«Amor Fati» — Полюби свою судьбу.

«Всё, что сгорело, не исчезло. Пепел хранит дыхание. Иногда достаточно одной искры — чтобы память снова стала огнём.» Оставив Харли направляться к Дому Аддамсов с письмом Мариссы, Джонатан Кэллум отошёл в дальний угол старого музея, туда, где тень была гуще всего. Айден ДеМиль остался стоять неподвижно у пустой ячейки №7 — словно надгробный камень. Джонатан достал телефон. Старый номер был записан просто: T.S. Дождь за окном стучал по стеклу, создавая идеальный ритм для разговора, в котором каждое слово могло стать ловушкой. Он нажал вызов. Три коротких гудка. Щелчок линии. Голос — ровный, с тем мягким сарказмом, что всегда раздражал Джонатана. — Джонатан Кэллум. Не ожидал, что ты вспомнишь, как пользоваться телефоном. — Иногда старые способы надёжнее, — спокойно ответил Джонатан. — Они не оставляют следов. — Или совести, — усмехнулся Кроу. — Ты звонишь только тогда, когда собираешься соврать мне прямо в лицо. Ты всегда сомневался в моей верности. — Верность — это хорошо, Томас. Но иногда она граничит с наивностью. Зачем ты в Джерико? На том конце послышался тихий смешок. — Тот же вопрос я могу задать и тебе. Я слышал, у тебя здесь... дела. — У всех они есть. У одних — долг, у других — амбиции. А у третьих — страх. — Хочешь запугать меня философией? — Нет, — холодно произнёс Джонатан. — Предупредить. Эстер ведёт стаю к гибели. Пауза. Затем — тихий вдох и короткий смешок. — Осторожнее, Кэллум. Такие слова в Совете зовут изменой. — А я называю это правдой, — ровно ответил Джонатан. — Она идёт в Джерико с фанатиками, чтобы уничтожить Хроники. А Хроники — единственное, что может очистить нашу кровь. — Она защищает наш род. — Она защищает власть. Род ей больше не нужен. Гром глухо прогремел за окнами, будто мир сам слушал их разговор. — Прекрати ходить кругами, — сказал Кроу. — Зачем ты звонишь на самом деле? — Чтобы дать тебе выбор. И информацию, которая может спасти то, что ты всё ещё защищаешь — Дом Синклеров. На линии воцарилась тишина. — Эстер прибывает в Джерико, — продолжил Джонатан. — Ты знаешь её план: штурм Дома Аддамсов, уничтожение Альфы, сохранение старого порядка. Кроу выдохнул — коротко, как будто проглотил гнев. — Ты хочешь, чтобы я встал против неё? — Я хочу, чтобы ты встал за Дом Синклеров. Ты знаешь, что она тянет его в пропасть. Сделай то, что должен, Томас. Оставь Эстер её безумию. — Ты ставишь крест на всём, ради чего мы жили. — Нет, — тихо сказал Джонатан. — Я убираю тех, кто поставил его раньше нас. — Это не план, это измена. — Нет. Это спасение. И вот почему. Голос Джонатана стал твёрже, каждое слово звучало, как выстрел. — Харли уже в пути. Письмо у неё. Ключ от Хроник будет у Аддамсов до рассвета. На той стороне тишина разорвалась рычанием. — Ты... ты передал им наш ключ?! — Я исполнил Договор. Договор Кэллумов и ведьмы Мариссы Аддамс. Он обязывал нас раскрыть Правду, если Дом Синклеров начнёт разрушать сам себя. Эстер уже делает это. Джонатан сделал паузу — ровную, почти ледяную. — Факт первый: Хроники находятся на территории Дома Аддамсов. Факт второй: Аддамсы получат ключ. Факт третий: Хроники — это Истина о настоящем предназначении Альфы, и оружие против безумия Крэкстоуна. — И ты веришь, что они смогут хранить нашу Правду лучше, чем мы? — в голосе Кроу дрогнула ярость. — Нет, Томас. Я верю, что Правда сильнее любого из нас. Эстер не сможет её удержать. Победитель уже определён. Он говорил спокойно, но каждое слово било точно в цель. — Эстер принесёт резню. Она превратит Джерико в бойню. Мир увидит в нас монстров. А Дом Синклеров падёт вместе с ней. Но если Правда выйдет наружу — останется шанс построить всё заново. Томас долго молчал. Гул грозы перешёл в шёпот дождя. — Ты ставишь меня перед выбором, Джонатан. — Перед фактом, — тихо ответил Кэллум. — Хроники будут открыты. Вопрос лишь в том, на чьей стороне ты будешь, когда это случится. — И что ты от меня хочешь? — Молчания. И разума. Оставь Эстер её войне. Когда начнётся, тебе понадобится быть там, где выживает Дом, а не гореть с ним. Пауза. Потом тихий, короткий смешок. — Ты безумен, Кэллум. Но, возможно, не так, как я думал. — Тогда встретимся в аду, Томас. Или на руинах её трона. Связь оборвалась. Джонатан опустил телефон. Айден стоял у стены, не отрывая взгляда. — Убедил? — Убедил, что мы в беде, — глухо ответил он. — Но он не пойдёт с Эстер. Ему нужно время. Ты купил его нам. Джонатан кивнул. На секунду его глаза блеснули жёлтым — светом того, кто всё ещё помнит, что такое охота. --- Томас Кроу стоял у окна. Телефон в руке был мёртв, как линия между прошлым и будущим. Пламя камина отражалось в глазах — волчьих, усталых, ясных. — Эстер... — выдохнул он. — Ты превратила стаю в армию. А теперь Кэллум бросил тебе вызов. Он налил виски, сделал глоток, медленно, почти с вызовом. Ветер бил в стекло, как в дверь. — Я служил роду, — сказал он тихо. — Не женщине. Если она ведёт его к падению… Значит, пора решить, на чьей стороне будет моя тень. Он достал телефон, открыл контакт «Эстер Синклер». Палец завис над клавишей. И не нажал. — Победитель определён, — прошептал он. — Но решать, кто им станет... всё ещё моё право. Он допил виски, швырнул бокал в камин. Огонь вспыхнул, будто принял клятву.

***

Ночь стояла неподвижная, пропитанная дождём. Дом будто слушал — не ветер, а шёпот веков. Северное крыло особняка было иным, чем весь дом. Воздух там стоял неподвижно, как в застывшем времени. Даже тьма здесь казалась старше — густая, благородная, почти священная. Всё здесь казалось другим — тяжелее, древнее, будто сама комната впитывала память о тех, кто любил слишком сильно, чтобы умереть. Эрика остановилась у массивной двери. Её пальцы дрогнули, когда она коснулась ручки. Они вошли молча. Лишь пламя свечей дрожало в руках Ларча, отбрасывая на стены длинные, неровные тени. Комната встретила их шёпотом веков — тяжёлый бархат портьер, пыль, как изморозь на мебели, и зеркало у кровати, в раме из тёмного дуба. На окне стояла старая, кованая подставка для свечи. У противоположной стены — большой камин с каменным очагом, и рядом — старинный деревянный шкаф. В углу, под покровом многовековой пыли, стояло зеркало в толстой серебряной раме. Оно было древним — и разбитым. Один угол зиял пустотой, словно кто-то вырвал из него сердце. Вся комната кричала о любви, которую пытались забыть, но не смогли. Эрика остановилась первой. Её пальцы дрогнули, когда она провела ладонью по резному дереву, и Харли, стоящая рядом, увидела, как в глазах древней волчицы отразилось солнце давно минувших дней. Это было сокровенное, интимное место счастья, ставшее живым надгробием. — Здесь… — произнесла она. Голос был тих, но в нём звенели ноты той боли, которую даже столетия не могли заглушить. — Здесь мы с ней жили. Здесь смеялись. Здесь я поклялась защищать её любой ценой. Мортиша стояла рядом, держа в руках свечу. Тень пламени качалась по её лицу. — Это была ваша комната? — спросила она. — Наша, — ответила Эрика. — Моя и Гуди. В воздухе пахло старым деревом, воском и чем-то ещё — тем, что невозможно назвать. Свет свечи высветил простую кровать, зеркало в серебряной раме, разбитое в верхнем углу, и на стене — портрет молодой женщины с глазами цвета осени. Эрика подошла ближе, медленно, словно боялась потревожить прошлое. — Марисса не просто спрятала Хроники здесь, — сказала она. — Она оставила их там, где любовь была сильнее смерти. Уэнсдей подошла к камину, где был толстый, старинный каменный очаг. — «В камне, железе и отражении»… — прошептала она, проводя рукой по шершавой поверхности. Вдоль верхнего края очага шла тонкая полоса ковки — железо. Отражение… зеркало. Фестер и Аякс осторожно ощупали ковку и стены, но не нашли ни замка, ни ручки. Энид достала осколок — тот самый, что они нашли в часовне. Когда свет свечей упал на стекло, оно дрогнуло, будто узнало дом. Осколок вспыхнул серебром и в её ладонях зазвенел тихо, как дыхание луны. — Отражение, — тихо произнесла Энид. — Оно ведь… от этого зеркала. — — Дом всегда помнит свои раны, — сказала Эрика. — И ждёт, когда их залечат. Энид приблизилась к зеркалу. В нём отражалось пламя свечи — и за ним, будто бы глубже, мелькнуло что-то ещё. Тень букв? Символов? Лица? Она коснулась стекла. Холод обжёг ладонь. — Оно живое, — прошептала Энид. — Как будто ждало. — Попробуй, — сказала Эрика. Энид кивнула, прижала руку сильнее, но зеркало не отозвалось. Только в глубине сверкнуло красным и погасло. Взгляд Уэнсдей горел азартом. — «Они покоятся в камне, железе и в отражении», — процитировала она. — Это не просто физические точки. Это символы союза. И они активируются только одним способом. Она повернулась к Энид. — «Воссоединением древнего и нового. Кровью Аддамсов и благословением стаи». Энид вздрогнула. Ее светлые волосы померкли. — Не получится. — В её голосе звучала растерянность. — Я не… Я не та, кто должен. Стая отвергла меня. Уэнсдей подошла ближе. — Ты — не изгой, Энид. Ты — их Солнце. И моё тоже. — Но без благословения стаи… — начала было она, но Эрика перебила, тихо, но твёрдо: — У тебя есть моё благословение. Моё и её. Эрика не сняла кулон — лишь сжала его между ладонями Уэнсдей и Энид, соединяя их руки на холодном серебре. — В этом кулоне часть её души, — сказала она. — Часть Гуди. Её любовь. Её сила. Пусть она соединит вас. Её свет и мой зверь. Пусть они будут вместе свидетелями. — Только тот, кто несёт кровь Аддамсов и благословение стаи, сможет пробудить Хроники, — тихо повторила Мортиша. — Сейчас вы — обе. Эрика с нежностью посмотрела на поникшую Энид. — Запомни милая. — тихо сказала она, крепко, но нежно удерживая ладони девочек своими руками поверх кулона. — Стая — не та, в ком ты родилась. Стая — те, кого ты выбрала и кто выбрал тебя. Йоко, Дивина, Бьянка, Аякс, Юджин, Пагсли и Агнес, и Харли — все стояли позади, и каждый без слов кивнул. Даже Фестер поднял фонарь, словно знак одобрения. — Ну, если это всё закончится призраками и взрывом — я первый записываюсь в фан-клуб! — Тогда… — Уэнсдей сжала ладонь Энид сильнее. — Начнём. Воздух в комнате дрогнул. Свечи вспыхнули. Зеркало задрожало — в нём отразились все трое: ведьма, волчица и древняя Альфа. От пальцев Эрики по цепочке прошёл тихий свет, как дыхание Луны. — Я Альфа, благословляю вас, — прошептала она. — Именем ведьмы и зверя. Именем тех, кто любил до конца. Камень в кулоне раскалился, но не обжигал. Свет прошёл сквозь ладони девочек, словно соединил кровь и луну, тьму и свет. — Теперь! — тихо сказала Эрика. — Приложите осколок к зеркалу. Это последний ключ! Уэнсдэй и Энид вместе, как одно целое, подошли к зеркалу, приложили осколок к раме, и тот лёг точно в выемку, будто ждал этого мгновения. Сначала — тишина. Потом тихий звон, похожий на вздох. Зеркало вспыхнуло серебром. Трещины затянулись, и в отражении зажглись огни — как будто они смотрели не на себя, а в память дома. В зеркале отразились две фигуры — ведьма и волчица, стоящие рядом. Не их отражения, а другие — древние, знакомые. Гуди и Эрика. Эрика, стоящая в комнате, не дышала. Она подняла руку, и её отражение в зеркале сделало то же. Две Эрики — две эпохи — на миг соединились. Раздался низкий, тягучий звук, похожий на органный аккорд. В тот же миг в камине, в полоске кованого железа, появился едва заметный щелчок. Под ним, в камне очага, открылся потайной механизм. Уэнсдэй и Энид подошли к камину. Они нажали на невидимый рычаг, и часть каменного очага бесшумно отъехала в сторону, открывая небольшую нишу. И в ней, под слоем древней, нетронутой пыли, лежали три древних, нетленных рукописи. Толстые, обшитые кожей, с потускневшим золотом на обложках. На каждой — символ: луна, коготь и огонь. Эрика опустилась на колени, дрожа. — Хроники Древних Волков... — прошептала она, касаясь первой. — С самого начала. — Хроники Оборотней, — продолжила Уэнсдей, осторожно взяв вторую. — Когда человек впервые осознал зверя. — Хроники Забытой Стаи, — закончила Мортиша. — Завет тем, кто выжил. Каждая книга источала своё сияние: первая — тёплое янтарное, вторая — серебряное, как свет луны, третья — алое, как кровь, но живое, дышащее. Дом застонал, будто выдохнул вековую тайну. Огни свечей вспыхнули ярче, где-то за стеной послышался тихий смех — как эхо Гуди, лёгкое и родное. Эрика стояла, не двигаясь. В её глазах отражался мягкий свет страниц. — Она сделала это, — сказала Мортиша, и её голос дрогнул. — Четыреста лет спустя. Эрика провела рукой по зеркалу, и её пальцы задрожали. — Она… ушла. Клятва исполнена. — прошептала она. — Теперь Марисса может наконец отдохнуть. Мортиша закрыла глаза, словно приняла эти слова как молитву. Она подошла и положила руку Эрике на плечо. — А дом… наконец проснулся. Фестер шумно высморкался в платок. — Ну всё, я плачу. Если кто спросит — это от пыли! Он поднял одну из свечей, щурясь на книги. — А теперь скажите, ради приличия, эти древние штуковины хотя бы немного прокляты? Уэнсдей бросила на него взгляд, ледяной, но почти с нежностью: — Если нет — я разочаруюсь. Энид засмеялась сквозь слёзы. Уэнсдей повернулась к ней, сжала её руку и произнесла почти шепотом: — Четыреста лет. Ведьма и волчица. И всё ради того, чтобы доказать одну простую истину. Энид взглянула на неё. — Какую? — Что любовь и тьма — несовместимы только для тех, кто боится света. Она улыбнулась, мрачновато, по-аддамсовски. — А теперь, — добавила Уэнсдей, оборачиваясь к остальным, — давайте спрячем эти книги обратно, пока дом не решил, что мы достойны премии Дарвина. Фестер удовлетворённо хлопнул в ладони: — Вот теперь чувствуется семейная атмосфера! Смех, тихий, уставший, но настоящий, прокатился по комнате, и дом будто засветился изнутри. Хроники лежали на свету, словно сердце дома, и страницы их медленно начали перелистываться сами собой — ветром, которого не было. Уэнсдей и Энид стояли, держась за руки. В отражении зеркала они увидели позади себя не только своих друзей, но и тени тех, кто был до них — ведьм, волков, Аддамсов и Кэллумов. Все стояли рядом. Все — одно целое. Уэнсдэй посмотрела на Энид. В её глазах не было триумфа, только глубокое, удовлетворенное спокойствие. — Правда найдена. Теперь мы готовы к войне. — Пусть Луна и ночь услышат, — сказала Эрика тихо, как молитву. — Союз ведьмы и волчицы вновь жив. Дом Аддамсов, переживший века, впервые за четыреста лет дышал облегчённо. Снаружи, где-то далеко, завыл волк . Луна выглянула из-за туч, осветив уже вновь одинокую комнату. И в её свете зеркало, теперь пустое, отразило две тени, стоящие рядом. Одна — ведьма, другая — волчица. И обе — улыбаются. *** День стоял ясный, но солнце светило холодно — так светят звёзды перед бурей. Воздух вокруг особняка Аддамсов был неподвижен, будто сам мир затаил дыхание. Ворота, кованные и увитые мёртвыми розами, дрогнули, когда на длинной подъездной аллее показалась процессия из трёх чёрных машин. Первая — старый лимузин с номером S-13, за ним — два внедорожника, одинаковые, как тени. Тишина дома казалась нарочитой. Даже ветер не шелохнул травы, когда колонна остановилась у ворот. Из лимузина вышла женщина в сером. Эстер Синклер — холодная, прямая, безупречная, как статуя из льда. На запястье поблёскивал браслет с гравировкой волка. За ней появился Корвин — высокий, сдержанный, с лицом, в котором угадывалась тень внутренней бури. Чуть позади, в стороне, — Мюррей, с опущенной головой и усталыми глазами человека, потерявшего веру в утро. Их сопровождали пятеро волков, молчаливых, как камень. На крыльце уже стояли Мортиша и Гомес Аддамс. Она — в длинном платье, чёрном, словно сама тьма выбрала её своим воплощением. Он — безупречно вежлив, но его взгляд был опасен, как скрытая сталь. — Гости, — произнесла Мортиша тихо, скользнув пальцами по холодным перилам. — Неужели мир всё ещё не устал от визитов с факелами? Эстер шагнула ближе к воротам. — Миссис Аддамс. Господин Аддамс, — её голос звучал ровно, без дрожи. — Мы пришли не ради вражды. Мы пришли за тем, что принадлежит нам. — Тогда, возможно, вам стоит обратиться в антикварный магазин, — ответила Мортиша мягко, но в её улыбке сверкнул лёд. — Всё, что принадлежало прошлому, давно покоится под слоем пыли. Эстер остановилась у кованой решётки ворот, и воздух между ними натянулся, как струна. — Я пришла за Альфой, — сказала она. — За моей дочерью. Мортиша встретила её взгляд без тени колебания. — За нашей дочерью, — ответила она. — Здесь она в безопасности. Здесь она жива. Или вы предпочитаете хоронить своих детей ради традиций? — Вы называете спасением то, что прокляло её кровь, — холодно бросила Эстер. — Мы называем любовью то, что вы зовёте проклятием, — тихо ответила Мортиша. И в этот момент из-за старого дуба слева вышла Эрика. Её шаги не издавали звука, словно земля сама поднималась навстречу ей. Ветер едва шевельнул подол её пальто, глаза её мерцали, как отблески луны на воде. — Сколько поколений вы потратили на страх, Эстер? — произнесла она. Голос звучал спокойно, но в нём была сила древней земли. — Я помню твоих прародителей. Они стояли передо мной точно так же — дрожали, но всё равно выбирали кровь вместо любви. Эстер вскинула голову, словно от удара. — Ты должна быть мертва. — Иногда смерть просто меняет имя, — тихо сказала Эрика. Корвин неосознанно шагнул ближе, не от страха — от узнавания. Легенды ожили у него перед глазами. Он впервые увидел ту, чьё имя знали только по легендам. Волчица из древних времён стояла перед ним, и её присутствие говорило само за себя — правда сильнее преданий. В этот миг двери дома распахнулись. На пороге стояли Уэнсдей и Энид. Рядом — Фестер, Харли, Бьянка, Йоко, Дивина, Аякс, Юджин, Агнес и Пагсли. Юные, но стоящие плечом к плечу, словно новая порода изгоев, в которых сплелись ведьмы, волки и люди. В их взглядах не было страха — только решимость. Эстер встретилась глазами с дочерью. Мгновение длилось вечность. — Ты позоришь кровь, Энид, — сказала она. — Нет, мама, — тихо ответила Энид. — Я возвращаю ей жизнь. — Ты не знаешь, что несёшь. — Знаю. Свет. Тот, которого ты боишься. Тогда вперёд вышла Уэнсдей. Её голос прозвучал ровно, почти без эмоций, но каждая буква резала воздух. — Уходите, пока дом держит терпение. Мы не даём вторых шансов тем, кто приходит с угрозами, прикрытыми материнской любовью. Молчание стало плотным, как туман перед бурей. Эстер смотрела на них — на дочь, ведьму, древнюю волчицу, на Аддамсов, окружённых молодыми изгоями, — и понимала: этот дом стал крепостью для того, что она всю жизнь считала пороком. Она медленно выдохнула. — Когда взойдёт Кровавая Луна, — сказала Эстер, — мы придём за своей кровью. — Тогда дом будет готов, — ответила Эрика. — И Луна услышит, кто из нас говорит правду. Эстер повернулась, кивнула Корвину, и колонна машин тронулась прочь. Тишина осталась за ними — тяжёлая, как приговор. Следы шин на гравии казались свежими шрамами, а дом Аддамсов снова замер — не от страха, а в ожидании грядущего. — Ночь была тихой, почти безветренной. Луна — круглая, медная, уже почти полная, ещё не кровавая, но уже пульсирующая светом, будто предчувствовала, что завтра станет свидетелем чьей-то судьбы, висела над кронами, и воздух пах тревогой. Дом Аддамсов спал, но не спал сад: его мрачная зелень словно шептала, чувствовала приближение чего-то важного. У ворот, в свете фар, остановилась одна машина. Без сопровождения, без флага. Двигатель не заглушали — звук был их единственным оправданием перед тишиной. Из неё вышли двое — отец и сын. Мюррей Синклер — усталый, поседевший, с глазами, в которых отразилось слишком много лун. Его взгляд был усталым, и в нём было столько боли, что даже ночь будто отступила, давая место старому волку. Корвин — в длинном пальто, тень волка в человеческом облике. Его шаги были тяжёлыми, будто сама земля держала его, не желая отпускать к судьбе. Его пальцы дрожали, но не от страха — от того внутреннего зверя, что рвётся наружу, когда сердце делят между долгом и кровью. Они стояли перед коваными воротами, за которыми мерцал тусклый свет фонаря. Из дома, словно почуяв зов, вышли трое. Энид — в мягких розовых тапочках, в длинной ночной рубашке и шерстяном кардигане, волосы её светились серебром под лунным светом. Рядом Уэнсдей — чёрная, как сама ночь, с выражением лица, где тихая решимость казалась страшнее любой угрозы. И за ними — Гомес, в домашнем костюме, но с осанкой дворянина, вышедшего на дуэль. Ворота не открылись, но за ними вспыхнул свет. Из тени выступила Эрика — высокая, с глазами, в которых горела древняя память. Её силуэт будто вобрал в себя само лунное серебро. — Вы пришли слишком поздно, — сказала она спокойно. — День был ваш. Ночь — наша. Корвин сделал шаг вперёд. — Я не пришёл за войной. Я пришёл увидеть её. Всего лишь… увидеть. Он жадно вбирал глазами образ своей сестры. — Энид… — голос его дрогнул. — Мы пришли не как враги. Мы хотели… просто увидеть тебя. Девушка не двигалась. Только посмотрела — прямо, честно, без страха. — Вы ведь уже видели, — сказала она. — В Совете. В решении. Мюррей опустил голову. — Это не я решал, дочка. — Нет, — вмешался Корвин. — Решала мать. Эрика посмотрела на него долго, словно искала в его лице остатки того мальчика, что когда-то был братом для Энид. — В тебе её кровь, — сказала она наконец. — Но и её страх тоже. Он отвёл взгляд. — Я не боюсь её. Я боюсь того, кем вы все её сделаете. — Мы не сделали, — ответила Эрика. — Мы приняли. Эрика медленно подняла взгляд, её глаза сверкнули в полутьме. — Мать решала страхом. Сын пришёл — сердцем. Это уже лучше, чем ничего, — сказала она негромко, и её голос был похож на шелест ветра в старом лесу. Корвин поднял голову. — Вы не понимаете, что творите. Эстер верит, что эта сила поглотит всё. Что твоя связь с ведьмой разрушит наш род. — А я верю, что разрушит — ложь, — спокойно ответила Уэнсдей. — Вы построили дом на страхе. Мы — построим на правде. И если она хочет устроить резню — мы готовы. Голос Уэнсдей понизился до устрашающего шёпота: — У нас есть кое-что, что она захочет увидеть перед смертью. Она стояла, словно сама тьма ожила и обрела форму. За её плечом — Энид. Свет луны упал на волосы волчицы, и в этот миг она была прекрасна и страшна одновременно — сияющая, но живая, не легенда, а дыхание. — Корвин, — тихо сказала она. Его имя в её устах прозвучало, как прошлое, что всё ещё болит. Он шагнул ближе, почти касаясь ворот. Пальцы дрожали, выдавая его желание коснуться, обнять. Прижать к себе, как в детстве. — Почему, Энид? Почему не вернулась? Почему выбрала их, а не нас? Она покачала головой. — Я не выбирала "их" и "нас". Я выбрала себя. Впервые. — Тебя используют! Ведьма... — начал он, но осёкся, встретив взгляд Уэнсдей. — Ведьма стоит здесь, — холодно сказала она. — И если бы я хотела использовать, она была бы уже мертва. Но она жива, потому что я люблю её. Тишина разорвалась, как шов. Мюррей шагнул вперёд, и ворота отозвались скрипом — не открылись, но словно дышали вместе с ним. — Правда не спасёт вас, — глухо произнёс Мюррей. — Я видел, как она губит тех, кто клянётся ею. Тогда шагнул Гомес. Он подошёл ближе, пока ворота не отразили в его глазах отблеск луны, и сказал тихо, с тем теплом, от которого обычно тают даже самые суровые приговоры: — Вы, Мюррей, говорите как отец. Я — тоже. И как отец я скажу вам просто: эта девочка — моя дочь. Моя семья. И если бы у вас было хоть одно сердце, которое помнит любовь, вы бы знали — ни один род не теряет дитя, если он по-настоящему семья. Мюррей задохнулся, будто ему под рёбра вонзили раскалённый клинок, когда чужой человек назвал его ребёнка своей дочерью. — Энид... — прошептал он. — Моя девочка. Я... я не пришёл отнимать тебя. Я хотел только увидеть, что ты не забыла наш дом. — Я не забыла, — ответила она мягко. — Я просто больше не принадлежу дому, где любовь требует подчинения. Мюррей закрыл глаза, и из них вырвалась одна короткая, сухая слеза. — Тогда я хотя бы знаю, что ты жива. Гомес встал между девочками, приобнимая обеих за плечи. Его движения были почти беззвучными, но слова — нет: — Мы оба отцы, Мюррей. Только разница в том, что я не позволю, чтобы мою дочь убили ради закона. Мюррей не сразу смог ответить. Он только выдохнул, сжимая кулаки, будто удерживал что-то внутри, чтобы не рухнуть прямо там, у ворот. — Думаешь, я хочу крови? Думаешь, я не проклинаю себя каждую ночь за то, что позволил Эстер отнять у меня ребёнка? Он посмотрел на Энид — долго, с той болью, что не нуждается в словах. — Я не смогу спасти тебя, девочка. Но, может, смогу остановить её. Эрика подошла ближе, положив ладонь на ворота. — Тогда не мешай луне сделать то, что начато. Завтра кровь заговорит. И если Истина выйдет наружу, никто не сможет её заглушить. Ни мать, ни Совет. Корвин сжал кулаки. — А если она умрёт? Если всё, что вы называете “Истиной”, поглотит её? — Тогда мы умрём вместе, — сказала Уэнсдей. Голос её был тих, но твёрд, как кость Энид шагнула ближе, почти касаясь железа между ними. — Корвин. Передай маме... пусть не идёт завтра. Это не война. Это возвращение. Он поднял на неё взгляд. Руки зажили своей жизнью, и молодой волк протянул их сквозь прутья ворот, касаясь тёплых ладонь Энид. И как будто вся тяжесть мира упала на его плечи, когда нежные пальчики оказались в его горячих руках. — Я не смогу. Она не слушает даже луну. Эрика усмехнулась горько: — Тогда завтра луна заговорит громче. Корвин смотрел на Энид, и его глаза дрожали от невысказанного. Он прижал тёплые ладошки девушки к своим губам. — Я не пришёл воевать, — сказал он. — Я хотел убедиться, что ты… жива. — Жива, — ответила она мягко, лаская его щеки. — Благодаря тем, кого ты называешь врагами. Эрика сделала шаг вперёд. — Она — твоя кровь, Корвин. Но её душа — уже под другой Луной. И это не предательство. Это — исцеление. Он долго молчал, потом тихо кивнул, словно принял удар. Отпустил руки Энид, но не отступил от ворот. — Тогда пусть эта Луна не проливает больше крови, — прошептал он. — Ни её, ни нашей. Мюррей посмотрел на него, потом на девушек. — Берегите её. Обеих. — сказал он просто. — Если я не смог. — Уже берегу, — ответил Гомес. — А завтра — просто не дам им умереть. Луна осветила лица — четыре поколения боли, любви и выбора. Ветер поднял листья. Луна сверкнула серебром. И будто бы сама ночь поняла, что больше слов не нужно. Корвин задержался на секунду дольше, чем позволяли инстинкты. Его губы беззвучно шепнули: прости. А потом он повернулся, и вместе с Мюрреем исчез в темноте. Машина медленно отъехала от ворот, и тишина вернулась. Энид прижалась к плечу Уэнсдей, та обняла её в ответ и только прошептала: — Дом держит слово. А Эрика, стоя в стороне, подняла лицо к небу. В её глазах отражалась луна — полная, ещё серебряная, уже почти готовая пролить свой кровавый свет на всё, что было скрыто. — Пусть же завтра кровь вспомнит правду.

***

Комната была погружена в мягкий полумрак. За окном шумели листья, и луна — почти полная — уже тянула за собой дыхание ночи. Осталась последняя серебряная полоска между «до» и «после». Повелительница волков набирала силу, обещая рассвет хаоса. Завтра. Всё решится завтра. Но здесь, между стенами, время будто остановилось. Уэнсдей сидела на краю кровати — холодная, как всегда, с прямой спиной, будто даже тьма не могла заставить её склониться. Но взгляд выдавал — он метался, жадно ловил каждое движение Энид. Та стояла напротив, не до конца веря в отражение в зеркале — человеческое, тихое, живое. Но главное было не в зеркале. Главное — в том, как смотрела на неё Уэнсдей. — Ты снова ты, — прошептала она, и в её голосе дрогнула едва уловимая нота. — Хотя нет… ты всегда была собой. Я просто слишком долго закрывала глаза. Энид шагнула ближе. Её пальцы дрожали, когда она коснулась лица Уэнсдей. Та не отстранилась. Напротив — будто сама тянулась к этому прикосновению, но не позволяла себе осознать, как сильно этого ждала. — Уэнс… — тихо сказала Энид. — Завтра я могу снова потеряться. Исчезнуть в этой… волчьей тьме. А ты — последнее, что я хочу помнить, если это случится. Прежде чем Уэнсдей успела ответить, Энид наклонилась и поцеловала её. Нежно — но с нарастающей жадностью, так, будто хотела впитать её дыхание, её холодную, но родную суть. Сначала Уэнсдей замерла. А потом словно сорвалась с цепи. Её пальцы вцепились в плечи Энид, сжали крепко, будто она боялась, что та растворится в воздухе. Поцелуи становились глубже, жёстче. Сдержанность трещала и рушилась. Они упали на постель — переплетённые дыханием, сердцами, пальцами. Энид прижимала Уэнсдей к себе, её ладони скользили по спине, по волосам, по дрожащему телу. А Уэнсдей не отпускала — словно хотела врастить себя в неё, чтобы больше никогда не остаться одной. — Я не позволю тебе исчезнуть, — шептала Уэнсдей, и голос её был сорванным, как будто слова вырывались из самого нутра. — Даже если придётся держать тебя зубами. Даже если весь мир станет врагом. Энид улыбалась сквозь слёзы и вновь целовала её, уже не сдерживаясь. Их губы находили друг друга снова и снова, дыхание становилось всё быстрее, горячее, пока они не забыли, где кончается одна и начинается другая. Уэнсдей задохнулась, когда горячие, тонкие пальцы пробрались под её пижамную рубашку, касаясь рёбер. Энид уже не могла мыслить здраво. Только не тогда, когда Уэнсдей Аддамс несмело отвечала ей. Она ласкала прохладное тело руками, губами. Добралась до чёрных матовых пуговиц и не прерывая поцелуя, начала освобождать их из петель — одну за другой, провожая своими губами каждый открывающийся участок кожи. Коснулась ложбинки между грудей и вернулась к губам. Дрожащими руками она сняла рубашку с хрупких плеч, отбрасывая её куда-то в темноту комнаты и вновь завела руки за спину Уэнсдей ловко подцепив застежку черного классического бюстгальтера, отправляя его вслед за рубашкой. Энид отстранилась от раскрасневшейся брюнетки, лежащей под ней и глаза её наполнились чистым обожанием, от того, что самая невероятная в мире, самая желанная, неприкосновенная, со всем миром холодная, но такая любимая девушка, добровольно отдавалась её рукам. Уэнсдей тяжело дышала, глаза её стали чернее самой безлунной ночи, и когда Энид нежно коснулась небольшой, но такой красивой груди, аккуратно сжав мягкое полушарие, зажимая сосок между пальцев, то не смогла сдержать тихий стон, что вырвался из пухлых губ, опаляя блондинку горячим дыханием. Энид медленно приблизилась к лицу девушки, и захватила её губы в плен, шепча между поцелуями: — Сладкая… Такая сладкая. — и продолжала одной рукой ласкать затвердевшие от возбуждения полушария, опускаясь к ним устами. Уэнсдей всхлипнула когда одна горошинка её соска попала в плен горячего рта. Она запутала пальцы в светлых волосах, прижимая Энид ближе к своему телу, окончательно растворяясь в этом моменте. Блондинка перешла к другой груди, напоследок подув на влажную плоть. Одну руку она завела ей за спину, касаясь лопаток, затем опускаясь к пояснице и приподнимая над кроватью, пока другая рука плавно опустилась вниз поддевая резинку штанов вместе с бельём. Уэнсдей даже не осознала того момента — когда и как она оказалась полностью обнаженной перед жаждущим взглядом голубых глаз. Не только телом — душой. Она подняла руки вверх, обнимая Энид за шею и притягивая к себе, на ослеп ища её губы. Мягкий материал черной кофты Уэнсдей, в которую была одета блондинка, казался слишком жестким, слишком препятствующим на пути к желанному телу, и она схватилась руками за края мягкого материала и потянула его вверх. — Сними… — на выдохе прошептала девушка. И Энид подчинилась. Она приподнялась на локтях, поочередно поднимая руки и с помощью Уэнсдей освободила себя от такого мешающего сейчас материала. Последний элемент одежды был резко почти что сорван брюнеткой с ее груди. Энид прижалась к ней всем своим телом не разрывая поцелуя, и когда этот долгожданный контакт произошёл, Уэнсдей показалось что под её опущенными веками зажглись звезды. Она ласкала неожиданно мощную спину, узкую талию и живот своими дрожащими руками, пока губами спускалась по острой скуле вниз, к ключицам. Не удержалась, и оставила там свой след. Энид усмехнулась почувствовав эту метку: — Собственница. — прошептала она, коротким поцелуем касаясь истерзанных губ. — Да. — полном серьёзе ответила Уэнсдей, притягивая к себе блондинку за шею. — Твоя…, — голос сорвался, когда Уэнсдей робко прикоснулась к её груди. — Только твоя. Энид целовала её на грани безумства. Как будто это было последнее что она делает в своей жизни. Одна её рука была под головой Уэнсдей, мягко удерживая, другая ласково прошлась от острой ключицы вниз, задевая грудь, живот, пока не добралась до сжатых не то в смущении, не то в страхе бедер. Последний шаг. Последняя преграда. Последняя стена. Энид остановила руку на теплом бедре Уэнсдей, замерла в любом своём движении и посмотрела прямо ей в глаза. — Я люблю тебя. — прошептала казалось в саму душу, не разрывая зрительного контакта. И как будто увидела в этих чёрных омутах, как рушится последняя линия обороны и обнажается хрупкая душа. Энид затаила дыхание, когда красивые, стройные ноги расслабились и немного раздвинулись в стороны. Она наклонилась к девушке, почти касаясь её губ своими, разделяя одно дыхание на двоих: — Люблю тебя… Люблю тебя… Люблю.. И коснулась самого центра её желания. Нежно, ласково, как будто боялась причинить боль. И целовала, упиваясь её стонами, как самым дорогим вином. Уэнсдей уже не сдерживала себя. Ведь это Энид. Её Энид. Её Солнце. Горячая рука между её ног, сводила с ума. Она металась по подушке, царапая спину блондинки, и сжимая пальцы на ногах. А Энид смотрела не отрывая взгляда, боясь моргнуть, чтобы не пропустить ни секунды этого сокровенного для них двоих момента. И только в последний миг, когда она почувствовала, что Уэнсдей близка к краю, то резко убрала руку, но не успела брюнетка даже удивится, как на месте горячей ладони, оказался обжигающий язык. Французы говорят, что оргазм — это маленькая смерть. И Уэнсдей действительно, как будто умерла в этот момент. Разлетелась на маленькие частицы и атомы. Из глаз полились слезы. Такие чистые, хрустальные. Такие драгоценные. Энид поднялась к ней, к такой желанной, такой открытой сейчас, после оргазма. Обняла крепко-крепко. Как будто собирая её снова воедино. Их тела сплелись, как корни двух древних деревьев, переплетающиеся в едином стволе. Они держались друг за друга так, будто сама ночь могла разорвать их, но пока они вместе — ничто не сможет. Когда Уэнсдей отошла немного от первого в своей жизни оргазма, что пережила в руках в своего Солнца, она открыла глаза, и долго всматривалась в синеву напротив, прежде чем поцеловать. Она ощутила свой вкус на чужих губах и снова вспыхнула желанием. Уэнсдей толкнула не сопротивляющуюся блондинку на спину, освободила её от остатков одежды и оседлала крепкие бедра. Энид замерла. Дыхание застряло где-то в лёгких от этого прекрасного видения перед ней. Глаза заслезились, воздух вышел из горла вместе со всхлипом. Она провела руками вдоль бёдер девушки, коснулась груди, хрупких плеч, и остановилась на её лице, обхватывая его ладонями. Уэнсдей положила свои руки поверх рук Энид, прижала сильнее, поцеловала центр каждой и посмотрела прямо ей в глаза: — Я люблю тебя, моё Солнце. И Энид засияла. Она улыбнулась так, что казалось в комнате стало светло как днём. Она притянула к себе Уэнсдей для нежного поцелуя, и почувствовала её влажность на своём животе. И казалось что уже этого одного хватит, чтобы подвести её к краю. Уэнсдей подарила последний поцелуй истерзанным губам, и начала спускаться вниз, целуя за ушком, захватывая в плен его мочку, затем дурманящую своим особым ароматом леса и ванили впадинку между ключиц, покусывала молочную кожу, снова оставила свой след где-то у основания шеи, чем заставила блондинку улыбнуться. Но смех её мгновенно прекратился, когда жадные руки и горячие губы оказались на груди девушки. Она долго истерзала её, не давая желанного освобождения. Водила руками по бёдрами так, что только задевала изнывающую плоть, но сразу же забирала их, заставляя Энид выкрикивать её имя, умоляя о большем. Зацеловала плоский живот, тазовые косточки, округлые бедра и наконец, раздвинув податливые ноги припала губами к изнемогающей плоти. Энид вскрикнула, зарываясь пальцами в темные волосы, из последних сил удерживая себя на краю сознания, чтобы рассчитать силу, чтобы не навредить, не причинить боль. Она подняла одну руку и закусила свой кулак, чтобы заглушить стоны, которые казалось должен был бы услышать весь дом. По телу прошлась последняя судорога, Энид оторвалась от постели и выгнулась дугой. И только руки Уэнсдей удерживали её, казалось от падения в бездну. Она снова упала на кровать, дыхание восстанавливалось рывками, а тело содрогалось от пережитого оргазма. Уэнсдей смотрела на неё немигая, запоминая этот момент, точно так же, как несколькими мгновениями раньше это делала сама Энид. Блондинка посмотрела на неё, протянула руки и прошептала: — Иди ко мне. И Уэнсдей в ту же секунду подчинилась ей, легла на разгоряченное, влажное тело, и втянула любимые губы в нежный поцелуй. Воздух в комнате был прохладным, а они голые и мокрые от пота. Энид одной рукой прижимая к себе Уэнсдей, другой нашарила сбившиеся одеяло, и укутала их в тёплый кокон, продолжая целовать и ласкать нежные изгибы. Под утро они уснули, обнявшись так крепко, что казалось: если разжать руки, мир рухнет. На губах у Уэнсдей всё ещё горел вкус Энид. А сердце Энид билось ровно, как будто впервые нашло свой дом. — В это время в библиотеке, под мягким светом свечей, сидела Эрика. Перед ней — раскрытый дневник Гуди, подвеска на ладони. Огонь отражался в её глазах, но в нём не было ни гнева, ни боли — только усталое, тихое тепло. — Они нашли друг друга, — сказала она в пустоту. — То, чего мы с тобой не смогли. В уголках её губ мелькнула тень улыбки. Слёзы блеснули в глазах, но она не вытерла их — позволила им течь, как прощание. — Гуди, моя любовь… я чувствую, что мой путь завершён. Я не боюсь. Лишь хочу, чтобы у них было то, чего лишены мы. Она подняла взгляд к потолку, будто сквозь толщу век видела её — там, где свет и тьма касаются друг друга. — Когда всё закончится… встреть меня. Свеча дрогнула. Пламя будто ответило. И Эрика впервые за долгое время ощутила тепло, которое не принадлежало ей самой. --- Энид проснулась первой. Свет утреннего солнца робко пробивался сквозь тяжёлые шторы, и золотые лучи играли в волосах Уэнсдей. Девушка спала, прижавшись к ней, будто боялась проснуться и увидеть пустоту рядом. Её дыхание было ровным, спокойным, и Энид, осторожно поглаживая её щёку, подумала, что никогда не видела её такой беззащитной. «Ты даже во сне держишься за меня», — подумала она с тихой, почти горькой нежностью. Будто услышав её мысли, Уэнсдей приоткрыла глаза. Их тьма встретилась с золотом Энид — и в этот миг между ними не было ни страха, ни сомнений. Только нежность и предчувствие грядущего. — Ты всё ещё здесь, — хрипло прошептала Уэнсдей. — Всегда, — ответила Энид и коснулась её губ коротким поцелуем. Уэнсдей позволила себе редкую роскошь — улыбку. Еле заметную, но настоящую. Она снова прижалась к Энид, будто хотела запомнить каждую деталь этого утра: тепло кожи, запах, ощущение близости. Но над их тихим миром уже нависала тень. За окном где-то далеко завыл одинокий волк, и обе знали: сегодня — последняя передышка. Завтра придёт кровавая луна. Энид вздохнула, крепче обняв Уэнсдей. — Если я снова исчезну… — начала она, но Уэнсдей прервала её: — Ты не исчезнешь. Я не позволю. Слова прозвучали твёрдо, как обет. Энид знала: если Уэнсдей обещает — она выполнит. Всегда. Они остались лежать так, не отпуская друг друга, в тишине, которая говорила больше любых слов. Последнее утро перед бурей. Последнее утро, которое они могли назвать своим. --- Солнце встало над особняком Аддамсов, разливая янтарь по старым окнам. В столовой звучал редкий смех: Энид, в человеческом облике, сидела среди семьи, волосы растрёпаны, глаза сияли. Фестер наливал ей сок так щедро, что половина пролилась на скатерть. — О! Называется «вампирский коктейль»! — провозгласил он гордо. — Видите? Даже сок у нас драматичен! — радостно добавил Гомес. Мортиша, едва заметно улыбаясь, наблюдала, как Энид смущённо прячет лицо в ладонях, а рядом с ней Уэнсдей — молчаливая, но с рукой, спрятанной под столом, сжимающей её пальцы. Ларч поставил перед ними тарелку с омлетом. — Ларч, ты лучший, — хихикнула Энид, и впервые за многие дни её смех был лёгким. Эрика сидела чуть поодаль, словно хранитель на страже тишины. В её глазах отражалось то самое тихое счастье, что уже не принадлежало ей, но которым она когда-то жила. И которое она так хотела подарить другим. Она смотрела на девочек — и знала: всё было не зря. Дом дышал. Свечи мерцали, солнечные лучи скользили по чёрным стенам, словно стараясь согреть тьму. Дом Аддамсов стоял тихо — как живое сердце, что билось на грани веков, зная: сегодня он станет последним убежищем любви перед ликом Кровавой Луны.