Обстоятельства непреодолимой силы

      Её глаза только что глядели на ночное, усыпанное блёклыми точками небо, а теперь крепко зажмурились. Тонкие провода спускались из ушей и исчезали в сумке, болтающейся у бедра. На щеках кое-где засохли чёрные комочки, было видно, что она плакала. Захотелось стереть грязь с лица. Но, нет, пусть наслаждается музыкой. Она посмотрела перед собой и, наверняка, решила, что он ей привиделся. Не стала возмущённо всплёскивать руками, не стала срываться с места в попытке избежать встречи — лишь глубоко вздохнула и снова прикрыла глаза. Губы покусанные, обветренные. На его глазах нижняя исчезла между зубов. Рин долго, методично обрывала зубами кусочки сухой кожи. Сатору так и подмывало одёрнуть её и отругать за скверную привычку.       Когда он увидел её сегодня, это не стало сюрпризом. Конечно, он не надеялся на такой лёгкий сценарий, в котором ему даже не пришлось прикладывать усилия, чтобы заманить Рин к «его девушке» домой. Нишимия, сама того не зная, невероятно приблизила его к осуществлению задуманного плана. Она была настоящим спасением во всех смыслах, которые Сатору только мог вложить в это слово. Подвернулась ему случайно, когда он следил за Рин пару недель назад. Какое-то маниакальное помешательство, но он об этом не думал ни секунды.       Был вечерний час пик. Девушки вышли из госпиталя, что-то увлечённо обсуждая, жестикулировали, кивали друг другу. К лицу Рин, как обычно, прилипла вежливая улыбка, под которой сразу читалась масса не выраженных чувств. Открытая книга. У станции метро они обнялись, попрощались, и Рин исчезла в глубине подземного тоннеля. А её подруга продолжила свой путь в одиночестве. Тут-то Сатору её и выхватил. Проплыл мимо на своей Акуре, безответственно затормозив длинный поток спешащих автомобилей, совершенно не обращая внимания на гул недовольных гудков. Собственно, они сыграли ему на руку, потому что его цель обернулась и обратила внимание на высунувшегося из окна блондина. Он присвистнул ей, подмигнул и прокричал что-то, чего уже не помнил. Она хихикнула и кокетливо заправила за ухо выбившийся завиток — и в тот же вечер они уже исследовали её небольшую квартирку на наличие подходящих мест для того, чтобы заняться сексом.       Наглядно демонстрировать Рин свою личную жизнь не было частью плана. Но когда Сатору заметил, как она наблюдала за его импровизированным танцем, внутри проснулось ребяческое, задиристое желание уколоть её, дёрнуть за косичку, показать язык — сделать что-то, что выбило бы её из равновесия окончательно, и, улучив момент, он уединился с Нишимией, надеясь, что получит двойное удовольствие. Так и случилось. Выражение её лица, когда она поняла, что именно увидела на балконе — бесценно.       Сатору знал, что занял выгодную позицию, открывающую пытливому, неопытному взгляду всё его великолепие. Одно дело изучать и лечить человеческое тело, бесстрастно забывая обо всём стороннем, и совсем другое — разглядывать, зарисовывая в памяти развратную, пошлую картинку, чтобы потом (он был почти уверен) погружаться в глубокие эротические фантазии. Показалось даже, что она облизнула губы в тот момент, когда Нишимия особенно грязно подавилась, вжавшись носом ему в лобок.       Когда Рин малодушно сбежала, краснея и чуть ли не на ходу напяливая сапоги, он не смог удержаться от того, чтобы проследить за ней. Выждал несколько минут, наплёл Момо что-то неправдоподобное о срочных делах и удрал.       Улицы были уже полупустыми, и найти Рин в спальном квартале оказалось не так сложно. Всю дорогу она почти бежала и совершенно не замечала крадущийся по пятам спорткар. Когда она окончательно застыла у того фонаря, Сатору бросил машину на обочине и через мгновение уже стоял в нескольких метрах, не зная, чего именно он хочет прямо сейчас. Выжидая чего-то.       Но всё решилось само собой. Её рот приоткрылся, выпуская небольшой клубочек пара — и он не выдержал. Шагнул навстречу, в очередной раз подмечая, насколько маленькой казалась Рин с высоты его почти двухметрового роста. Наклонился, чтобы почувствовать солёный привкус искусанных губ. Смял их своими губами, прошёлся языком по шершавым трещинкам. Она не протестовала, и его повело.       В нос ударил знакомый аромат духов. Неужели взяла их у Момо? Девчонки. Пользуются всякой дрянью, думая, что так становятся привлекательнее. На деле Сатору бы предпочёл, чтобы она пахла собой. Не стесняясь своего естественного, одурманивающего запаха.       Ему нужно было почувствовать её ближе.       Что-то шевельнулось внутри в ответ на этот пьяный, жадный, украденный поцелуй.       Но потянув за рукав плаща, он нечаянно вытолкнул Рин из приятного сна в реальность. И… что это мелькнуло в её глазах? Разочарование? Представляла ли она кого-то другого, мечтательно отвечая на поцелуй? По всей видимости, Какаши.       Последовав своему легкомысленному желанию уложить неопытную девчонку в постель, Сатору не заметил, как эта девчонка стала пробуждать в нём азартное, жгучее желание. В какой-то момент скромница-докторша перестала казаться простой. То, как она реагировала на флирт, на откровенные намёки и прикосновения, выводило из себя.       Почему она позволяла всё это?       Почему не послала его подальше с тем идиотским пари?       Он ведь, правда, не думал, что она взгромоздится на край обрыва ради призрачной возможности выбить немного денег для чужих детей. Ладно-ладно, много денег. Но как это возможно — рискнуть жизнью? — а ведь он даже ничем не подкрепил свои слова! Рин слишком легко доверилась ему. И слишком интимно упала в его объятия, когда всё закончилось. Конечно, ей не хватало секса в жизни — это было очевидно. Но обнаружить под обликом девственницы такую живую, отзывчивую страсть было большим откровением. И Сатору не терпелось выяснить, на что ещё она способна.       Там, в прошлой жизни, запихивая в чемодан вещи и бронируя билет на самолёт, Сатору не предполагал, что летит навстречу своим проблемам. То, что толкнуло его к бегству и преследовало по пятам — настигло здесь, в новом городе, где не было никого из старых знакомых, где он и сам был чужаком. Здесь никто не знал его так, как дома. Но и дома не осталось никого, кто воспринимал бы его всерьёз. Кто не презирал бы его или кого не презирал бы он сам.       Покидая Токио, пересекая по воздуху полстраны, он избавлялся от сдавливающих лёгкие тисков и, ступив на чужую землю, на какой-то несчастный час задышал свободнее. Но тут же снова почувствовал, как грудь придавило чугунным прессом, и всему виной — мелкая, невзрачная, депрессивная замухрышка.       Своим присутствием, своими розовеющими от каждой двусмысленной фразы щеками — она топтала ещё не зажившую рану внутри, заставляла корчиться и скрежетать что-то, похороненное под рёбрами. Злость, что пробудилась в нём в ответ на её существование, сменяло нежное стремление помочь ей хоть чем-нибудь, и танец двух этих противоположностей в итоге доводил его самого до неадекватного состояния.       Сатору не знал, что делать. Порывался снова броситься в аэропорт и рвануть первым попавшимся рейсом куда-нибудь, где точно не встретится кто-то вроде неё. Рин бередила в нём слишком сложное, слишком мрачное. То, что ещё саднило. То, что было с трудом спрятано и чего не нужно было касаться больше никогда. Он впервые испытывал такую гремучую смесь совершенно разных чувств, грудь кипела изнутри, и он решил, что постарается сделать всё возможное, чтобы как можно скорее прекратить эту пытку.       Это никуда не годилось. Хотеть залезть девушке под юбку было вполне привычно, но строить сложные планы, заключать заведомо проигрышные, альтруистические сделки, выходить из себя по поводу и без — это уже было слишком не похоже на него. Всегда державший марку, Годжо вёл себя не так, как обычно, бросался язвительными репликами. «Нормальным мужикам надо трахаться!» Ну, куда это годится?! Чуть не прибил подпитого мужика, который даже пальцем её не тронул. Увидел тянущиеся к ней грязные, мозолистые лапищи и почти услышал, как внутри щёлкнул какой-то тумблер, в тупой, неосознанной ярости завернул его и грохнул по голове. Не так-то просто было сохранить невозмутимое лицо, стараясь незаметно проверить, дышит ли вообще этот неудачник. Это чувство безысходности, приправленное паникой, было так чертовски знакомо, что ему потребовалось собрать всю свою волю в кулак, чтобы заставить руки не трястись.       Сегодня Момо пришлось ждать его намного дольше обычного. Годжо появился на пороге, когда уже светало, раздражённый и с туго натянутой ширинкой. Нашёл её спящей, раскинувшейся на кровати, с разметавшимися по подушкам волосами. Не стал снимать одежду, лишь рванул вверх свитер, высвободил член и, смочив его слюной, вошёл в неё до упора. Плевать, что ей будет больно. Плевать, что весь день придётся выслушивать недовольное ворчание. Он не мог себя остановить. Эта ночь вымотала его, и ему нужно было одно тело, чтобы забыть другое. Он был груб, сердит и настойчив. Зажимал ей рот, чтобы не слышать хныканье и просьбы быть нежнее, медленнее. В конце концов Нишимия сдалась и просто расслабилась, приняв его жёсткость за особое настроение, которое простой девушке было не понять. Но то, что её лоно не отвечало и просто поддавалось в ожидании окончания, выбесило Годжо ещё больше, и, выстреливая белым на плоский живот, он не почувствовал ни малейшего удовлетворения. Завалился рядом, не удосужившись привести её в порядок, и погрузился в малоприятный сон.       Ему снился дом. Широченная, многолюдная площадь Сибуи, пестрящая вывесками и рекламными экранами. Весёлые друзья. Жизнь, где с ним не случалось ничего плохого. Где было много роскоши и мало чувств. Зависнув высоко в воздухе и наблюдая за собой, молодым и беззаботным, со стороны, Сатору видел, как тень проклятия подбирается всё ближе, окутывает знакомые сердцу места, превращая их в голое, серое пепелище. В этой новой, всеобъемлющей пустоте из-под мёртвой земли начинало пробиваться что-то живое. Что-то светлое, чистое, незапятнанное. Но оно тут же умирало без спасительного кислорода и тёплого солнца, и чего-то ещё, настолько важного, что никакие тепличные условия не смогли бы уберечь хрупкие ростки.       Когда он проснулся, Нишимия встретила его приветливой улыбкой. Святая. Глупая. Ни разу не намекнула на его грязную выходку. Выспаться и видеть улыбку красивой девушки — это ли не настоящее удовольствие? Но в это мгновение зияющая дыра в груди сделалась только шире. Сатору уже давно казалось, что не осталось в мире ничего, что могло бы развенчать его мрачный фатализм. Никого, кто разубедил бы его.       Нишимия тихо напевала в гостиной, порхая по дому с розовой тряпочкой, такой же розовой, как очки, через которые она смотрела на мир. Сатору ел в одиночестве, стоя у окна и поглядывая на сверкающий меж облаков солнечный круг. Вытащил из кармана телефон и положил перед собой на подоконник. Долго смотрел на тёмный экран. Старался игнорировать его существование, занимая себя разглядыванием проплывающих мимо ватных барашков и перистых мазков. Включил. Быстро набрал сообщение, не раздумывая нажал кнопку «Отправить» и снова погасил его, предварительно выключив звук.       Он узнает ответ позже. Не станет проверять телефон. Войдёт в гостиную, оторвёт готовую к любым его прихотям девицу от уборки и возьмёт её прямо там, на циновке, старательно заглаживая свою вину за спонтанное, неприятное утро. Снова. И снова. И снова. А когда к полуночи она забудется сладким сном на его покрывшемся испариной плече, он вспомнит. Выскользнет из постели, уложив её голову на подушку. Неспеша зайдет в ванную, чтобы плеснуть холодной водой в лицо. Прокрадётся на кухню, стараясь не шуметь.       Телефон будет ждать его там же, где он его оставил. За стандартной картинкой и паролем всплывут два слова, которые вызовут кривую усмешку на лице, странную, радостную волну где-то в районе лёгких и подёргивания в паху. Он прикроет глаза, смакуя просыпающееся предвкушение и вернётся в ещё тёплую постель.

***

      Инструктор Яга Масамити прохаживается вперёд-назад мимо шеренги разновозрастных курсантов. Полицейская академия в городке Футю набирает всё большую популярность среди самых разных слоёв населения, и ему теперь приходится безжалостно отсеивать всех несоответствующих и чрезмерно романтичных особей. Сюда стекаются новобранцы со всей префектуры, и основную массу из них составляют те, кому не повезло устроить свою жизнь в других городах Токио. Но есть среди них и такие, как Годжо Сатору — балбесы из богатеньких кланов, которым, по мнению Масамити, просто нечем заняться. Он почти с сожалением смотрит на ещё не видавшие настоящих трудностей лица, и предвкушает, как, по крайней мере, половина из них сольётся, встретившись с первыми моральными дилеммами. Новенькие, начищенные до блеска полицейские значки сверкают в лучах проникающего в тренировочный зал солнца и то и дело слепят глаза. Сегодня их особенно распирает от желания выделиться — и от этого они совершают уйму ошибок.       — Кто скажет, какие основные действия при эпилептическом припадке? Курсант Хайбара Юу.       — Есть! — Молодой человек с готовностью выходит вперёд и начинает чеканить: — Нужно уложить человека на бок, подложить под голову что-то мягкое, например свёрнутый пиджак или куртку. Снять мешающие предметы, которыми он может травмировать себя: галстук, ремень, очки. Э-э… — тормозит, судорожно вспоминая всё, что когда-либо слышал про эпилепсию, — чтобы исключить западение языка в гортань — попытаться всунуть что-то между зубов. О, и засечь время! Засечь время, чтобы проследить, сколько длится припадок.       Голова инструктора наклоняется вбок.       — Встать в строй. В чём он ошибся? Курсант Касуми Мива.       Мива делает маленький, робкий шаг вперёд и, слегка заикаясь, лепечет тоненьким, почти детским голоском:       — Есть! Н-нельзя сдерживать больного, даже если амплитуда судорог слишком большая или если он бьётся об пол. Ещё… Н-нужно вызвать скорую, если п-приступ длится дольше пяти минут!       — Это всё? Встать в строй. Кто-нибудь ещё? Что, никто не заметил? Как вы сможете кого-то спасти, если не знаете элементарн…?       — Он сказал, надо вставить что-то в рот, — долетает из дальнего конца шеренги. — Хайбара, это ты себя имел в виду или эпилептика?       Раздаётся дружный гогот, а Юу сконфуженно разглядывает синие полоски на своих увабаки. Инструктор Яга оборачивается и, заглушая толпу, басит:       — Кто там такой умный, опять вы? Годжо, Гето — выйти из строя!       — Е-е-есть.       Двое молодых людей на голову выше остальных курсантов синхронно отделяются от шеренги и лениво шагают вперёд, задрав вверх свои бедовые носы. Поравнявшись с ними, Масамити щурится на каждого, тыча в лица указательными пальцами обеих рук.       — А ну, давайте, гении. Годжо — двадцать отжиманий. Гето — отвечай на вопрос.       Если бы глазные яблоки могли обернуться вокруг себя, то у Годжо этот трюк был бы одним из любимых. Закатив глаза и высунув язык в знак глубочайшего несогласия, он падает на деревянный пол, пока Сугуру, его старинный приятель, выдаёт очевидный ответ.       — Сатору хотел сказать, Яга-сэмпай, что нельзя ничего засовывать припадочному в рот, особенно, если приходится при этом прикладывать силу. Можно повредить ему зубы и слизистую рта или сломать челюсть.       — Или остаться без пальцев, — пыхтит Годжо, отсчитывая вслух: «пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…»       — Неплохо. Встать в строй. А тебе, — Яга наклоняется к Годжо и цедит каждое из трёх ласкающих его слух слов, — ещё двадцать отжиманий.       Сугуру косится на друга. Когда Масамити отворачивается, в шутку пинает его под локоть, заставляя упасть лицом в пол, и возвращается на своё место.       Строгий, полупустой рюкзак из чёрного оксфорда повис на прямой спине, уцепившись широкой лямкой за слегка приподнятое плечо. Покачивался из стороны в сторону, оставляя на серо-голубом свитере круглые, шершавые катышки.       Сегодня ему выпало так много испытаний, что вот так размеренно болтаться, периодически выглядывая из-под локтя хозяина, было великолепным завершением его небольшого странствия. То, что это было завершение, стало понятно, когда под крики и женские всхлипывания в него запихали ещё влажные после стирки трусы и зубную щётку, пропахшую ментолом, а потом кинули на кожаное сидение и куда-то повезли. Затем снова дёрнули на свет и внесли в тёплый, розовый магазинчик.       Как он понял про магазинчик? Что ж, его тряхнули, утрамбовывая содержимое, засунули пару неприметных коробок, верёвку и что-то смутно напоминающее оторванный кошачий хвост. Бедная, бедная кошечка!       Потом к хвосту добавилась какая-то палка с длинными висюльками, похожими на волосы. Может, это такие девчачьи игрушки? Хозяин совсем сошёл с ума и собрался мастерить кукол? В любом случае, знакомая человеческая рука вторглась внутрь, пошарила там, наводя беспорядок в поисках кошелька, и рванула собачку молнии. Потом рюкзак, который теперь с наполненной утробой уже не выглядел бедным отщепенцем, снова покатили по гладким дорогам куда-то, где, пиликнув автомобильной сигнализацией, закинули на плечо. Он радостно бренчал застёжками и размахивал свободно висящей лямкой, пока его не придавили рукой, заглушая звон. Хозяин прокрался в дом, не зажигая свет прошмыгнул по коридору и заперся в комнате.       В доме было тихо. Тот, второй, наверное, ещё не пришёл. Его не было видно уже довольно давно. У того, второго, вместо рюкзака была большая сумка через плечо, до того потрёпанная, что её было даже жаль. И от неё всегда так пахло пылью и едой, что испуганный рюкзачок начинал ценить своего педантичного хозяина всё больше и больше.       Что нужно каждому приличному рюкзаку? Конечно же, быть хорошим помощником своему хозяину. И он был. Вон сколько полезного — полезного же? — перевёз внутри своего большого, вместительного отделения. Хозяин опустошил его, бросил трусы сушиться на спинку стула и стал раскладывать на заправленной кровати свои странные покупки. Долго и мечтательно любовался ими, постукивая пальцем по расплывшимся губам, а потом сгрёб всё в кучу, сунул обратно, чуть не порвав подкладку, и неблагодарно затолкал в дальний угол шкафа. Оттуда было плохо слышно и ничего не видно, но в следующий раз, когда он увидит свет, это будет леген… подождите, подождите… дарно! Ах, это, кажется, из какой-то другой истории…       Годжо облажался. Не то, чтобы ему не было всё равно. Но он почувствовал укол уязвлённого самолюбия, когда Нишимия швырнула ему его же телефон с непогашенным экраном. Она прочла переписку и выгнала его вон. Что ж, не беда. Спать с Момо было приятно, но не настолько, чтобы вымаливать прощение. По-настоящему сильно его будоражила лишь одна причина. Причина, по которой ему снова пришлось возвращаться в дом Какаши — сообщение, которое увидела Момо и которое, наверняка, ещё принесёт неприятности его маленькой докторше.       Сатору не стал терять времени. Остаток ночи он провёл, разъезжая туда-сюда по путанным городским улицам и заснул на стоянке у какого-то круглосуточного супермаркета. Проснувшись и размяв затёкшую шею, перекусил в первой попавшейся кафешке и отправился по магазинам. Девушка, что обслуживала его в одном из бутиков, краснела, как варёный краб. Наверняка, чаще всего ей приходилось иметь дело с неопытными, застенчивыми, постоянно оглядывающимися покупателями, над которыми она сама вдоволь потешалась, стоило им выйти на улицу. Но Годжо точно знал, что ему было нужно, и его напористость и уверенность в выборе специфических приспособлений, а также абсолютное понимание предназначения всех его покупок, чуть не расплавило продавщицу в маленькую, скользкую лужицу. Он бы даже пококетничал с ней, если бы не булькающая под кадыком горячка.       Минувшей ночью, подогреваемый ожиданием чего-то весьма интересного, он грезил о прошлом. О старых друзьях, которые отвернулись от него, и тех, которых он оставил. В академии всё было проще. Несмотря на изрядные физические нагрузки, бесконечные тренировки и беспощадные отчисления, Сатору нравился выбранный путь. Гето всегда говорил, что ему суждено стать либо копом, либо преступником — вопрос правильно расставленных приоритетов. Как иронично.       — Знал бы ты, Сугуру, насколько ты был прав на мой счёт, — отражение в зеркале невесело покачало головой.       Сатору вернул на прежнее место свою щётку и, заткнув слив, открыл кран. Холодная вода набиралась быстро, от сильной струи крупные пузыри разбегались по поверхности и лопались. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание и окунул лицо в раковину.       — Эй, Сато, ты идёшь? Ой, — молодой человек с гулькой на голове врывается в их общую комнату и озадаченно тормозит, прикрывая глаза ладонью. — Дурачина, ты бы хоть носок на дверь повесил!       Пикантная сцена, свидетелем которой нечаянно стал Гето, достойно копирует тот двухминутный хентай-ролик, что Годжо заставлял его посмотреть вчера после отбоя. Совершенно голая девица подпрыгивает, вдавливая в матрас его оболтуса-соседа, весело хохоча и потрясывая свои немаленькие груди за соски. Заметив Сугуру, она сконфуженно перебирается под одеяло, накрываясь с головой.       — Давай быстрее, тебя все заждались.       — Чёрт, Сугуру, мне нужно ещё как минимум минут десять! — Годжо хнычет, а потом восторженно показывает на спрятавшуюся девицу, удивительно точной пантомимой описывая её и то, что он собирается с ней делать.       — У тебя три, — Гето захлопывает дверь, но звука удаляющихся шагов не слышно.       Сатору тянется к одеялу и, лукаво хохотнув, срывает его, переворачивая девушку на живот со словами: «Итак, крошка, на чём мы остановились?»       Спустя десять минут он уже вышагивает вслед за другом к выходу с территории академии.       — Сато, нас обоих отчислят из-за тебя.       — Да не ссы ты! За той дырой в заборе никто не следит, — Годжо складывает из тетрадного листочка что-то похожее на лягушку. На её спине аккуратно выведено имя и десятизначный номер телефона. Выйдя за ворота, он сминает оригами в комок и выбрасывает в урну, встретив неодобрительный взгляд Гето. — Что?       — Сколько девушек у тебя было на этой неделе? — руки Сугуру тянутся к волосам и снимают резинку, распуская тугой пучок. Длинные волосы волнами ложатся на плечи.       — По одной на каждый день, — подмигивает Годжо. — И ещё бонус: завтра у Утахиме задание, я точно буду там, чтобы ничего не пропустить. Надо будет освободить место в телефоне, чтобы хватило на компромат! После этого она просто обязана будет мне дать!       — Когда-нибудь Мэй Мэй надаёт тебе по шапке.       — Мэй Мэй дела нет до Утахиме, ведь заботиться о ком-то — бесплатное занятие.       Гогоча, они проходят по широкой аллее, укрытой высокими деревьями гинкго, салатовые листья которых похожи на пушистые лапки. Солнечные лучи бьют прямо в глаза, продираясь сквозь густые кроны и затемнённые ленноны на переносице. Гето прав, не надо бы издеваться над девчонкой, но он ничего не может с собой поделать. Её лицо так неприятно краснеет, покрываясь большими пятнами, когда он намеренно злит её. Нос морщится, брови сдвигаются и сливаются в одну недовольную полоску, а кулачки рьяно пытаются ударить посильнее, несмотря на его очевидное превосходство в росте, силе и, прямо скажем, уме. Утахиме ему совсем не нравится, но выводить её из себя — настоящий кайф, тем более, что с каждым разом у него выходит всё сильнее её задеть. Может, она просто влюбилась? Даже если и так, ему это безразлично.       В замочной скважине провернулся ключ. Годжо вынырнул из воды и из своих воспоминаний, обнаружив, что ему нечем вытереть лицо. Зачесал назад вымокшие пряди и вышел из ванной, роняя с подбородка холодные капли. На пороге застыл Какаши, нацелив на него свой длинноствольный револьвер.       Для рядового японского полицейского вынуть табельное оружие из кобуры хотя бы однажды может стать событием всей служебной жизни, но для капитана Хатаке не было ничего нового в том, чтобы использовать его в ту же секунду.       К счастью для Годжо, за рутинной работой в отделении Какаши не растерял своих молниеносных рефлексов, и в вязанном свитере Сатору не появилось лишних неаккуратных отверстий.       — Держу пари, тебе не терпится пустить его в ход, — вместо приветствия ляпнул Сатору.       — Было бы неплохо. Я тебя не ждал.       — Прости, надо было позвонить. Может, уже опустишь его? — указал он на направленный в свою грудь ствол.       — Не могу решить, — Какаши ещё пару секунд простоял в стойке, а потом со вздохом сожаления застегнул револьвер обратно в кобуру.       — Разве вы не должны сначала пользоваться дубинками? Револьвер — это уж как-то слишком.       — Почему бы тебе не заткнуться, м?       На этом обмен любезностями завершился. Какаши скрылся в своей комнате и вышел оттуда в домашнем. Какое-то время курсировал по дому, выполняя обычные вечерние ритуалы человека, вернувшегося со службы. Годжо слышал, как в гостиной включился телевизор и после шумной, суетливой рекламы началось какое-то кино. Он прошёл на кухню, залез в холодильник и выудил оттуда две банки пива. Щёлкнул язычком на алюминиевой крышке и сделал большой глоток. Поморщился, когда язык сковало льдом.       Какаши откинулся на спинку дивана. Один глаз его был прикрыт, а вторым он следил за происходящим на экране из-под опущенных ресниц. Годжо присел на подлокотник и протянул ему одну из банок.       — Это и есть тот самый новый фильм, о котором все говорят? Как же его…       Какаши повёл глазом в его сторону, приподнял бровь и снова повернулся телевизору, взяв пиво.       — «Насилие флирта», — он поднял с колен красную книжицу с засаленной бахромой на корешке и продемонстрировал Годжо. На ней разъярённая женщина с зелёными волосами ногой отправляла в полёт ухажёра с пышным букетом.       — По этой книжке? Это же вроде бы эротика.       — А что, теперь не снимают эротические фильмы?       Сатору мог бы точно ответить, что теперь снимают. Но предпочёл промолчать и присоединиться к просмотру, тем более, что его пока никто не гнал. На экране женщина, обладающая воистину впечатляющим бюстом, что-то кричала громовым голосом и размахивала руками, швыряя в оробевшего мужчину попадающиеся под руку предметы интерьера. Вазы и горшки были перебиты первыми, затем в полёт отправились книги и пара журналов, а в конце она даже сорвала со стены картину и теперь намеревалась, очевидно, надеть её ему на голову. Её неудавшийся любовник подпрыгивал и уворачивался от нападок, закрываясь уже распотрошённым букетом розовых гиацинтов, ещё больше выводя фурию из себя.       — Ничего себе буфера! — Сатору непроизвольно хлопнул по дивану рядом с собой, то ли с восхищением, то ли с издёвкой.       Какаши покосился на него, сделав неясный жест рукой.       Главный герой отважился прорваться сквозь непрекращающийся огонь своей возлюбленной и предельно тупо схватил её за упомянутый бюст, за что по полной отхватил по бубенчикам. Это вызвало у обоих зрителей машинальное «Оу», будто дама покушалась на их собственные.       — Говорят, Джирайя написал эту сцену после того, как одна из посетительниц горячих источников избила его за подглядывания, — не отводя взгляд от разворачивающейся любовной возни, произнёс Какаши.       Сатору так же неотрывно следил за происходящим на экране телевизора:       — Извращенец.       Они одновременно прыснули, представив ошалевшего седого старика, подглядывающего из-за кустов за полуголыми женщинами. Фильм был эксцентричным, комедийные вставки делали его смешным и даже немного глупым — то, что как раз было нужно, чтобы разрядить обстановку. Сатору видел, что Какаши слегка неловко делить с ним личное, даже интимное.       «Что ж, пусть привыкает,» — подумал он, дёрнув уголком губ.       Эротическая комедия подтолкнула его мысли в ином направлении. Он вспомнил условия сделки, тему которой они оба старательного избегали, чтобы снова не избить друг друга, и стал смаковать их, обдумывая свой план. Ему нравилась идея заняться сексом втроём, но не в силу нездоровой жажды наблюдать за другим мужчиной. Какаши и не был просто «другим мужчиной» — он был его двойником, за исключением пары несущественных для дела деталей, и Годжо подмывало это использовать.       Как только ему посчастливилось вклиниться в эту странную компанию, в которой Рин занимала место той самой «терпеливой» гранаты, что ждёт лишь одного единственного неверного движения, чтобы подорвать всё дышащее вокруг себя, он увидел возможность поразвлечься и удовлетворить взыгравшее самолюбие. В искусственно созданных условиях он мог бессовестно крутить тремя влюблёнными идиотами, как ему вздумается, и эта перспектива приносила ему почти физическое удовольствие. Может быть, только на Учиху у него не было никакого влияния, но, в конечном итоге, будет не сложно сломать и его.       Рин уже была готова на всё, хотя сама ещё не знала, на что именно согласилась. Бедненькая докторша попалась в капкан, когда впервые позволила позаботиться о себе. Когда решила, что ему не всё равно.       Может, ей показалось, что плотная завеса, возведённая вокруг Сатору, слабеет и трескается, постепенно выпуская наружу его настоящего. Того, кто чувствует ледяной ветер и горячие прикосновения. Кто без стеснения двигается под музыку. Кто злится и заслоняет собой, когда рядом с ним обижают слабых и беззащитных.       Но правда была в том, что даже он не знал, существовал ли этот настоящий Сатору на самом деле, или всё же сентиментальные девчонки каждый раз придумывали себе желанный, благородный образ, которому отдавали свои нежные сердца. Что ж, в любом случае, ему будет в радость научить наивную овечку не доверять слишком привлекательным, коварным демонам.       А вот с Какаши придётся попотеть. Он был ключевой фигурой на игровом поле, нельзя было допустить, чтобы он слился раньше времени. На его тлеющем желании заняться любовью с подругой детства зиждился весь план. Годжо не мог допустить, чтобы Какаши закрылся в своей раковине и оставался в стороне от происходящего на его маленькой личной арене.       Впервые увидев эту седину, черты лица и военную выправку, Сатору понял что им обязательно нужно было сделать вдвоём. Идея осенила моментально, когда в аэропорту на них двоих оглянулись несколько обалдевших девушек подряд. Одна, зацепившись взглядом за полицейскую униформу Хатаке, шепнула подружке что-то до неприличия развязное вроде: «Посмотри, какие горячие! Я бы хотела попасть к таким на допрос с пристрастием». Годжо даже обернулся им вслед и озорно подмигнул, от чего девчонки завизжали и расплылись в глупых, жеманных улыбках. И с этого момента его не покидала мысль о невозможном, фантастическом сходстве, которое однозначно должно было когда-нибудь сыграть ему на руку.       В такси он раздумывал, что надо бы побольше разузнать о своём близнеце, чтобы легче было уломать его вместе соблазнить какую-нибудь развратную потаскушку. Перспектива наблюдать за собой со стороны во время секса не могла сравниться ни с чем, что он мог бы вообразить в своём изобретательном мозгу. До сих пор Сатору ни в чём себе не отказывал в постели и удивить его было крайне сложно, но это… Будоражило по-настоящему.       Всё изменилось, когда к Хатаке заявились друзья. Сначала порог перешагнул парень в нелепых жёлтых очках. Его брови очень красноречиво ползли вверх до тех пор, пока толчок в спину не заставил его посторониться. И тут первоначальный план начал таять на глазах, стремительно трансформируясь во что-то неоформленное и уродливое, но бесподобно волнующее — как только в дом вошла она.       Гости уставились на Сатору и Какаши, переводя взгляд от одного к другому, позабыв о приличиях. И если парень довольно скоро пришёл в себя, вылезая вперёд с рукопожатиями и расспросами, то она… Отмеченные природой щёки запылали, когда Сатору дал понять, что заметил, как она разглядывала его лицо. С этой секунды он весь сосредоточился на ней. Рин оказалась весьма собранной для той, чьи алеющие кончики ушей выглядывали между прядей, а грудь часто поднималась, мешая скрыть волнение. Поддерживала беседу, хотя и пасовала, когда он не слишком завуалированно касался тем с пометкой восемнадцать плюс.       Сатору сразу заметил косые взгляды того второго, с которым она пришла, и сначала решил, что они пара. Но быстро отмёл эту мысль, потому что парой они явно не были. Скорее всего, парень дрейфовал во френдзоне в то время, как сама Рин, по счастливому стечению обстоятельств, текла по Какаши. И как же было приятно убедиться в этом спустя всего несколько дней, закидывая их нелицеприятными вопросами в лоб! Хотя теперь дело осложнялось их взаимными и такими глухими чувствами. Чтоб их.       Может быть, ещё немногим больше года назад Годжо Сатору не решился бы влезать в чужое и намеренно всё портить, но теперь он был другим. Тем, кому важнее было утолить нестерпимый зуд внутри. Тем, кому необходимо было причинять боль.       Тем более, что по мере знакомства с Рин он находил в ней всё больше причин для этого. Причин, чтобы превратить её жизнь в ещё больший ад, чем она была до знакомства с ним. Сатору сам не заметил, как безалаберное желание устроить тройничок приобрело жестокий, садистский оттенок.       — Спасибо, что не выбросил мои вещи, — произнёс он, заполняя пустоту рекламной паузы.       Какаши пожал плечами и, побарабанив по зацарапанной обложке на коленке, сказал:       — Классная тачка.       — Хороша ласточка, да? — подхватил Сатору, почти искренне сияя от этой скудной похвалы.        — Перегони потом на задний двор, а то побьют. У нас тут не любят выпендрёж.       Какаши поднял пульт, включая звук. Сатору закатил глаза и мысленно сделал соответствующую пометку. Потом помычал себе под нос и, хлебнув пива, произнёс, не отрывая взгляда от экрана:       — Я хотел сказать, что, наверное, влез, куда не следовало. Думаю, вы сами разберётесь в том, кто чего хочет. — Он придал своему лицу самое добродушное выражение, на какое был способен и почти ласково похлопал Какаши по плечу. — Давай не будем ссориться, мы же почти что братья!       Какаши снова сделал звук тише и повернулся к нему, давя тяжёлым взглядом. Ему нужно было знать наверняка, но неужели он рассчитывал на честный ответ?       — Где ты был?       — А?       — Ты был у Рин?       Сатору увидел, как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся ногтями в собственную кожу на ладонях. Должно быть, в его светлую голову тоже лезло всякое.       — Спрашиваешь, ночевал ли я у неё последние две недели? — выждал небольшую паузу и сам ответил на поставленный вопрос. — Нет, дружище, не ночевал. Я не такой кретин, как вы все думаете.       «Я в сто раз хуже».       Сатору сощурился и обнажил зубы, развеселившись от самого предположения и от всей абсурдности этого вечера, фоном которого для Какаши была мысль о том, что он спал с его возлюбленной. Плечи Хатаке облегчённо опустились, хотя он, по-видимому, всё ещё благоразумно не верил ни единому хитрому слову. Сатору выдержал его взгляд и с удовольствием отметил, что Какаши немного расслабился. Он отряхнул несуществующие крошки с джинсов, поднялся и направился к двери.       — Пойду-ка я воспользуюсь твоим советом. Тачку, и правда, жаль.

***

      — Яга считает тебя идиотом.       — Нет, Сатору, это он тебя считает идиотом. Я ему просто не нравлюсь, — Сугуру подбрасывает тяжёлый мяч, ловит левой рукой и прокручивает на указательном пальце.       В спортивных штанах, приспущенных на манер американских рэперов, и черной борцовке он выглядит уже не так нестандартно, как обычно. Вне академии его лаконичный, но слегка эксцентричный стиль всегда цепляет на себя внимание прохожих. «Обезьяны,» — критикует он их, оборачивающихся на его длинные волосы, часть из которых, как правило, собрана в пучок на затылке, или на его хакама, не вписывающиеся в образ современного парня.       — Да, что это за тупой вопрос? «Почему ты хочешь стать полицейским?» — Годжо издевательски передразнивает наставника, напрягая голосовые связки и переходя в верхний регистр, делая голос максимально не похожим на грудной бас Яги.       — А, и правда, почему? Ты хотя бы за одного шестиклассника заступился в школе?       Гето наклоняет голову вправо и щурится, наблюдая, как друг чешет затылок, пару-тройку раз набивает мяч и забрасывает в кольцо, а потом поворачивается к нему:       — Да я святой! — таращится, выражая крайнее недоумение. — А шестиклассники на то и шестиклассники, чтобы их пи… шпынять.       — Всё равно рано или поздно придётся ответить Яге, или он снова влепит наряд вне очереди.       Годжо вздыхает и обречённо шаркает по линолеуму, прокручивая снаряд между пальцев. Ему не нравилось докапываться до первопричин, но Сугуру прав: инструктор никогда не отстанет с этим вопросом. Тех, кто не мог ответить или отвечал не верно, постепенно отчисляли. А, точнее, заставляли написать заявление «по собственному желанию».       — Ну… Ты же знаешь мою семейку. Сборище лицемеров, подхалимов и попрошаек. Если бы у них не было столько денег, доставшихся от предков, эти крысы всё равно прогрызли бы себе путь на вершину пищевой цепочки, — Сатору посылает мяч Гето и садится на пол прямо посреди площадки. — Меня с детства удивляла их способность найти подход к любому, кто вставал на пути. Все службы, от которых когда-либо требовались резолюции или печати на документах, покупались прежде, чем кто-то честный успевал спохватиться. Впрочем, таких встречалось не так уж и много, — он ложится на спину, закидывает руки за голову и рассматривает мух, набившихся в длинный, старый светильник на потолке. — Однажды я подумал, что даже если бы кто-то из них убил какого-нибудь любопытного деда, расчленил и похоронил на заднем дворе особняка, то полиция завернула бы дело под самым наитупейшим предлогом.       — И ты решил бросить им вызов, став честным полицейским?       Сугуру смеётся. Подаёт руку, помогая подняться. Бьёт по плечу, встаёт в стойку. Пара ударов ногами, блок, захват, бросок — Сатору в последний момент поддаётся, но ему всё равно приятно одержать верх. Скорость реакций Годжо пока никому не удавалось переплюнуть. Это качество может сослужить ему хорошую службу, если он возьмётся за ум и решит стать полицейским не из прихоти, вкладывая более философский подтекст в свою мотивацию.       Сатору всегда любил спарринги с Гето, хотя и не признавал этого. Гето был единственным, кто почти не уступал ему ни в чём. Тренироваться с кем-то менее быстрым, ловким, сильным и стратегически подкованным, чем ты — всё равно, что пытаться победить швабру: ноль азарта, ноль развития. Сатору выиграл генетическую лотерею, бонусом к фамильному состоянию и некоторой власти получив ещё и быстро тренируемое, выносливое тело. С его метр девяноста с хвостиком и худощавым телосложением качаться нужно было много и долго, но он на удивление быстро набрал нужную мышечную массу, и поддерживать тело в стабильно спортивном состоянии стало намного проще. Друг же его работал над собой в разы усерднее. Годжо эгоистично любовался результатами своих трудов, видя, чего смог достичь Сугуру, когда они стали тренироваться вместе. Гето же иногда помогал ему настроить напрочь сбитый моральный компас.       — А зачем ты решил пойти в полицию, Сугуру?       Годжо пропускает удар по коленной чашке и складывается на полу, хрипя свой вопрос. Сугуру снова помогает ему подняться на ноги, а затем подходит к окну, задумчиво глядя на мостовую за острыми зубьями забора. Не подозревая, что за ними подсматривают, люди идут по улице, погружённые в свои мысли. Вон из магазина выходит кудрявая женщина, смеётся, приложив к уху смартфон, а за нею следом — грузный, недовольный муж тащит тяжёлые пакеты с продуктами. Не глядя, вышагивают по проезжей части, заставляя водителей тормозить и нервно сигналить. Вот велосипедист-доставщик легкомысленно виляет между машин с большой жёлтой коробкой за спиной. А вон там на автобусной остановке двое старшеклассников целуются, заняв скамейку под козырьком. Пожилая, сгорбившаяся дама нетерпеливо прохаживается мимо них, громко стуча клюкой. Все они вечно заняты своими проблемами: ругаются, мирятся, проклинают друг друга и умоляют о прощении — не замечают и малой части той сложной, утомительной работы, которую проделывают те, кто охраняет их покой. Они, не стесняясь, не задумываясь, выражают лишь своё недовольство системой. Показывают пальцем, смеются вслед человеку в форме, зная, что он во что бы то ни стало будет вежлив, аккуратен и терпелив. Критикуют способы задержания, недостаточно оперативное реагирование на вызовы, слишком мягкие приговоры.       Всё им не так.       А благодарность? Сугуру всегда знал, что благодарность приходит общественности на ум в самую последнюю очередь. Или не приходит вовсе.       — Знаешь, Сато, — он постучал по стеклу средним пальцем и отвернулся от улицы, угрюмо уставившись в пол, — кто-то же должен защищать этих мартышек…

***

      Он улыбался. Широко и расслабленно, не стесняясь того, что был один. Снова и снова проводил языком по растянутым губам, прикусывал зубами, усмехался сам себе. Шёл пешком, то и дело задыхаясь от недовольного, порывистого ветра, и мечтательно разглядывал облака. Все они, как одно, напоминали непристойные картинки, и Сатору веселился от этого ещё больше. Акура спокойно спала на платной стоянке неподалёку. Так у бдительного Какаши не должно было возникнуть преждевременных подозрений из-за того, что он снова собирался ночевать где-то вне дома.       Три квартала, три широких перекрёстка. Бесконечная череда вечерних огней. Неоновые вывески и россыпь цветастых рекламных щитов. Тёмные, безлюдные переулки чёрными кляксами по городскому полотну. Придорожные лавочки, из которых запахи — по всей округе. Сатору шагал неспеша, изредка напевая и пританцовывая, пережидая красные сигналы светофоров. Примагничивая взгляды.       Тайное свидание. Тайное первое свидание — без лирики, без шелухи. Только обнажённая страсть, честная, открытая, электризующаяся. Он представлял себе всё в мельчайших подробностях, перебирал варианты и не мог определиться, чего ему хотелось бы сначала, а что можно было бы оставить на потом. Рассудительная его часть напоминала о том, что запланировать всё равно ничего не получится, но Сатору прокручивал и прокручивал в голове, словно слайды, картинки своих желаний. Слизывал с губ воспоминания о подсохших солёных слезах, приправлявших тот первый, украденный поцелуй. Ему так хотелось услышать её, заставить выстанывать его имя, заставить просить ещё.       Чтобы успокоить полетевшие вскачь мысли, он заскочил в ближайший продуктовый магазинчик и вышел оттуда с бутылкой вина. Вряд ли ему хватит терпения её распить сегодня, но идти к Рин не с пустыми руками было даже приятно. Перемахнув через три ступеньки на тротуар Сатору двинулся дальше, но вдруг споткнулся, вызвав негодование у прохожего, налетевшего на него сзади. У патрульной машины в паре десятков метров от него стоял Какаши. Разговаривал о чём-то, сунув руки в карманы и слегка покачиваясь, приподнимаясь на носки. Ему стоило оглянуться всего раз, повернуть голову — и испортить все планы. Сатору развернулся и нырнул обратно в магазин. Стеклянная дверь, заклеенная вывесками, рекламками и объявлениями, позволяла ему наблюдать за улицей и оставаться практически невидимым. Полицейские о чём-то посмеялись, кивнули друг другу и попрощались. Проходя мимо продуктового, Какаши остановился, почесал затылок и, потоптавшись на месте, от чего-то отмахнулся. И пошёл дальше, оставляя Сатору нервно ухмыляться ускорившемуся пульсу, прислонившись к стеклу.       Бутылочку захотелось открыть уже сейчас. Он рванул тугой галстук и взъерошил волосы. Нет, всё-таки чутьё у Какаши неплохое.       Проходя через детскую площадку под окнами Рин, Сатору остановился у качелей. Скинул пиджак, подставляясь ветру, позволяя холодным порывам сдуть с него лишнюю нервозность. Оставалось ещё двадцать минут. Раскачиваясь вперёд и назад, Сатору считал этажи. Искал нужную пару окон на одиннадцатом. Темно. Вот чёрт, неужели сбежала? Нет, от него не сбежишь. Он спрыгнул, толком не затормозив, оставив качели без толку болтаться туда-сюда. В его голове сегодняшняя ночь была уже решённым делом, член напряжённо оттягивал брюки в ожидании, она не могла просто так его кинуть.       Забегая в подъезд вслед за парочкой перешёптывающихся подростков, моментально исчезнувших где-то между этажей, Сатору думал только об одном. Что если её не окажется дома, то он выломает чёртову дверь.