«Amor Fati» — Полюби свою судьбу.

Когда разговор в гостиной исчерпал себя, Мортиша поднялась с кресла. Её движения были настолько плавны, что казались почти нереальными, будто она скользила, а не шла. — Уэнсдей, — тихо, с оттенком приказа произнесла она, — пойдём. Они прошли через длинный коридор, увешанный портретами предков, чьи мёртвые глаза следили за ними, и снова вошли в оранжерею. Влажный воздух был густ от запаха земли и ядовитых цветов. Мутные стеклянные панели пропускали лишь тусклый свет солнца, и в этом свете алели гигантские орхидеи, сворачивались в спирали лианы, лениво подрагивали хищные растения, чутко реагирующие на каждое движение. Мортиша остановилась посреди зала и, положив руки на резную спинку скамьи, повернулась к дочери, как к своей тени. — Ты понимаешь, что выбрала самый опасный путь, Уэнсдей? — её голос был спокоен, но в глазах отражалась тьма, куда более глубокая, чем ночное небо за окном. — Любить того, кого мир, и даже её собственный род, считает врагом. Уэнсдей не отвела взгляда. — Я не выбирала, мама. Это просто случилось. Мортиша чуть улыбнулась уголками губ, и это была улыбка хищницы. — Да. Именно так это всегда и происходит в нашей семье. Сначала ты отвергаешь судьбу, а потом она находит тебя в самом неудобном месте. Как и меня. Хищная орхидея, стоящая рядом, раскрывшись, капнула ядовитым соком, словно подтверждая её слова. — Ты боишься? — спросила Мортиша неожиданно, прямо. — Нет, — ответила Уэнсдей после короткой паузы. — Но я… понимаю цену. Я готова её заплатить. Мать приблизилась к ней и на секунду коснулась её плеча холодной рукой. — Я не хотела для тебя бремени видений, ma Chérie. Я боялась, что ты станешь их рабой, как… — она замолчала, но Уэнсдей услышала невысказанное слово: Бабушка. — Но теперь ты втянута в войну, которую можно выиграть только знанием. Стая будет преследовать вас до конца. Поэтому ты должна использовать всё, что у тебя есть. Вся сила рода. И — если прислушаешься — помощь тех, кто был до тебя и знает цену борьбы с фанатиками. Уэнсдей нахмурилась. — Ты что сейчас говоришь о Гудди? Ты же сама её книгу… Мортиша ответила резким, категоричным движением. Её глаза блеснули. — Книги можно сжечь, Уэнсдей. Память — никогда. Ты нуждаешься в ней. Сейчас. Эта связь — не проклятие, а единственный шанс сохранить жизнь вам обеим. В этот момент с потолка сорвался влажный лист, упал рядом с ногами Уэнсдей и зашевелился, будто живой. Девочка чуть склонила голову, словно вслушиваясь во что-то за пределами слышимого, в шепот столетий. Мортиша уловила это мгновение и одобрительно кивнула: — Она уже ищет тебя. Прими её. И пусть мёртвые помогут живым переписать свою трагедию.

***

В доме Синклеров стоял запах гнева и влажной шерсти. Эстер не повышала голоса, но её молчание было тяжелее любого крика. Они сидели в кабинете, где на стенах висели старые, пыльные фотографии поколений волков — символы нерушимости, которая теперь рассыпалась в прах. Мюррей Синклер, сидел за столом, его руки, способные сломать хребет оленю, были бессильно сцеплены. Его мягкая, податливая натура разрывалась между древним долгом и простой, отчаянной отцовской любовью. Корвин стоял у окна, сгорбившись. Он был идеальной копией Эстер в своей физической силе, но душой был похож на отца — расколотый, измученный. Он чувствовал себя предателем дважды: предал стаю, не остановив сестру, и предал сестру, не защитив её. — Ты осмелился позвонить в их дом, — слова Эстер прозвучали тихо, но с такой силой, что могли бы сломать молодое дерево. Она стояла, как статуя незыблемости, её глаза были холодными, как лунный свет на снегу. — Ты нарушил Завет Крови, Мюррей. Ты предупредил врага. Мюррей поднял голову, его глаза были красными от недосыпа и вина. — Я предупредил свою дочь, Эстер. Свою кровь. Я сделал то, что моё сердце выбрало над долгом. Я не могу... я не могу отправить ей на смерть тех, кто должен был её защищать. — Смерть? — Эстер высвободила острые, как иглы, когти, и они царапнули полированную деревянную поверхность. — Мы не ищем её смерти. Мы ищем её искупления, её возвращения к Закону. Но Аддамс… Аддамс должна быть уничтожена. — А если она откажется возвращаться? — хрипло вмешался Корвин. Он резко повернулся, его взгляд горел от противоречия. — Если она выбрала её? Ты готова убить их обеих? Эстер медленно перевела на сына взгляд, в котором не было ни жалости, ни сомнения. — Энид — это Ошибка. Ошибка, которую мы позволили себе, когда отказались от чистой крови. Она — наше предательство собственной сути. Если её сердце выбрало Тьму, она перестаёт быть нашей дочерью, Корвин. Она становится Проклятием. Корвин задрожал. Слова матери были точными, как удар кинжалом. — Ты... ты не веришь в её силу? — прошептал он, терзая себя. — Она Альфа, мама! Она должна вести нас! — Её сила — её слабость! — Эстер ударила ладонью по столу, и воздух завибрировал. — Она подарила эту силу ведьме! Она опозорила нас союзом с Аддамсом! И теперь, когда Аддамс делает её легендарно опасной, как уже было когда-то, мы не можем ждать. Мюррей встал, его тело потеряло всякую мужскую силу. — Тогда изгони меня, Эстер. Но я не дам тебе убить мою дочь ради твоего фанатизма! Эстер презрела его: — Твоё изгнание ничего не изменит, Мюррей. Ты уже предал нас, став мягким. Стая следует за Вожаком, который держит сталь в руках, а не в сердце. Она вновь повернулась к сыну. Её голос стал тише, но гораздо опаснее. — Корвин. Ты — мой единственный, чистый шанс. Я не прошу тебя убивать сестру. Я прошу тебя вернуть её. Вырвать её из этой Тьмы. Если ты потерпишь неудачу, ты знаешь, что я сделаю. Корвин опустил голову, чувствуя, как горечь поднимается в горле. Он знал: если он не вернет Энид, Эстер сама возглавит охоту. И тогда Энид будет обречена. — Я найду её, — тихо, с отчаянием произнёс Корвин. — И я верну её. Если я смогу. Эстер кивнула. Для неё не существовало "если". — Хорошо. Возьми лучших. И помни, сын: ты — чистая кровь. Не допусти, чтобы твоё сердце свернуло в Тьму. Она вышла, оставив отца и сына в тяжёлой тишине, наполненной запахом измены и долга. Мюррей подошёл к сыну и положил руку ему на плечо. — Будь осторожен, сынок. Это не просто охота. Это война двух миров. Корвин поднял глаза, и в них не было ни тени сомнения. Была только фатальная боль. — Я знаю, отец. И я буду проклят независимо от того, что сделаю. --- В тот же миг, в темной, обволакивающей комнате Аддамсов, Уэнсдей почувствовала острый, ледяной толчок. Невидимая цепь, связывающая её с Энид, натянулась, зазвенела. Слова Мортиши, сказанные в оранжерее, о силе мёртвых, теперь обрели смертельный смысл. Уэнсдей не стала ждать. Она подошла к окну, закрыла тяжёлые портьеры, создав идеальную тьму, и легла на кровать, намеренно вызывая Сон, который должен был стать Встречей. Она была готова ко встрече с Гудди. И ночь сжала её в объятиях, как могильный камень. Уэнсдей стояла посреди старого зала, где стены, казалось, были сотканы из полумрака, словно из нитей Судьбы, а пыльный воздух пах ладаном и чем-то древним, упрямо не поддающимся времени. Слабый лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях, очерчивая тонкую фигуру, ждавшую её с болью веков. Гуди. — Ты снова пришла, — спокойно произнесла провидица, её голос был подобен шелесту сухих, оплаканных страниц. — А значит, путь, который я проложила кровью, всё ещё открыт. Уэнсдей скрестила руки, словно хотела спрятать дрожь — не от страха, а от осознания неизбежности. — У меня нет выбора, если я не хочу умереть. Гуди посмотрела на неё долгим взглядом, в котором было и сострадание, и невыносимая скорбь. — У каждого есть выбор. Но ты идёшь туда, куда шли многие до тебя. И все они платили цену. — Она сделала шаг ближе, и на миг показалось, что луна за окном дрогнула, отражая её внутреннюю боль. — Любовь — это та же клетка, только с золотыми прутьями. Она делает жертвой, даже когда ты воин. — Я не боюсь, — Уэнсдей соврала, чувствуя, как холод поднимается от пяток к горлу, предвещая чужую трагедию. — Это и есть твой страх, — тихо, с окончательностью ответила Гуди. — Страх оказаться слабее не предательства, а утраты. И чувства. Страх, что ты останешься одна. Слова тонули в гулкой, давящей тишине, когда вдруг за её плечом начала проступать вторая тень. Высокая, сильная, с прямой, трагической осанкой. Лунный свет вырвал из темноты очертания женщины с яркими, синими глазами, в которых горела дикая, почти звериная мощь, смешанная с невыразимой, многовековой тоской. — Кто это? — голос Уэнсдей дрогнул, обнажив её тревогу, хотя она изо всех сил пыталась сохранить холодный тон. Гуди чуть наклонила голову. — Та, чья душа сплелась с моей… навечно. Та, что выбрала меня своей Луной. Женщина из тени шагнула ближе, и Уэнсдей ощутила на себе её взгляд: тяжёлый, как приговор, написанный не волей, а жестокостью. Она не произнесла ни слова, но в её молчании было больше, чем в тысячах фраз о верности и невосполнимой потере. — Эрика, — назвала её Гуди, как будто поднимая повязку над старой, неисцелимой раной. — Альфа. Моё Солнце. Та, что осталась бежать одна, когда я… погибла. Она никогда не переставала искать меня. Никогда не предавала. Уэнсдей ощутила, как у неё перехватило дыхание. Словно в комнате стало тесно, а воздух сгустился в свинец, и каждая клеточка её тела знала: их разлучила не воля, а убийца. И именно эта непреодолимая трагедия угрожает ей. Но прежде чем Уэнсдей успела спросить, обе фигуры начали растворяться в лунной дымке, словно тающий кошмар. Слова Гуди прозвучали уже будто издалека, как последний, фатальный урок: — Помни: ключ к волку — это сердце. И цена всегда одна: жертва. И ты должна заплатить её , чтобы остаться со своей волчицей. Комната обрушилась во тьму, и Уэнсдей рывком проснулась в своей кровати, сжимая простыню так, будто та могла удержать её на краю бездны, где жила боль. Сквозь тяжёлые шторы медленно пробивался свет рассвета, окрашивая потолок в стылые оттенки серого. Уэнсдей открыла глаза резко, будто вынырнула из глубокой, холодной воды. Сердце ещё стучало, как набат, в ушах стоял шёпот Гуди, а перед глазами упорно вставали яркие, синие глаза женщины, названной Эрикой. Она села на кровати, чувствуя, как холодный пот скользит по вискам. Сон был слишком явным, слишком весомым, чтобы списать его на усталость. Видения никогда не приходили просто так. А этот — тем более: это было предупреждение о фатальной разлуке, которая сильнее воли. Энид мирно спала в ногах девушки, свернувшись серым волчьим клубком. Уэнсдей на секунду задержала взгляд на ровном, успокаивающем дыхании подруги — и в груди кольнуло странное чувство: смесь боли, неотвратимости и новой, жгучей решимости. — «Ключ к волку — это сердце», — эхом повторила она в тишине. — Чушь. Ключ к волку — это не умереть первым. Но отогнать слова Гуди не удавалось. Она поднялась, умылась ледяной водой, натянула чёрное платье, словно броню, и, не тревожа Энид, вышла из комнаты. В доме уже царило привычное утреннее оживление: где-то в подвале бренчали инструменты Фестера, Гомес гулко распевался, а в коридорах разносился запах свежего кофе, смешанный с ароматом чего-то куда более подозрительного — возможно, рагу Мортиши из мандрагоры и свежих надежд. Уэнсдей вышла из комнаты, словно призрак, наспех облачившийся в траур. В гостиной, возле камина, её ждали Гомес, Фестер и Мортиша. Атмосфера была заряжена ожиданием, словно перед грозой. У Фестера на щеке красовался свежий, плохо заживший порез (возможно, после ночного "эксперимента"), а в руках он вертел ржавую гранату, словно это было обычное яблоко. Гомес сидел, нервно постукивая пальцами по подлокотнику, но его взгляд был прикован к дочери. Мортиша, величественная и неподвижная, восседала в кресле, глядя на Уэнсдей. Она поняла всё без слов. — Моё Грозовое Облако, — воскликнул Гомес, едва увидев дочь. — Ты выглядишь… так, словно ты только что вернулась из Царства Мертвых. Даже для тебя. — Спасибо, — сухо ответила Уэнсдей, садясь напротив. — Моё путешествие было плодотворным. Мортиша плавно кивнула, подтверждая слова дочери. — Гудди была с тобой, mi pequeña Sombra. Что она показала? Насколько глубока трагедия? Фестер отложил гранату, и его обычно беззаботное лицо стало серьёзным, почти фаталистичным. — Неважно, что они там знают о Аддамсах и Волчице, — он резко сменил тему, показывая, что прежние разговоры исчерпаны. — Вопрос в Луне, Венз. Это ключевой момент в их охоте и вашей силе. Когда будет решающая ночь? Гомес наклонился вперед, его глаза горели стратегическим огнем. — Мы рассчитали. Скоро новолуние — время наибольшей ярости волков, но они будут действовать как разведчики. Они не сунутся в наши земли, но будут ждать за чертой. — А решающий удар они нанесут в следующее полнолуние, — добавила Мортиша, её голос был похож на шелест древних пророчеств. — Это будет Кровавая Ночь. У тебя есть около трёх недель. Уэнсдей медленно выпрямилась, её лицо было бесстрастным, но в глазах застыла стальная решимость. Она чувствовала всю тяжесть проклятия, показанного Гудди. — У меня нет времени ждать полнолуния. Если их трагедия с Эрикой заключалась в знании, которого им не хватило, я получу его. — Ты говоришь о Дневнике Гудди? — спросил Фестер, тревожно потирая свежий порез. — Но, Венз, разве его не… — Книги можно сжечь, Дядя Фестер, но не знания — это вы мне сами говорили, — отрезала Уэнсдей, цитируя Мортишу. — второй дневник должен быть в Сан-Франциско, в "архивах" Синклеров. И я знаю, что в нём не только колдовство, но и ключ к Эрике. Узнаю что произошло с первой Альфой — смогу уничтожить корень этого заблуждения. Она поднялась. Её тень легла на пол длинным, пророческим силуэтом. — Я не позволю им забрать у меня то, что моё, и не позволю Судьбе повторить их финал на нас. Я доберусь до Сан-Франциско и найду этот дневник. Если понадобится — сама заберу его из лап стаи, пока они заняты своей "охотой". Мортиша закрыла глаза, словно принимая неизбежное. Её тёмные локоны мягко качнулись. — Моё грозовое облако… помни о цене. Ты идешь прямо в сердце их стаи. Будь быстрой и безжалостной. Девушка ничего не ответила, только смотрела в глаза матери чуть дольше обычного. В этом взгляде было не просто уважение, а понимание. Понимание того, что ради любви нужно нарушить все законы и преступить черту смерти. Гомес, наконец, выдохнул, но в его глазах всё ещё читалась тревога. — Тогда мы готовим путь. Фестер, твой огнемёт, возможно, сегодня пригодится для более... мирных целей. Уэнсдей вышла, оставив их в тяжёлой тишине, в которой стук сердца Энид, спящей наверху, казался единственным звуком, имеющим значение. --- До самого вечера Уэнсдей тёмной тенью ходила по дому, собирая снаряжение к поездке. Волчица хвостиком шагала за ней по пятам, наблюдая за сосредоточенным, почти мертвенным лицом девушки, словно охраняя границу между жизнью и смертью. Дом стих, окутанный мягким, обволакивающим мраком. В своей комнате Уэнсдей села на кровать, держа в руках чёрную тетрадь (вместо обычной пишущей машинки). Её пальцы двигались по строчкам — но слова расплывались. Сон накатывал стремительно, как приговор, и она не сопротивлялась. Она искала его. Вновь — тот самый туман, знакомая тропа и фигура в чёрной накидке, призрак, который знал её будущее. — Ты снова пришла, дитя, — сказала Гуди. — И снова на краю пропасти. — Я хочу получить логичный ответ, — голос Уэнсдей был холоден даже во сне. — Ты ведешь меня к Эрике. Ключ к разгадке лежит в её судьбе. Но чем, скажи мне, мёртвая волчица, похороненная четыре века назад, поможет живым? Сеансом спиритизма? Гуди приблизилась, её глаза сияли сквозь мрак, словно два тлеющих угля. Она не засмеялась, но её губы тронула долгая, жутковатая улыбка. — Мертвые не всегда бесполезны, Уэнсдей. Некоторые из нас лишь ждут нужного часа. Уэнсдей нахмурилась наблюдая за эмоциями на призрачном лице своей прародительницы. — Что ты имеешь виду? Гуди положила руку брюнетке на плечо, и холод её прикосновения пронзил девочку насквозь. — Скоро сама узнаешь. И запомни: любовь — это клеймо. Ты сама выбрала его, когда спасла её, как выбрала я. Ты думаешь, что проклята, но на самом деле — благословлена силой, которой очень трудно управлять. — Благословлена? — Уэнсдей усмехнулась, как скелет. — Когда за нами охотятся, когда каждый день — это шаг к нашему общему праху? Гуди провела ладонью вниз по предплечью Уэнсдей, и коснулась её руки, и это касание было ледяным, как прикосновение смерти. — Ты видишь только тьму. Но тьма — твоя стихия. В ней ты сильнее любого света. Запомни: когда придёт час — ты должна будешь сделать выбор. И твой выбор изменит финал рода. Навсегда. Туман сгущался, превращаясь в нечто плотное и удушающее. Видение начинало рассыпаться, как пепел, унесенный ветром. — Какой выбор? — крикнула Уэнсдей в пустоту, чувствуя панический холод, который редко её посещал. Но ответа не последовало. Лишь шёпот, уходящий в бесконечность, как последний, фатальный закон: — Любовь — это всегда кровь. Ты должна быть готова заплатить свою. Уэнсдей резко распахнула глаза, вдыхая воздух, словно вынырнула из-под воды. Комната тонула в полумраке, лишь бледный, хищный свет луны пробивался сквозь занавески. Дыхание её было прерывистым, сердце билось так, будто рвалось наружу, чтобы сбежать. Она сразу почувствовала — не одна. У изножья кровати сидела волчица. Огромная, светлая, почти сияющая в темноте, с настороженными ушами и чуть склонённой головой. Её синие глаза горели в темноте, и в них было столько сосредоточенной, немой тревоги, что у Уэнсдей перехватило горло — впервые она увидела в волке не просто Энид, а готовность защищать. — Ты следила за мной, — шепнула она, и голос её предательски дрогнул от смеси раздражения и уязвимости. Волчица издала низкий, гортанный звук — не рычание, но тихий зов, словно успокаивала. Она осторожно поднялась и приблизилась к кровати, положив тяжёлую, сильную лапу на край покрывала. Уэнсдей протянула руку, коснулась густой, тёплой шерсти. И в тот же миг в её голове, как эхо далёкого, древнего колокола, прозвучало: «Ты в порядке, моя Луна? Твой страх был моим страхом.» Карие глаза Уэнсдей расширились. Она до сих пор не могла привыкнуть к этому голосу в своей голове. Нежный и любящий. Не снаружи — внутри. Чистый, узнаваемый, тёплый, как дом. Девушка сглотнула, пытаясь сохранить привычную холодность, но пальцы её сжались в шерсти так крепко, будто она боялась, что эта новая, невиданная связь исчезнет. — Теперь и во сне, и наяву, — прошептала она, разрешая себе слабость. — Ты не отпустишь меня, да? Ты — моё клеймо. Волчица медленно, доверительно наклонила голову и прижалась к её руке. В ответ в сознании Уэнсдей прозвучал едва уловимый смешок, тот самый, который всегда заставлял её злиться и одновременно чувствовать, что она жива. И впервые за долгие недели Уэнсдей позволила себе закрыть глаза не от усталости, а от ощущения, что рядом с ней — не просто волк, а её дом, её личная, смертельно опасная, но нерушимая Судьба.

***

Утро в доме Аддамсов всегда наступало как-то неправильно: слишком рано для нормальных людей и слишком поздно для его обитателей. Сквозь окна пробивался туман, обволакивающий старое поместье, словно оно дремало вместе со своими хозяевами, охраняя их секреты. Уэнсдей проснулась не от солнечного света — его здесь почти никогда не было, — а от того, что кто-то тихо сопел в другом конце её кровати. Она открыла глаза и увидела волчицу, свернувшуюся светлым клубком на том же месте. У её ног. Энид даже во сне оставалась настороже: уши подрагивали, а лапы иногда вздрагивали, будто она продолжала бегать и охотиться в сновидениях. Уэнсдей медленно приподнялась на локте, и в этот момент дверь скрипнула, словно протестуя против света. — Ага! — донёсся радостный, слишком бодрый возглас. На пороге стоял Фестер, сияющий во всей своей мрачной прелести. Он был в полосатом халате и тапках с черепами, держа в руках поднос с завтраком, где дымился омлет подозрительно зелёного цвета. — Ну надо же! — он округлил глаза, глядя на волчицу. — Моя маленькая племянница всё-таки привела кого-то в спальню! И он пушистый! — Выйди, пока я не проверила, насколько глубоко в твоё тело смогут войти ножницы для обрезки костей, — холодно произнесла Уэнсдей, садясь на кровати. Фестер прыснул, едва удерживая поднос. — Всё ясно, всё ясно! — он поднял руки, будто сдавался. Уэнсдей смерила его ледяным взглядом. Волчица приподняла голову, тихо фыркнув, и тут же снова положила морду на лапы, будто решив, что скандалы семьи Аддамсов — не её дело. — Завтрак оставлю здесь, — дядя поставил поднос на тумбочку и подмигнул. — Не забудь покормить свою пушистую подружку. Она явно та ещё хищница, в самом лучшем смысле этого слова. Уэнсдей устало потерла виски. — И как мне объяснить ему, что ты не “пушистая подружка”, а моя личная трагедия? — пробормотала она. Энид лениво пошевелила ушами, а в голове Уэнсдей едва слышно прозвучал её голос, тёплый и нерушимый: «Я всё слышала. И я — твоя судьба, Mon Cher.» Уэнсдей прижала ладонь к виску. Это было слишком. — Ты только что назвала меня "моя дорогая" на языке, который не знаешь, используя фирменное обращение моего отца, — холодно произнесла она. — Должна ли я расценить это как ментальное вторжение или как наследственную склонность к чрезмерной театральности? Волчица наклонила голову и прижалась к её руке. В ответ в сознании Уэнсдей прозвучал едва уловимый смешок. «Я не знаю, что это было! Наверное, я нахваталась этого от твоих родителей. Они очень громкие! Я не виновата!» Вновь тот самый смех с хитринкой, который всегда заставлял Уэнсдей злиться и одновременно чувствовать, что она жива. Но девушка мгновенно замерла, когда смысл сказанного дошёл до неё. — Я искренне надеюсь, что ты подцепила эту фразу в гостиной, — холодно произнесла она — а не то мне придётся проверять толщину стен нашего особняка. Волчица наклонила голову и прижалась к её руке. В ответ в сознании Уэнсдей прозвучал ещё один хитрий заговорческий хихикающий звук. «А вот и не скажу! Я не виновата что у меня волчий слух!» Ментальная тишина, последовавшая за этим, была слишком долгой и слишком подозрительной, чтобы быть случайной. — Кажется по нам дурдом плачет, — обреченно вздохнула Уэнсдей. И в ответ получила радостный звонкий смех в своей голове, от чего уголки её собственных губ предательски дрогнули.

***

Агнес едва успела устроиться за столом с заметками, как телефон внезапно зазвонил. На дисплее — Уэнсдей. Сердце девушки сжалось. — Уэнсдей? — выдохнула она, поднимая трубку. — Как Энид? Всё в порядке? — Пока да, — ровно ответила Уэнсдей. Волчица тихо лежала в углу поместья Аддамсов, наблюдая за хозяйкой, — но «пока» не значит «на всегда». Агнес кивнула, хотя Уэнсдей её не видела. — Я просто… хочу быть уверена, что ей ничего не угрожает. — Она в безопасности, — холодно, но твёрдо произнесла Уэнсдей. — Но время не ждёт. Есть задача для тебя. — Задача? — Агнес насторожилась, перебирая в голове возможные варианты. — Ищи любую информацию о легендах Альфы. Особое внимание на хроники, дневники, старые архивы и местные предания. Даты, имена, упоминания объединения разных существ — всё важно. И, самое главное, все что сможешь найти об оборотне времен Крекстоуна — Эрике Синклер. Она была такой-же как Энид. Ищи всё, что может помочь разорвать фатальный круг. Если найдёшь что-то подозрительное — сразу мне. Никому не показывай. Агнес вздохнула, слегка успокаиваясь: — Фатальный круг? — напряглась Агнес, хотя Уэнсдей этого не видела. — Значит, искать следы трагедии? — Именно. Но осторожно. Некоторые записи могут быть скрыты или изменены, самыми же волками, чтобы скрыть позор и жертву. — голос Уэнсдей стал ещё холоднее. — Если найдёшь что-то подозрительное — звони мне. — Как Энид? Она всё это время под присмотром? — Под присмотром. — Коротко. — Но смотри, не позволяй себе отвлечься. Любая деталь может быть решающей. Агнес слегка улыбнулась сквозь тревогу. — Ладно, я посмотрю. Но если что-то случится… — она замолчала, глядя на телефон. — Энид должна знать, что я рядом. — Она это знает, — сухо, но твёрдо ответила Уэнсдей. — А ты займись делом. Мы уже слишком много времени теряем. Агнес вздохнула. — Я знаю, я знаю… Просто мне неудобно, что я не могу быть рядом. Агнес посмотрела на свою комнату, где всё было покрыто бумажками и заметками, и едва не усмехнулась сама себе: — Ну что ж, раз уж я теперь археолог легенд и волчьих пророчеств, то буду аккуратна. Хотя, если честно, иногда мне кажется, что Энид чуть безопаснее, чем эти старые хроники. На той стороне слышался короткий, почти недовольный вздох Уэнсдей. — Занимайся делом, Агнес. — Есть, капитан, — промурлыкала Агнес, но внутренне улыбнулась. И даже тревога за Энид не могла заглушить лёгкой искры радости — она чувствова ла, что действительно нужна.

***

Всё в той же гостиной, где воздух всегда пах смесью старого дерева и воска от свечей, Фестер сидел в любимом кресле, подпитываясь электричеством из маленького устройства — разряд радостно щёлкал в его руках. Увидев Уэнсдей с телефоном в руках, он вскочил, будто пойманный на месте преступления. — Ну что, скорпиончик? — его голос звучал слишком бодро, чтобы скрыть волнение. — Погуляем по солнечному Сан-Франциско, чтобы найти "Ключ" к волку? — Это не прогулка, дядя, — холодно заметила она, снимая с полки книгу и бросая её обратно, словно проверяя прочность переплёта. — Это война, и мы идем за знанием, чтобы избежать смерти. Фестер улыбнулся, но глаза у него потемнели. — Я знаю. Именно поэтому я поеду с тобой. И я не буду обузой. Уэнсдей повернулась к нему. — Ты не обязан ставить свою жизнь на кон ради моего личного, фатального выбора. Он вдруг стал серьёзным, без обычной клоунады, демонстрируя ту редкую, истинную силу Аддамса. — Уэнсдей… ты и Пагсли — моё всё. Вы — дети, которых у меня никогда не было, и счастье, что я могу быть рядом. Я не оставлю тебя одну. Даже если придётся подставить свою шкуру под их клыки и дать им почувствовать разряд. Брюнетка чуть опустила взгляд. На мгновение угол её губ дрогнул — почти улыбка, признание силы родства, но тут же исчезла. — Ладно, — произнесла она сухо, но с тенью облегчения. — Поедешь. Но ты — моя личная гвардия, а не развлекательная программа. --- Уэнсдей долго не могла уснуть. Энид мирно спала в волчьем облике у её кровати, тяжёлое, но успокаивающее дыхание зверя ритмично наполняло комнату. Но стоило брюнетке закрыть глаза, как она оказалась в другом мире — мире неразрешенного проклятия. Поначалу — пустота, словно бесконечная, черная вода. Затем в полумраке проступил силуэт. Высокая девушка с русыми волосами и пронзительно голубыми глазами. Она смотрела прямо в сердце Уэнсдей, и её губы беззвучно шевелились, словно давая клятву. Мгновение — и образ исказился, замещенный дикой силой. Перед ней стоял огромный волк, чёрно-золотой, с горящими, древним и рубиновыми глазами, от которых веяло неукротимой мощью. Волчица шагнула вперёд, и снова — человеческий лик, всё та же девушка, только с болью в глазах, болью утраты. — Эрика… — прошептала Уэнсдей, и собственный голос прозвучал гулко, как эхо в склепе. Где-то рядом возник другой, призрачный силуэт — Гуди. Она протянула руку, будто соединяя их невидимой цепью. — Судьба всегда повторяется, дитя. Но у тебя ещё есть выбор. Кровь может прервать цепь, но не связь. Картина сменилась, ускоряясь. Волк и девушка чередовались, будто два облика боролись за господство в одном теле. Лишь кулон в форме воющего волка оставался неизменным — он светился на её груди, как маяк, указывающий на трагедию. Уэнсдей попыталась дотронуться до света, но всё растворилось в абсолютной, удушающей темноте. Она проснулась рывком, в груди жгло от фатального знания. Волчица у кровати тихо заворчала, мгновенно уловив её тревогу через их связь. Уэнсдей прижала ладонь к виску, шепча самой себе, как давая обет: — Я должна узнать правду. Я должна разбить этот цикл. --- Дом ещё дремал в полумраке раннего утра. Сквозь тяжёлые бархатные портьеры едва пробивался свет, будто сам рассвет не решался вторгнуться в эти стены. Уэнсдей сидела в оранжерее, опершись локтями о стол, как стратег. Перед ней дымилась чашка чая, который она даже не собиралась пить. Она нуждалась в ясности, а не в тепле. Взгляд её был прикован к стеклянным сводам, где капли утренней росы медленно скатывались вниз, оставляя извилистые, как человеческая судьба, следы. Тишину нарушил только звук шагов и характерный, электрический треск — Фестер. Он появился на пороге, чуть неловкий, но с боевым, улыбчивым видом. — Не спишь? Сны снова пытаются тебя завербовать? — Сны предупреждают, — ответила она холодно, но в голосе сквозила скрытая, смертельная усталость. Фестер подсел рядом, положив на стол электрическую катушку, от которой сразу запахло озоном, словно воздух уже был готов к бою. — Хочешь, я вырублю тебе током? Пятнадцать секунд — и никакие кошмары не потревожат, только приятная пустота. Она бросила на него взгляд, полный презрения, но не без доли иронии. — Очаровательное предложение. Я подумаю, если наши противники окажутся скучными. Он вдруг стал серьёзным. — Ты видела её, да? Ту, настоящую. Уэнсдей замерла. — Кого? — Ту, из-за которой мы едем в Сан-Франциско. Волчицу. Ту, что была Солнцем Гудди. — Фестер наклонился ближе, и на его лице не было ни следа дурашливости. — Я знаю этот взгляд. Ты пыталась скрыть его от меня, когда вернулась из сна. Но я всё равно вижу: это не просто видение, это клятва. Она чуть отвела глаза, будто признавая поражение перед фактом. — Я видела девушку. И волка. Два облика в одном. Она носит кулон. Маяк. Я уверена, он и есть тот самый артефакт. Я вижу Эрику дядя, но не понимаю чем мне может помочь мертвая. Фестер молча кивнул. — Тогда ответ там. В библиотеке их стаи. В сердце клана. В центре их лжи. — Ты понимаешь, — её голос стал тихим, почти шепотом, — что теперь охотятся не только на Энид, но и на меня? Фестер положил ладонь на её плечо, и в этом жесте было больше силы, чем в любых словах. — Пусть попробуют. Я сожгу их всех к чёрту, если придётся. Мы — Аддамсы, и мы не проигрываем. Несколько секунд Уэнсдей смотрела на него. Потом едва заметно кивнула. — Хорошо. Мы едем. Завтра. Фестер довольно потер руки и уже через миг вернулся к своей привычной манере: — Сначала Сан-Франциско, потом — пицца. Я знаю одну пиццерию, где сыр так тянется, что можно повеситься, если понадобится. Она позволила себе лёгкую, истинную усмешку, которая рассекла мрак: — Весьма утешительная перспектива. Поехали.