видел Рин уже несколько недель. Набирал сообщения и удалял. Находил контакт с её фотографией и водил пальцем у значка зелёной трубки, но так и гасил экран, закидывая подальше мобильник. Сегодня он раз тридцать проделывал это — намного чаще, чем в другие дни. Какаши чувствовал, что катастрофически опаздывает куда-то, но не мог понять, куда.              Пока мысли роем жужжали в голове, глаза машинально бегали по одним и тем же заученным наизусть столбцам:              «… в этот самый момент вы закидываете её ноги себе на плечи и совершаете поступательно-вращательные движения в области паха, как показано на картинке…»              И тут до него дошло. Сатору! Он не просто так исчез! Что, если этот наглый урод достаёт её, пока он сидит и вздыхает о вселенской несправедливости? Что, если не «достаёт», а совсем наоборот? А что, если он и сейчас с ней? Такому изворотливому, как он, не нужна была «Тактика», чтобы уломать девушку.              Какаши рванулся с дивана, под рёбрами заныло, вывихнутую руку болезненно прострелило, но он уже не мог остановиться. Спустя четверть часа, взмыленный и запыхавшийся, он уже стоял под окнами многоэтажки в трёх кварталах от своего дома. Слепые черные стёкла глядели на него вниз, намекая, что никого нет дома. Домофонный звонок бренчал без ответа. Что, если в квартире всё же кто-то есть? Кто-то, кому не нужен яркий свет ламп. Кто-то, кто предусмотрительно отключил звук в трубке у входной двери. Какаши достал телефон и набрал номер. Надоедливые гудки. Женский голос автоответчика бесстрастно сообщил: «Абонент не отвечает, попробуйте позвонить позднее». И он попробовал. А зачем ещё. Прикладывал к уху трубку, надеясь услышать сонную, зевающую Рин, но гудки обрывались, и он повторял всё вновь и вновь.       Может, она просто не слышит…              Подъездная дверь открылась, выпуская морщинистую женщину, тормозящую поводком взвизгивающую, тщедушную, кидающуюся псину. Какаши придержал для неё дверь и скользнул внутрь. Лифт, на его взгляд, ехал слишком медленно. На панели управления, однозначно, должна быть предусмотрена кнопка ускорения для таких экстренных случаев. Уже поднявшись на нужный этаж, он застыл, уставившись на чёрную дверь, словно она вела не в квартиру Рин, а в преисподнюю. Что ей сказать? А если она с кем-то другим, и Сатору здесь не причём? Но рука взметнулась сама собой и нажала на кнопку звонка. Ничего. Стук так же не встретил никакой реакции, кроме собачьего лая откуда-то с нижних этажей. Годжо был прав насчет него. Стопроцентно. Нужно было признать, что ему претила одна мысль о том, что Рин может достаться кому-то другому. Особенно, самому Годжо. Ведь неспроста он придумал этот аморальный план. Какаши с самого начала опускал его откровенный флирт из уравнения, и это было большой ошибкой. Он по-детски зло заехал кулаком по шершавой двери и поплёлся вниз по лестничным пролётам.              Ночь была тихой, безветренной, на чёрном небе рассыпался бисер звёзд. Какаши лежал на холодных реях скамейки возле детской песочницы и пытался найти знакомые созвездия. Прошло пару часов. Высотка тихо спала, приближался рассвет, а Рин всё не было. Волнение противно скрежетало в желудке. В кармане протяжно завибрировало.              — Йоу.              — Привет.              Уставшая, сонная, слышно, как подавила зевок. Живая и здоровая. Мобильник затих, пощёлкивая ожиданием.              — Как дела? — спросил просто, чтобы услышать ответ. Так и не придумал, о чём с ней говорить.              — Всё хорошо. А у тебя? Ты звонил, что-то случилось?              Она беспокоилась. Рин, которой всегда было дело до других. Даже в три часа ночи. Какаши хотел, правда, хотел. Рассказать ей, прямо сейчас. Но запнулся и смог выдавить лишь смешное, дежурное:              — Просто хотел узнать, как ты. Не нашёл тебя дома, вот и позвонил. Ты на работе?              — Да.              — Окей. Ну, тогда пока.       В трубке — вздох тяжестью в миллионы тонн.              — Пока.              Какаши отключился и положил телефон на живот. Вот и все. Именно так и пройдёт его жизнь. В тягучем, бесконечном ожидании звонка. И липком страхе, сковывающем язык.       Проезжающая мимо патрульная машина остановилась, и из неё вышла женщина в форменном жилете. Поправила фуражку и направилась прямиком к нему.              — Доброй ночи, господин! С вами всё в порядке? — Какаши поднялся со скамейки и отсалютовал ей. — А, Какаши-сан, это ты. Чего валяешься на детских площадках по ночам?              — Привет, Куренай. Да вот, что-то не спится. Подвезёшь до дома? А то что-то я продрог.              

***

                    Она заснула под утро. Всю ночь просидела у нового телевизора, подливая в свой бокал элитное шампанское. Рябиновое кружево корсета и тонкие набедренные нити трусиков, которые и трусиками нельзя было назвать, не согревали, и кожа была покрыта противными мурашками. Но накидывать на себя лишние слои одежды Момо не хотелось: вдруг он войдёт, и сюрприза не получится. Она так и отключилась, уронив волосы в тарелку, не дождавшись своего горе-любовника. Проснулась от резкого звука в рекламе и решила, что пора перебраться в постель, избавилась от корсета и свалилась без сил.              Сначала она не поняла, что произошло. Сквозь сон почувствовала, как исчезло тяжёлое одеяло и тело охватило холодом. Ледяное прикосновение заставило дёрнуться и распахнуть глаза: Сатору отодвигал треугольник ткани, освобождая себе доступ. Он опирался коленом о матрас и водил рукой по возбуждённому члену, поглаживая красную, набухшую головку. Наивную радость встречи мгновенно затмила боль. Острая, раздирающая, горькая. Он сразу заполнил её до конца, несмотря на то, что она была абсолютно не готова. Не потрудился снять с себя одежду, не приласкал, как он это умел. Опытный казанова, он прекрасно знал, что ему стоит лишь шепнуть пару заезженных фраз своим особым, приглушённым тоном, чтобы её трусики промокли насквозь. Но он не сделал этого, а, значит, что-то было не так, и ей не слишком хотелось выяснять, что именно. Всё, что было нужно Момо в тот момент — чтобы этот жестокий, насильственный акт поскорее закончился. Глотая слёзы, она умоляла его быть осторожнее, двигаться помедленнее, но этим лишь сделала хуже, получив шлепок по щеке. Не такой сильный, чтобы можно было задуматься об избиении — в большей степени унизительный и неприятный. А потом, когда она отчаянно, испуганно всхлипнула, Сатору рухнул на неё всем своим весом и зажал рукой рот, перекрывая возможность протестовать. Момо затихла. Не отвечала на жёсткость и больше не скулила. Не старалась выбраться из-под него. Не пыталась сделать процесс хоть немного приятнее. Больше нет. Закрыла глаза, чтобы не смотреть в пустоту, замерла в ожидании. Вскоре всё было кончено, Сатору скатился с неподвижного тела, и тут же задремал. Тени на потолке становились всё прозрачнее, небо за окном — голубее, а Нишимия лежала, размазанная по кровати, обнажённая и использованная, чувствуя, как кожу на животе стягивает засыхающее семя.              Когда она проснулась, Сатору ещё спал. Подоткнул под щёку валик из одеяла и мирно сопел, словно это не он пару часов назад молча издевался над невинной девушкой. Нишимия выскользнула из постели и поспешила в ванную. Долго тёрла запачканный живот, оставляя красные, исцарапанные следы мочалкой, ногтями. Может быть, что-то случилось, пока он ездил по делам этой ночью? Что-то такое, от чего он ощутил потребность забыться. И, может быть, она сама виновата, что не дождалась его прихода? Что не встретила так, как он того ждал. Не подготовила себя заранее. Шкворчание яичницы на сковороде, её аппетитный запах придали Момо сил и уверенности. Да, возможно, она всё неправильно поняла, и когда Сатору отоспится, всё встанет на свои места.              Работу по дому Нишимия не очень-то любила, но, как девушка, привыкшая к порядку, исправно все убирала, мыла и протирала. Она как раз домывала посуду, когда Годжо, зевая во весь рот, прошлёпал к ней через всю квартиру и сгрёб ручищами, покрывая поцелуями шею. Оставив его завтракать в одиночестве, она принялась приводить в порядок гостиную, собирая тарелки и бокалы, складывая в кучку палочки, подъедая остатки фруктов. В следующий раз, когда она почувствовала руки на своей талии, он был восхитительно нежен. Ублажал её так, что она позабыла обо всех обидах. Целовал везде, где только мог, без остановки шептал на ухо, неся милую, безумную чушь. Заставлял тело извиваться под ним от удовольствия.              Когда силы иссякли, снова опустилась ночь. Сатору поднялся с кровати, разбудив её неосторожным движением. Она услышала, как вода тоненькой струйкой убегает в раковину, а затем он на цыпочках прошел на кухню. Его не было всего пять минут, и когда он забрался под одеяло, постель ещё не успела остыть. Сон уложил его голову на подушку, и Сатору с довольной улыбкой заснул до самого утра.              Её мучила жажда. Они почти ничего не ели в этот день, и ей хотелось хотя бы промочить горло. На кухне, уже убирая стакан, она увидела на окне телефон. Забытый экран ярко горел в темноте. Она подошла, чтобы выключить его, и увидела сообщение. Случайно. Не желая совать нос, нечаянно засунула его слишком глубоко. Влезла туда, откуда уже не было выхода. Знакомое имя в шапке чата. Несколько коротких сообщений от Сатору, не получивших ответа. А в конце всего два слова от адресата.              «Я согласна».