«Amor Fati» — Полюби свою судьбу.

День клонился к закату. Ближе к вечеру тяжёлые тучи разошлись, и последние, кроваво-алые лучи солнца растеклись по верхушкам деревьев. Лес застыл в абсолютной тишине — даже птицы и мелкое зверьё сидели молча, словно боясь нарушить покой древних, мертвенно-серых деревьев. Посреди дороги, у самого мрачного входа в чащу, стояла хрупкая фигура невысокой девушки с картой в руках. На плече — тяжёлый рюкзак, набитый всем необходимым: от фонарика до серебряного оружия для защиты. На лямке затаился Вещь, напряжённый не меньше хозяйки, его пальцы слегка подрагивали от предчувствия. Уэнсдей тяжело дышала. Черты её лица заострились, как клинки, под глазами легли глубокие, чёрные тени. Даже её всегда безупречные косы были сегодня сбиты — заплетённые ранним утром дрожащими руками, они выдавали изнеможение своей кареглазой хозяйки. На лице читались тоска и отчаяние от бесплодных попыток найти подругу, в очередной раз пожертвовавшую собой ради неё. Третью неделю Уэнсдей держалась на ногах, забыв о сне и покое. Видения, которые она вызывала чаще, чем позволяла себе еду, высасывали последние силы. Но она не могла остановиться. Где-то там, во мраке и одиночестве, её ждала та, что всегда боялась остаться одна. Энид. Та, кому выпала жестокая, неизбежная участь — стать Альфой. Дядя Фестер шагал рядом, неустанно следуя за племянницей туда, куда указывали её призрачные видения. Он не переставал шутить, тормошить девушку и подбадривать её каждый раз, когда замечал, как тонкие плечи опускаются, а пальцы дрожат от очередного провала. В такие минуты Уэнсдей казалась особенно маленькой и уязвимой. Фестер же стоял рядом, как скала из гранита: без споров, без попыток остановить — просто был её непоколебимой опорой. Он словно мысленно делился с девочкой своей дикой уверенностью в успехе, когда та сама уже почти перестала верить. Особенно после второй недели безрезультатных поисков, когда очередное видение приводило их в ледяную, насмешливую пустоту. Втайне он связывался с родителями племянницы, чтобы они знали: их маленький скорпион в безопасности, пока он рядом. Гомес и Мортиша тоже переживали за юного оборотня и лихорадочно искали способ вернуть Энид её человеческий облик, перелистывая древние, истлевшие книги рода. И вот теперь Уэнсдей стояла перед последним местом, куда указывало её видение. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется наружу. Кровь гнала по жилам оглушающим, неистовым ритмом, в ушах звенело от напряжения. Перед глазами всё ещё стояли пульсирующие образы последнего видения, или, быть может, её отчаянного желания: Закат обрушился на мир густым, давящим алым светом. Лес утопал в тишине, нарушаемой лишь шелестом ветра да тяжёлым, решительным дыханием шагов. Уэнсдей шла вперёд, не сбавляя темпа, будто каждая секунда имела вес целой вечности. В её глазах не было усталости — только мрачная, нечеловеческая решимость. Каждый шаг был протестом против пустоты, которая могла остаться в её жизни, если она не успеет. Я найду тебя, Энид. Жива или мертва — но я не позволю тебе исчезнуть навсегда. Мельница показалась впереди. Старая, скрипучая, как призрак, она возвышалась над лесом, словно хранитель чужих, погребённых тайн. Ветер гнал по траве тени, похожие на когти. И там, у входа, она увидела её. Энид сидела, прижимая руки к груди. Глаза — усталые, переполненные болью и отчаянной надеждой одновременно. На мгновение Уэнсдей остановилась. Всё, что жгло её изнутри долгие дни, вдруг растворилось в одном всепоглощающем ощущении: она жива. — Уэнсдей… — голос дрогнул, как тонкая, рвущаяся нить. Но кого она увидит там, возле старой мельницы, она не знала. Человека или зверя? Но это и не имело значения. Единственное, что было важно — её Солнце было там. Она сжимала в пальцах рукав тёмно-фиолетовой толстовки Энид — единственной без принтов, которую когда-то надела под своё чёрное пальто. Эта вещь стала её проклятым талисманом: через неё Уэнсдей вызывала видения. Она оправдывала этим то, что почти не расставалась с чужой одеждой. Будто только ради дела. Но дело было и в другом, намного более опасном. Ночами, вместо привычной позы «трупа», она сворачивалась клубком, зарывалась носом в воротник толстовки и засыпала с еле уловимым запахом духов и кожи Энид. Это было доказательством её зависимости. Фестер ничего не говорил. Он лишь прикрывал племянницу одеялом, когда та засыпала прямо в кресле, сжимая чужую вещь, как утопающий — спасательный круг. Вещь зашевелился на её плече, пальцы подрагивали от нетерпения и страха: вдруг всё снова окажется напрасно. Он тоже скучал по своей подруге, первой за пределами семьи, кто принял его без вопросов. Уэнсдей повернулась к нему и медленно кивнула. — Вещь, будь осторожен. Мы не знаем, как она отреагирует на наше появление. — Голос её звучал твёрдо, но внутри прятался дрожащий, холодный страх. — Сколько в ней осталось от человека — неизвестно. Придаток поднял большой палец вверх, подтверждая, что всё понял. — Не переживай, моя маленькая тучка, — бодро, слишком бодро сказал Фестер, проверяя свой странный арбалет собственной разработки. — Мы подготовились. Если всё пойдёт не так — обезвредим её и заберём. Главное, чтобы поблизости не оказалось других волков. — Она там, — хрипло ответила Уэнсдей, пряча карту. — И она напугана. Я видела её раны. Её уже находили. Серебряные клинки в её рукавах были зафиксированы так, чтобы в нужный момент мгновенно соскользнуть в руки. Но подойти к Энид с оружием Уэнсдей не могла. Она верила: волчица узнает её. Всё остальное — только на случай встречи с чужаками. Дорога к мельнице была размыта и скользка, дальше они шли пешком. Фургон остался в стороне, набитый одеялами, подушками и аптечкой, — Уэнсдей приготовила всё для того, чтобы Энид наконец могла отдохнуть. Шли молча. Вещь цеплялся крепче за лямку рюкзака, Фестер насвистывал себе под нос, а Уэнсдей сжимала зубы так, что скулы сводило от напряжения. И вот впереди показалась заброшенная мельница. Луна вынырнула из облаков, осветив поляну мёртвенным, серебристым светом. Воздух пах сыростью, тишина давила. Войти внутрь было слишком рискованно: здание готово было рухнуть в любой момент. Уэнсдей остановилась и уже в который раз за эти три недели произнесла имя вслух: — Энид! — Голос дрогнул, и спазм сжал горло. Фестер напрягся, указывая на пристройку сбоку: — Там, слышишь? Уэнсдей медленно шагнула вперёд, прямо на свет луны. — Энид, это я. Уэнсдей. Я пришла за тобой, как обещала... Я тебя нашла. Слово «Эни» слетело с её губ само. Она не узнала собственный голос — он был слишком мягким, почти хрупким. Из густой тьмы донёсся низкий рык, мгновенно переходящий в болезненный, надрывный скулёж. Когти царапали дерево, доски жалобно скрипели, словно сама мельница плакала. И вот — два голубых глаза в кромешной тьме. Серебристая, светлая шерсть, в свете луны узнаваемая до боли, до судороги в сердце. Уэнсдей улыбнулась — впервые за долгие недели. Глухой рык становился всё ближе. Уэнсдей застыла, ощущая, как земля под ногами будто дышит вместе с оглушающими ударами её сердца. Ей хотелось сделать шаг, но каждая клеточка тела понимала: любое неосторожное движение может разрушить хрупкую грань между человеком и зверем. Тьма шевельнулась, и из неё вышла Тень. Высокая, тяжёлая, сгорбленная от нечеловеческой боли. Свет луны лёг на серебристую шерсть — и Уэнсдей едва не выронила дыхание. Это была она. Энид. Но не та Энид, что смеялась громко и заразительно, нависая над её письменным столом; не та, что пахла клубничным шампунем и обнимала слишком крепко. Перед ней стояло создание, израненное, дикое, с глазами, в которых отражалась и звериная ярость, и человеческое отчаяние. — Энид… — голос дрогнул, как струна. Уэнсдей впервые за многие недели позволила себе эту слабость. — Это я. В ответ — рык. Глухой, предупреждающий, как погребальный колокол. Голубые глаза сверкнули в полумраке, и на миг Уэнсдей испугалась: вдруг там не осталось ничего человеческого. Она медленно опустилась на колени, чтобы казаться меньше, уязвимее. Серебряные клинки в рукавах сковывали кожу холодом, но она не тронула их. Вместо этого Уэнсдей протянула руку вперёд, как жертвоприношение. — Ты меня узнаёшь. Ты знаешь, что я пришла не навредить… Ветер донёс до неё запахи: сырость, кровь, железо. И сквозь всё это — тонкую, родную ноту. Ту, что когда-то смешивалась с запахом мёда и корицы в их комнате. Энид сделала шаг вперёд. Лапа тяжело опустилась на землю, когти царапнули почву, оставив глубокие борозды. Волчица дышала резко, будто боролась сама с собой. — Эни, — прошептала Уэнсдей, впервые произнеся её имя так мягко, что сама удивилась. — Моё Солнце. Тварь во тьме вздрогнула. Рык оборвался. Голубые глаза расширились, наполнились узнаваемой болью. И в этот момент Уэнсдей поняла: она всё ещё там. Её Энид жива. Волчица застыла в нескольких шагах. Луна выхватывала отдельные детали её облика — рваную шерсть на плече, свежие следы когтей, судорожное дыхание. Она казалась чудовищем, но для Уэнсдей это по-прежнему была она. Её Энид. Уэнсдей не отводила взгляда, хотя сердце било так, будто хотело вырваться из груди. Она знала: сейчас нельзя показывать страха. Волк чувствует всё. — Я не уйду, — сказала она твёрдо, но тихо. — Даже если ты захочешь прогнать меня. Я всё равно останусь. Энид издала странный, хриплый звук — смесь рычания и всхлипа. Лапа дрогнула, шерсть на загривке встала дыбом, но глаза… глаза были полны боли, не ярости. Уэнсдей чуть подалась вперёд. — Я знаю, что ты устала. Я знаю, что тебе больно. Но, Эни, ты не одна. Она осмелилась шагнуть ближе, медленно и плавно, словно боялась вспугнуть дикого зверя. Серебро на её запястьях холодило кожу, напоминая, что ударить она сможет в любую секунду, — но мысль об этом вызывала лишь отвращение. Ей хотелось коснуться, обнять, прижать к себе до тех пор, пока эта дрожь не уйдёт. Энид зарычала, низко, глухо. Но не отступила. — Моё Солнце, — прошептала Уэнсдей, уже во второй раз называя её так вслух. Голос сорвался, и это был не приказ, а признание. — Пожалуйста. Вернись ко мне. Волчица наклонила голову. Голубые глаза заискрились, будто внутри что-то оборвалось. Медленно, с видимым усилием, она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Земля дрожала под её тяжестью, но Уэнсдей не отодвинулась. И вдруг огромная, тёплая морда оказалась рядом. Запах крови и дыма смешался с тем самым — знакомым и до боли родным, от которого у Уэнсдей перехватило дыхание. Энид ткнулась носом в её ладонь. Рык стих. Тело дрожало, но взгляд стал другим — узнающим. Уэнсдей закрыла глаза и позволила себе то, чего боялась больше всего: улыбнуться. Настоящей, живой улыбкой. — Я нашла тебя, — выдохнула она. — Я обещала. Энид заскулила, низко и глухо, словно прося прощения. Уэнсдей не выдержала: провела пальцами по мягкой, серебристой шерсти, и в этот момент впервые за всё время она почувствовала, что её мир снова собирается воедино. Энид всё ещё дрожала, её дыхание было рваным, будто каждое движение давалось с боем. Уэнсдей гладила её шерсть, почти не чувствуя пальцев — сердце било слишком сильно. — Вернись ко мне, — шептала она снова и снова. — Я здесь. Я рядом. Ты можешь. Голубые глаза загорелись ярче. На миг Уэнсдей показалось, что черты лица смягчились, что в этом зверином взгляде проступает что-то человеческое. Она затаила дыхание. Тело Энид дёрнулось, словно её пронзила судорога. Мышцы напряглись, из груди вырвался низкий, мучительный звук — смесь рыка и крика. Свет луны дрогнул на её шерсти. И… ничего. Энид рухнула на колени, тяжело опустив лапы. Голубые глаза метались между болью и отчаянием. Она не могла. — Нет… — Уэнсдей прошептала это так, будто сама себе вынесла приговор. — Почему? Энид ткнулась мордой в её ладонь, сдавленный скулеж пронзил тишину. В этот миг Уэнсдей поняла: внутри всё ещё её Энид. Но вернуться обратно она не способна. Слёзы обожгли глаза, но Уэнсдей не позволила им упасть. Она наклонилась ближе, прижавшись лбом к её шерсти. — Я не оставлю тебя такой. Я найду способ. Обещаю, — сказала она тихо, но слова звучали как самая нерушимая клятва Аддамсов. Энид замерла, и дрожь её тела чуть утихла, словно она услышала и поверила. За мельницей завыл ветер, далеко в лесу раздался ответный вой — чужой, зловещий. Уэнсдей знала: у них мало времени. Но впервые за долгие недели она почувствовала надежду. Она нашла её. И теперь должна спасти. Энид дрожала в её руках, не в силах вернуться в человеческий облик. Голубые глаза, в которых плескались боль и страх, светились в темноте, и Уэнсдей, гладя шерсть, шептала ей клятву — найти решение, чего бы это ни стоило. Но ночь не давала времени на слабость. Вой, донёсшийся из глубины леса, был слишком близко. Уэнсдей знала: другие почуяли запах крови и не оставят их в покое. Фестер, всё это время державшийся в тени, как верный телохранитель, шагнул ближе. Его лицо было непривычно серьёзным. — Племяшка… мы должны уходить. — Если они найдут её в таком состоянии, — ответила Уэнсдей холодно, — мы не сможем защитить. Энид издала жалобный звук, и Уэнсдей почувствовала, как внутри что-то рвётся. Но она сжала зубы и, обернувшись к Фестеру, кивнула: — Отведём её. Туда, где будет безопаснее.