«Amor Fati» — Полюби свою судьбу.

Каменные стены неонового города содрогались от напряжения. Жители Сан-Франциско, мирно спящие в своих муравейниках, даже не представляли, что на улицах их города творится настоящая история. Воздух был густым, как перед грозой. Уэнсдей стояла, сжимая окровавленный клинок, а рядом с ней — Фестер, в пальцах которого искрилась электрическая энергия. Их окружали хищные взгляды — стая сжимала кольцо. Вой пронзил не просто пространство — время. Он не пришёл извне. Он взорвался из глубины, из самой сути — где-то далеко, но так близко, что мир встал на дыбы. Голос Энид. Голос Альфы. Уэнсдей судорожно вдохнула. Сердце ударило раз, другой — и мир качнулся. В висках застучала дикая сила, тело отозвалось так, словно внутри неё жила вторая, спящая сущность. Она услышала эхо рёва не ушами — кровью. Фестер остолбенел, оглянувшись: — Это что… это она? Но Уэнсдей не ответила. Её глаза, чёрные и бездонные, блеснули металлическим светом. Внутри прокатилась рябь, похожая на рык, но не сорвавшаяся с губ. «Ты чувствуешь, не так ли?» — голос Гуди пронёсся сквозь сознание. «Зов не только её. Он и твой. Ты — будущее». И сквозь огонь видения, Уэнсдей увидела Энид. Волчица в своём обличии стояла где-то далеко, в поместье, но глаза её — сапфировые, полные силы — встретились с её глазами. И тут же в тени домов стояла Эрика. Её взгляд — тяжёлый, вечный, полный знаний. Она посмотрела прямо в душу Уэнсдей, и на секунду три точки — Энид, Уэнсдей и Эрика — соединились в единый круг, связанный невидимым огнём. Фестер потрясённо пробормотал, выронив разряд, что осветил стены позади их: — Ох, чёрт побери… племяшка, ты это тоже… видишь?.. И Уэнсдей прошептала, сама не веря словам: — Она… моя волчица. — Кто? — не понял Фестер. — Энид. --- В доме Аддамсов Мортиша резко подняла голову. Её пальцы дрожали над цветком чёрной орхидеи. — Голос… Альфы. Гомес в тот же миг шагнул к окну, и даже Пагсли бросил свой пирог, ошеломлённый необъяснимым страхом. В Джерико жители, слыша этот вой, содрогались от страха, многие в ужасе крестились. Те, кто чтил Крекстоуна, чувствовали, как рушатся их святыни. Стая Синклеров — даже мать Энид — застыла, не веря: голос её дочери был сильнее любого, кто рождался в роду. Но главное — внутри Уэнсдей что-то пробудилось. Она ещё не обратилась, но впервые поняла: это может случиться. И когда это произойдёт — она не будет обычным волком. Она станет Альфой. Даже огромный, шумный город оглашал себя зловещей тишиной. Ветер утих, и совы смолкли, словно сама ночь затаила дыхание, наблюдая это чудо. Стая Синклеров — разъярённая, оскаленная, жадная до крови — кружила всё ближе, пытаясь сомкнуть кольцо. Они все равно, как глупые бараны, идя на поводу древнего заблуждения и несмотря на увиденное, хотели уничтожить то, чего не понимали. Просто из-за страха. Но всё изменилось в миг, когда им наперевес направилась тень. Высокая фигура шагнула в электрический свет фонарей — Эрика. В её движениях чувствовалась древняя сила, та, что превосходила обычаи и законы стаи. Она не бросалась слепо, не рычала, как остальные, — она двигалась так, словно сама ночь подчинялась её воле. Волки застыли, ощутив нечто большее, чем угрозу: перед ними стояла Альфа, которую невозможно было распознать до этой секунды. Но которую нельзя было ослушаться. Фестер, сжимая электрошокер, только выдохнул сквозь зубы: — Ого. Я уж думал, вечер скучным будет. Стая попятилась. Их глаза сверкали яростью, но в них же теплилась и тень страха. Никто не решился шагнуть первым. Эстер зарычала, готовая ринуться, но Эрика даже не взглянула на неё. Её ледяной взгляд был прикован к Корвину, который стоял в тени, парализованный силой, которую он не мог ни превзойти, ни игнорировать. В их безмолвном поединке Эрика подавила его волю. Его волчья суть и долг Вожака требовал подчинения Древней Альфе. С невыносимым усилием, словно ломая позвоночник, Корвин опустил голову и рыкнул — это был приказ к отступлению, полный боли и унижения. Мать Энид замерла, её лицо исказилось яростью и недоумением, но Закон стаи был сильнее её ненависти. Волки нехотя, рыча, но повинуясь воле Вожака, растворились в темноте. Лес вновь замолчал. Уэнсдей стояла, всё так же держа руку на рукояти любимого оружия, но не спешила опускать. Её взгляд встретился с глазами Эрики. Та не сказала ни слова, но в её молчании было всё — и предупреждение, и обещание. — Думаю, — сухо произнесла Уэнсдей, — ты должна мне объяснения. Эрика лишь слегка улыбнулась уголком губ. — Всё объясню. Но не здесь. Фестер хлопнул ладонями: — Отлично! Ночь, волки, кровь, тайны! Обожаю семейные вечера! И втроём — провидица, волчица и безумец — они направились прочь от города, который теперь не представлял для них интереса. И только звезды на чёрном небе следили за ними, словно ставя печать на том, что их пути теперь связаны. --- Дорога обратно тянулась бесконечно. Фургон Фестера гремел всеми возможными деталями, как будто вот-вот рассыплется, но двигался уверенно. Эрика на своём байке держалась рядом с ними, словно тень, будто её присутствие само по себе было вызовом. — Знаешь, племяшка, — бормотал Фестер, выруливая на трассу, — я много чего видел. Но чтоб незнакомка вломилась и разогнала стаю волков взглядом? Это даже для нашей семьи перебор. Уэнсдей ничего не ответила. Она смотрела в окно, наблюдая за дорогим мотоциклом что уверенно держался их машины, но мысли её были далеко. Веки постепенно наливались тяжестью. Мир поплыл, и вскоре она оказалась в знакомой темноте своих видений. --- Перед ней снова стояла Гуди. И как и каждый раз до этого — Эрика. Свет луны падал на её лицо, и Уэнсдей чувствовала: это не просто сон. Это было откровение. — Ты нашла её, — мягко произнесла Гуди. — Нашла? — голос Уэнсдей дрогнул. — Или она сама нашла меня? Гуди не ответила. Её взгляд был печальным. — Сила, к которой ты стремишься, всегда требует цену. Она не достаётся просто так. Помни это, дитя. Эрика как всегда появилась из тени Гуди, шагнула ближе, и её глаза загорелись потусторонним светом. — Иногда цена платится не сразу. Но всегда — сполна. Уэнсдей почувствовала холод, пробравший её до костей. — Кто заплатит? Гуди склонила голову: — Та, что уже платила однажды. Мир вокруг начал таять, и последнее, что услышала Уэнсдей — это тихий, почти шёпот Эрики: — Не всякая победа — жизнь. И не всякая смерть — поражение. --- Она проснулась с тяжёлым дыханием. Они остановились для заправки. Фестер обернулся, и увидев ледяное напряжение девочки, замер у двери. Его обычно шутливый взгляд был серьёзен, почти ошеломлён. — Ты была далеко, племяшка, — тихо сказал он, его голос был необычно ровен. — И этот холод, который ты притащила обратно... он сильнее, чем когда-либо. Уэнсдей не обратила на него внимания. И пока Фестер погнался в туалет, обе девушки молча стояли у задней части фургона. Эрика молчала, глядя на вывеску придорожного мотеля. А Уэнсдей впервые позволила себе подумать: мы подошли к краю того, что уже нельзя остановить. Эрика стояла прямо, почти неподвижно, её лицо оставалось спокойным, но взгляд… в её взгляде таилась тяжесть веков. — Дневник, — резко заговорила Уэнсдей, нарушая молчание. — Где он? Эрика чуть склонила голову, будто взвешивая, стоит ли отвечать. — У тех, кто знает, когда его открыть. — Ты говоришь загадками, — отрезала Уэнсдей. — Мне не нужны игры. Я привыкла к ответам. На миг по губам Эрики скользнула едва заметная улыбка. — Ответы — это тоже игры. Только с другим концом. Фестер, что к этому времени уже появился в поле зрения девушек, громко прыснул, но Уэнсдей взглядом мгновенно вернула тишину. Она снова повернулась к Эрике: — Ты знала Гуди. Не вопрос — утверждение. Эрика прикрыла глаза, и в этой сдержанности чувствовалось столько боли, что даже у Фестера пропало желание шутить. — Знала, — её голос стал почти шёпотом. — Ближе, чем позволено временем. — Кто она тебе? — Уэнсдей прищурилась, ожидая прямого ответа. Эрика отвела взгляд к окну. — Та, кто поверил в меня, когда я сама себе не верила. Та, кто стояла рядом, когда весь мир стоял против. Внутри Уэнсдей что-то дрогнуло. Её собственные ассоциации были слишком очевидны, но она их оттолкнула. — Любовь, — тихо произнесла она, не столько спрашивая, сколько утверждая. Эрика не ответила сразу. Казалось, она борется сама с собой, но наконец произнесла: — Любовь, которая всегда была приговором. Фестер сел за руль и нервно постучал пальцами по рулю, но молчал, слушая их разговор. — Она спасла тебя, — продолжила Уэнсдей. — Гуди. — А я клялась, что спасу тех, кто придёт после неё, — голос Эрики окреп, в нём слышался стальной надлом. — Даже если для этого придётся снова умереть. Уэнсдей прищурилась, её голос стал ледяным, но в глубине карих глаз вспыхнул интерес: — Когда ты умерла в первый раз? Эрика повернула голову, и тень от неонового света уличных фонарей легла на её лицо, подчёркивая каждую черту. На миг показалось, что она станет молчать. Но слова всё-таки сорвались, глухие, словно прошли сквозь толщу веков: — Когда мир забрал у меня мою любовь. Воцарилась гнетущая тишина. Даже Фестер не рискнул вставить ни одной шутки и сама тьма будто приглушила шум, давая вес словам, прозвучавшим в тишине ночной дороги. Уэнсдей поймала её взгляд — глаза глубокие, как океан, волчьи, но за ними скрывалась не дикость, а бездонная усталость. Уэнсдей, не моргая, смотрела в глаза Эрики. И впервые за всё это время ей стало ясно: перед ней не просто волчица, скрывавшаяся в тени столетий. Перед ней была женщина, которую раздавила история — и которая всё ещё носила в себе смерть. Эта женщина держит на плечах не только собственную судьбу, но и груз всех, кто шёл до неё. Эрика на секунду прикрыла глаза, будто эти слова — признание, обожгли её изнутри. И, прежде чем смогла сдержать себя, образ вырвался наружу: Белое лицо девушки в капюшоне, свет факелов отражается в её чёрных глазах. Тонкие пальцы касаются её щеки — осторожно, будто к хрупкому сосуду. Тепло от этого прикосновения прожигает сквозь холод крови. Гуди шепчет слова на непонятном языке, и кажется, что сама тьма склоняется перед её волей. В тот миг Эрика знала: не существует силы, страшнее этой хрупкой колдуньи. И не существует любви, сильнее её. Она резко открыла глаза, отгоняя наваждение. — Но это было давно, — прошептала она, почти себе. — А теперь у нас есть то, ради чего стоит идти дальше. Больше она не сказала ничего, а только молча направилась к мотоциклу. Уэнсдей села на пассажирское сидение фургона, громко хлопнула дверью, и их странная компания не сговариваясь двинулась в путь. Больше они не останавливались, ехали без остановок, пока день не сменил тихий вечер. Наконец фары машины выхватили из тьмы знакомые кованые ворота. Готические пики устремлялись в небо, словно чёрные копья. Поместье Аддамсов встречало их. Фестер громко посигналил, и створки сами собой распахнулись, будто признавая хозяев. Эрика въехала следом, останавливаясь рядом с машиной, и заглушила мотор, оглашая пространство вокруг тишиной. На пороге, освещённые светом множества свечей, стояли Мортиша и Гомес. За их спинами маячил Пагсли, а чуть в стороне — Энид, в своей волчьей форме. Она шагнула вперёд, издав протяжный низкий рык — не угрожающий, а приветственный, словно зов стаи. В её голубых глазах читалось всё: тревога, облегчение и яростная любовь. Уэнсдей вышла из машины первой. Их взгляды встретились — и мир снова стал целым. Фары погасли, мотор стих, и мрачная тишина ночи повисла над поместьем. Уэнсдей шагнула вперёд, а за ней — Эрика, сдержанная, словно тень. Именно в этот момент Гомес сделал шаг. Его глаза, горящие огнем, приковались к кулону на шее Эрики, который мерцал в свете канделябров. Он почувствовал ответный резонанс своего Родового Кристалла, спрятанного в кармане жилета, с тех самых пор, как он был активирован. Это не было догадкой. Это было Знание. — Vox Audita Est, — прошептал Гомес, и в этом единственном слове была вся скорбь, благоговение и благодарность рода Аддамс. Он понял: перед ним стояла живая история, Альфа, что была любима их Гуди, Помощник, которого они ждали четыре века. Мортиша мгновенно поняла. Её лицо, всегда идеальное, дрогнуло от потрясения. Она медленно опустила голову в знак уважения к этой древней силе и клятве. Фестер, не понимая магической подоплёки, но чувствуя электрическое напряжение, поспешил заполнить паузу своим обычным хаосом: — Ну, а теперь, когда старшие обменялись секретными рукопожатиями... Позвольте представить вам… древнейшую, загадочнейшую, смертельно прекрасную леди! — он ткнул в сторону Эрики, чуть не споткнувшись о собственный плащ. — Это Эрика! Она… э-э-э… не кусается! Ну… по крайней мере, не всегда! Гомес, всё ещё потрясенный, но вернувший свою горячность, подскочил к Эрике и с горячим энтузиазмом схватил её за руки: — Bienvenida! Вы — ответ на нашу самую страшную клятву! Любая, кто защищает мою маленькую Уэнсдей, уже достойна стать Аддамсом! Пагсли, жуя что-то подозрительно хрустящее (возможно, взрывчатку), удивлённо посмотрел на неё: — Ты правда древняя? Типа… старше динозавров? Энид, всё ещё в волчьей форме, стояла напротив Эрики, тяжело дыша. Небесные глаза вглядывались в точно такие же — напротив, словно пытаясь разглядеть, кем она была на самом деле — врагом или той, кто пришёл встать рядом. Уэнсдей, с присущим ей холодным спокойствием, произнесла: — Она останется. Это не обсуждается. Мортиша взглянула на дочь долгим взглядом — смесь гордости и тревоги. — Тогда, и дом примёт её, — прошептала она. В этот момент в поместье словно что-то ожило: половицы скрипнули, люстра дрогнула, где-то вдалеке раздался дружный вой. Дом принимал нового гостя. Эрика шагнула через порог особняка Аддамсов. Казалось, стены этого мрачного, пропитанного вековой историей дома, сами затаили дыхание, вслушиваясь в её шаги. Скрип половиц под её ногами звучал не как случайность, а как приветствие. Воздух в холле дрогнул, словно дом вздохнул. Потолочные балки протяжно скрипнули, где-то в глубине раздался лязг цепей, а люстра, как по команде, качнулась прямо над её головой. Тяжёлые шторы сами собой дрогнули, свечи в канделябрах замерцали, а старые часы на стене пробили лишний удар, словно приветствуя старого друга. Атмосфера была не тревожной — напротив, особняк встречал её, как ту, кого уже ждал веками. Фестер довольно захохотал: — Ну вот! Он узнал тебя, старая подруга! — и хлопнул её по спине так сильно, что даже Уэнсдей приподняла бровь. Эрика сделала шаг внутрь и слегка прищурилась. — Не изменился, — пробормотала она, скользя взглядом по витражам, гобеленам и массивной лестнице. — Всё такой же… ревнивый. Семья собралась в гостиной. Гомес с неугасимой искрой в глазах, Мортиша — словно сама тень ночи, Фестер с ухмылкой, Пагсли, и… Энид с Уэнсдей, которая, как всегда, смотрела прямо в самую суть человека. И вот в этой тишине, когда два мира встретились, Эрика слегка склонила голову, уважительно — но не раболепно. Она видела благословение в глаза Гомеса и понимание в глазах Мортиши. — Дом ваш, и память ваша, — произнесла она негромко, но так, что в каждом слове слышалась древняя сила. — Я пришла не как враг. Гомес вскинул брови, его улыбка расширилась. — Каррамба! Редко кто переступает наш порог с такой честностью. Мы знаем о клятве, что привела вас сюда Señorita. Ваш приход честь — для дома. Мортиша, двигаясь плавно, словно плывя, подошла ближе. Она посмотрела на Эрику долгим, пристальным взглядом, в котором не было ни страха, ни любопытства — только уважение к силе. — Вы несёте в себе тьму и свет, — сказала она тихо. — Аддамсы чтят такие дары. С этого мгновения они знали: ей можно доверять. Повисла секундеая пауза, семья стояла в гостиной, внимательно следя за незваной гостей, которая рассматривала особняк. Но первой, кто отреагировал, была Энид. Она направилась в сторону Эрики, и в её глазах блеснуло что-то большее, чем простое любопытство. Эрика остановилась и встретила этот взгляд. Две волчицы — одна из прошлого, носительница древних ран и памяти, другая — дитя настоящего, ещё не познавшее всю силу своей крови. Но между ними пробежала искра узнавания. «Ты…» — услышала Эрика в рокотании юной волчицы. Она слегка склонила голову, и её голос прозвучал мягко, почти торжественно: — Мы связаны. Через время, через боль и через выборы. Ты — продолжение того, что было начато задолго до твоего рождения. Энид не понимала всех слов, но нутро отзывалось — в груди сжалось, в висках зашумела кровь, а сердце забилось так, будто узнало родную душу. Уэнсдей заметила, как её волчица сделала шаг ближе к гостье, и прищурилась, но промолчала. Мортиша, тонкая как тень, с едва заметной улыбкой наблюдала за ними. — Похоже, дом узнал вас. И не только дом, — её взгляд скользнул к Энид. Фестер, как всегда, не удержался: — Отлично! У нас тут семейное воссоединение через время! Где мои хлопушки? Но даже его шутка не разрушила ту странную ауру, что окутала комнату. В воздухе витало ощущение, что встретились не просто две девушки, а две эпохи. Эрика медленно протянула руку, не касаясь, лишь оставив пространство между ладонью и плечом Энид. — Мы ещё поговорим, дитя, — сказала она. — У тебя впереди путь, который однажды я тоже прошла. Энид сглотнула, не отводя взгляда. И впервые за долгое время почувствовала, что она не одна. Эрика и Энид ещё стояли напротив друг друга, когда в воздухе повисло напряжение. Взгляд их был слишком долгим, слишком глубоким. Словно в нём заключалось нечто большее, чем просто встреча двух незнакомок. Уэнсдей шагнула вперёд. Её ботинки отчётливо щёлкнули по паркету, и этот звук, сухой и хлёсткий, вернул всех в реальность. — Достаточно, — произнесла она ровным голосом, но в этой ровности сквозила сталь. Её чёрные глаза метнулись к Эрике — и задержались там, изучающие, недоверчивые, с ледяным оттенком, который мог бы заморозить даже солнце. Эрика чуть приподняла уголки губ, будто понимала, но не отвечала. Только её спокойствие казалось слишком естественным, слишком древним. Энид почувствовала, как холодный взгляд Уэнсдей буквально прожигает её, и неловко поёжилась. «Я… я просто…» — прозвучало в сознании Уэнсдей, но она перебила её. — Ты ничего. — Она посмотрела на волчицу так, словно ставила невидимую печать. — Ты моя стая. Моя волчица. Запомни это. В комнате повисла тишина, и даже Фестер не решился вставить реплику. Эрика же не отводила взгляда и спокойно произнесла: — Я не претендую на то, что принадлежит тебе, Уэнсдей. Но есть вещи, что не подвластны ревности. Кровь. Судьба. Память. Энид едва заметно сжала передние лапы, слегка царапая паркет — её сердце билось так сильно, что, казалось, его слышали все. Мортиша скользнула взглядом между девушками и почти незаметно улыбнулась: — Как же интересно складывается семейный вечер. --- Когда шум приветствий улёгся, Мортиша мягким жестом пригласила гостью пройти в столовую. Она взглядом дала Ларчу понять, чтобы он накрывал на стол. — Надеюсь, вы не откажетесь разделить с нами трапезу, — с вежливой улыбкой сказала Мортиша. — В этом доме принято, чтобы новые друзья садились с нами за один стол. Эрика кивнула. В её движениях было благородство, а в глазах — усталость долгого пути, но и едва заметное облегчение, будто стены этого особняка действительно узнали её, как старую знакомую. Гомес хлопнул ладонями: — Сегодня у нас редкий вечер! За нашим столом сидит сама история. Фестер, уже устроившийся с бокалом вина и подозрительно дымящимся блюдом перед собой, ухмыльнулся: — О, да! Надеюсь, история любит подгоревшее мясо. Я лично проверил — оно ещё немного живое. Эрика едва заметно улыбнулась, её взгляд скользнул по хозяевам дома, затем остановился на Уэнсдей и Энид. Та сидела рядом с креслом возлюбленной и смотрела на гостью так, будто пыталась увидеть в ней отражение себя самой. После ужина Мортиша мягко коснулась плеча Эрики: — Путь ваш был долгим. Отдых — тоже часть разговора. Все слова подождут до утра. У нас всегда есть готовая комната для гостей. Фестер подскочил, размахивая связкой ключей: — Я сам покажу! Только предупреждаю… в шкаф лучше не заглядывать. Там кое-что живёт. Но оно, вроде, не кусается. Чаще всего. Он подмигнул, а потом совершенно серьёзно добавил: — Ну и если ночью услышите шаги за стеной — не пугайтесь. Это не призраки. Это всего лишь моя коллекция тараканов марширует перед сном. Эрика кивнула с удивительным спокойствием, будто такие слова её не шокировали. Возможно, потому что за её плечами было куда больше ночных ужасов, чем мог предложить дом Аддамсов. Она склонила голову в знак благодарности: — Спасибо. И когда она шагнула через порог выделенной ей комнаты, особняк будто снова выдохнул. Тени в коридорах зашевелились, свечи затрепетали, словно сам дом приветствовал возвращение кого-то, кого он уже знал. --- Дом Аддамсов замолк после ужина, словно сам он тоже принял решение: все разговоры отложить до утра. Тишина коридоров была нарушена лишь скрипом старого паркета под лёгкими шагами Эрики — она скрылась за дверью выделенной ей комнаты, оставив после себя странное ощущение, будто тень целой эпохи прошла по дому. Уэнсдей стояла у окна своей спальни, глядя на сад, где лунный свет сплетался с густыми кронами деревьев. Её руки были скрещены за спиной, взгляд спокоен, но слишком пристальный. «Ты опять выглядишь так, будто вот-вот пригвоздишь кого-то к стене своим взглядом,» — негромко прозвучало в голове брюнетки голосом Энид, что устраивалась на её (их) кровати. — Я просто думаю, — сухо ответила Уэнсдей. «О новой гостье?» — Волчица хитро зарычала . — О её прошлом, — уточнила Уэнсдей, но в голосе прозвучала нота, которая тут же насторожила Энид. Волчица растянулась на кровати растопыривая лапы с когтями, прямо как кошка: «Знаешь, ты такая… необычная, когда ревнуешь.» Уэнсдей медленно обернулась. Её глаза блеснули холодным светом, но губы предательски дрогнули: — Я не ревную. Я анализирую. «Ага, конечно,» — фыркнула волчица, поддразнивая. — «Просто твои анализы подозрительно похожи на то, что я чувствовала, когда видела тебя рядом с тем занудой Ксавьером.» На секунду в комнате повисла тишина. Уэнсдей подошла ближе к кровати, её силуэт заслонил свет молодой луны. Она наклонилась к мягкой морде так близко, что та ощутила холодное дыхание на своём влажном носу. — Не сравнивай, — тихо сказала Уэнсдей. — Ты — моя. И это не предмет для дискуссий. Энид замерла, её сердце в теле зверя громко забилось, но она всё же ухмыльнулась своей волчьей пастью: «Вот это да. Ревнивая Уэнсдей Аддамс. Определённо редкость. Надо будет записать в дневник.» — Попробуешь — сожгу твой дневник, — отрезала Уэнсдей, но уголки её губ дрогнули в еле заметной улыбке. --- Тем временем в комнате для гостей молодая женщина, с густой копной светлых волос, и печальным синими глазами смотрела в окно. Где-то достаточно далеко были видны огни города Джерико, который жил своей жизнью, — шумя магазинами и кафе, где улочки были заполнены детьми у витрин, а в парках, на лавочках сидели старики, да влюбленные парочки. Но всё это будто не имело к ней отношения. Она несла в себе иной ритм — ритм вековой памяти. И вместе с ним — тень. Тень Крекстоуна. Его не было уже сотни лет, но стоило ей шагнуть ближе к решению, которое касалось Гуди, её семьи или Джерико, как она чувствовала его присутствие. Будто за спиной — дыхание, будто на висках — чужая холодная ладонь. Где-то внутри Эрика слышала его голос. Не слова даже, а идею, что врастала когтями в сознание: «Их нужно очистить. Ненормальные не должны жить среди людей. Не должны множиться. Не должны дышать». Её пальцы сжались на ремне рюкзака, где лежал дневник. — Ненавидел нас… — прошептала она. — Тебя, Гуди. И меня. Особенно меня. И память сама прорвалась. Ночь, пропитанная дымом и страхом. Огонь факелов в руках фанатиков. И Крекстоун. Высокий мужчина с глазами, в которых горела одержимость. Его лицо было спокойно, даже величаво, когда он говорил: — Огонь очистит этот мир. — Но они дети! — кричала юная Гуди, встав между ним и двумя маленькими детьми — мальчиком и девочкой. Он лишь усмехнулся. — Дети — это семена. Если сжечь семена, не будет будущего. И мы избавим мир от родства. А, ты, ведьма пойдёшь за ними, если наша дорогая Альфа Синклер не сделает свой выбор. Эрика тогда впервые ощутила, что ненависть может быть оружием. Холодным, вечным. Она резко вдохнула, будто вынырнув из глубины. Дым от сигарет и огонёк свечи отражающийся в окне вернули её в настоящее. Но ненависть Крекстоуна, его слова, его идея — жили до сих пор. Не в нём, а в тех, кто сохранил его заветы в Джерико. Город, в котором время остановилось. Город, где старые костры всё ещё тлеют под землёй. Эрика посмотрела на дорогу ведущую туда. На восток. В тот самый город, где прошлое не даёт будущему родиться. — Джерико… — горько усмехнулась она. — Ты всё ещё гниёшь в его цепях. Она поправила кулон на шее, и его холод коснулся кожи. — Я ждала этого четыреста лет. Но на этот раз, Крекстоун, мы закончим твою игру. Она докурила сигарету, погасила свечу и отойдя от окна шагнула в ночь, и темнота скрыла её силуэт.