Ноктюрн для пустоты

Весь следующий день Рен провела в странном, взвинченном состоянии. Её пальцы сами по себе повторяли аккорды вчерашней песни, а в ушах стояла оглушительная тишина, что последовала за последним, пронзительным взглядом Тоджи. Она чувствовала себя обнажённой, но при этом… живой. Как будто он сорвал с неё слой пыли, под которым она забыла, что может что-то чувствовать, кроме тоски. Но когда он пришёл вечером, всё оказалось иначе. Он ввалился в бар не своей обычной, кошачьей походкой, а тяжёлой, громкой поступью, распахнув дверь так, что та с грохотом ударилась о стену. Воздух вокруг него не просто звенел пустотой — он вибрировал от сдержанной, чёрной ярости. Его плечи были напряжены, кулаки сжаты, а во взгляде, которым он окинул зал, читалась готовая сорваться жестокость. Рен, стоявшая за стойкой, инстинктивно отпрянула. Это был не тот язвительный, контролирующий себя наёмник. Это был раненый зверь, загнанный в угол. Он даже не посмотрел в её сторону. Не прошёл к своему месту у стойки. Он направился к самому дальнему, тёмному углу, вглубь зала, и грузно рухнул на стул. Его массивная фигура казалась ещё больше, подавляющей. — Виски, — прорычал он в пространство перед собой, проходя мимо, не глядя на неё. — Бутылку. И стакан. Голос его был низким, хриплым от злости. Рен не стала ничего говорить. Не стала спрашивать. Она видела — заказ провалился. Или прошёл так, как ему не понравилось. Или ему заплатили меньше, чем он хотел. Неважно. Важно было то, что мир снова показал ему свои зубы, и он пришёл сюда, чтобы в одиночку заливать яд, пока тот не перестанет жечь. Она взяла с полки бутылку самого выдержанного и крепкого виски и чистый тяжелый стакан. Подойдя к его столику, она почувствовала, как от него исходит почти физическое тепло злобы. Она молча поставила бутылку и стакан перед ним. Он даже не кивнул. Одним резким движением налил золотистой жидкости до краёв и опрокинул в себя. Он не пил — он тушил пожар внутри. Повторил. И ещё. Рен не уходила. Она стояла в нескольких шагах, наблюдая. Её собственный страх смешивался с чем-то новым — с острым, почти болезненным желанием понять. Её техника молчала, ничего не рассказывая, но его тело, его поза, резкость движений кричали громче любой эмоции. После третьего стакана он наконец поднял на неё взгляд. Зелёные глаза горели холодным огнём. — Чего уставилась? — его слова были отточены, как лезвие. — Ждёшь, когда я начну крушить твой уютный мирок? Не бойся, я за всё заплачу. — Я не боюсь, — тихо сказала она. И сама удивилась, что это была правда. Она не боялась, что он причинит ей вред. Она боялась этой боли, которую он в себе нёс. Он горько усмехнулся, наливая ещё. — Врёшь. Все боятся. Особенно когда видят, как выглядит настоящее дерьмо. А я, малышка, сегодня — ходячая его куча. — Что случилось? — рискнула она спросить. Он резко повернулся к ней, и его глаза сузились. — Не твоё дело. Твоё дело — наливать. Или ты решила, что одна песня даёт тебе право лезть в мою жизнь? Его слова должны были обжечь, оттолкнуть. Но Рен лишь скрестила руки на груди. — Нет, — ответила она спокойно. — Но даёт право не отступать, когда ты пытаешься меня оттолкнуть. Это мой бар. И если ты решил здесь устроить свою личную геенну, то я имею право знать, на что смотреть. Он смотрел на неё несколько секунд, явно удивлённый её ответом. Ярость в его глазах немного поутихла, сменившись усталым изумлением. Он снова отпил, на этот раз медленнее. —Заказ был дерьмовый, платить не хотели. Пришлось… переубеждать. — Он сказал это с таким ледяным спокойствием, что по её спине пробежали мурашки. Она поняла, что «переубеждать» означало нечто ужасное. — Получил гроши. И потратил больше сил, чем должен был. Он говорил не для того, чтобы пожаловаться. Он просто констатировал факт. Такова его жизнь. Грязь, кровь и обман. Рен молча подошла к бару, взяла ещё один стакан, налила в него чистой воды и вернулась. Поставила его рядом с бутылкой виски. — Чтобы не сдохнуть, — просто сказала она. Тоджи посмотрел на стакан с водой, потом на неё. На его лице промелькнула тень чего-то, что могло бы быть улыбкой, если бы он был другим человеком. — Заботливая птичка, — прошипел он, но в его тоне уже не было прежней злобы. Была лишь глубокая, копящаяся усталость. Он поднял на нее взгляд, глядя на неё своими бездонными зелёными глазами. — Не пой сегодня, — бросил он отчуждённо. — Не вынесу твоих печальных песен. Рен отошла и как будто осталась одна в опустевшем баре, пахнущем дорогим виски и дешёвой болью. И поняла, что видела его настоящего. Не охотника, не циника, а израненного зверя, который не знал, куда деть свою ярость, кроме как в себя. И это пугало её гораздо больше, чем все его угрозы, потому что заставляло чувствовать то, чего она так боялась — жгучую, запретную жалость. --- Бар погрузился в гробовую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием льда в его стакане. Бутылка виски опустела наполовину. Первоначальная волна ярости, казалось, отступила, оставив после себя тяжёлую, зловещее спокойствие. Тоджи сидел, уставившись в пустоту перед собой, его огромная фигура казалась монолитом, впитавшим всю тьму ночи. Рен закончила уборку, её движения были осторожными, будто она боялась разбудить спящего хищника. Она подошла к его столику, остановившись на почтительном расстоянии. — Тоджи, мы скоро закрываемся, — тихо сказала она. Он медленно поднял на неё взгляд. Зелёные глаза, ещё несколько часов назад пылавшие холодным огнём, теперь были тусклыми, как отполированный малахит. В них не читалось ни злобы, ни насмешки. Лишь глубокая, бездонная усталость и что-то ещё, чего она не могла определить. — Садись, — произнёс он. Голос его был низким и хриплым от алкоголя и еще до конца не отступившей ярости. Это не было просьбой. Это был мягкий, но не допускающий возражения приказ. Рен почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она, колеблясь секунду, затем обошла столик и села на стул напротив него, положив руки на колени. Её спина была прямой, как струна, каждый мускул был напряжен. Она была в своей рабочей униформе — короткой чёрной юбке и белой рубашке с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами. Когда она села, подол юбки приподнялся, и Тоджи, его взгляд, всегда отмечавший каждую деталь, безошибочно скользнул вниз. Он увидел тонкую чёрную полоску подвязки её чулок, контрастную на фоне бледной кожи бедра. Это была всего лишь деталь, часть её стиля, но в натянутой, как струна, атмосфере между ними, этот мимолётный взгляд приобрёл весомость прикосновения. Он не стал комментировать. Не усмехнулся. Он просто заметил, и его взгляд, тяжёлый и задумчивый, снова поднялся к её лицу. Воздух между ними сгустился, стал вязким и электрическим. Это было уже не обычное для них саркастическое противостояние. Это было нечто новое. Опасное. Сексуальное. Он откинулся на спинку стула, его взгляд блуждал по её лицу — по пухлым губам, по родинке под глазом, по длинным ресницам. — Ну что, Птичка, — тихо произнёс он. — Довольна? Увидела, какое дерьмо выливают на твой опрятный маленький мирок? — Я не искала этого зрелища, — ответила она, заставляя свой голос не дрожать. — Но получила его, — парировал он. — И теперь сидишь здесь, вся напряжённая, и гадаешь, насколько опасно это дерьмо. Насколько опасен я. Он был прав. Она сидела и гадала. Но не только об опасности. Её притягивала эта тьма в нём, эта сырая, ничем не приукрашенная сила. Его пустота была единственным местом, где её собственные демоны замолкали. — Я не боюсь, что ты причинишь мне вред, — сказала она, и это снова была правда. — Тогда чего ты боишься? — его вопрос прозвучал как вызов. Она не знала, что ответить. Боялась ли она того, что происходит между ними сейчас? Этого невысказанного притяжения, которое витало в воздухе, густое, как запах его виски? Боялась ли она, что он увидит в её глазах ответ на этот не заданный вопрос? — Я боюсь, что ты снова придёшь завтра, — наконец выдохнула она, глядя на свои руки. Он коротко, беззвучно рассмеялся. — Лжёшь. Ты боишься, что я не приду. И снова он попал в яблочко. Её вздернулся на него, и в её золотисто-медовых глазах вспыхнуло что-то дикое, почти яростное. В этот момент она ненавидела его за его проницательность. — А тебе-то что с того? — её голос дрогнул. — Что тебе от меня нужно, Тоджи? Почему ты продолжаешь приходить сюда? Чтобы дразнить птичку в клетке? Чтобы убедиться, что кто-то ещё более несчастен, чем ты? Он внимательно смотрел на неё, на её внезапную вспышку. На его лице не было ни злорадства, ни гнева. Было лишь то же самое тяжёлое, изучающее внимание. — Тишина, — наконец сказал он, и это прозвучало неожиданно откровенно. — Ты единственная, рядом с кем в голове тихо. И… — он сделал паузу, его взгляд снова скользнул по её фигуре, медленный, владеющий, — мне нравится смотреть, как ты пытаешься меня ненавидеть. В этом есть какая-то… чистота. Он допил то, что оставалось в его стакане, и поставил его на стол с глухим стуком. — Ладно. Хватит на сегодня. — Он встал, и его тень снова накрыла её. Он достал из кармана пачку денег, отсчитал несколько купюр и положил их перед ней. — За выпивку. И за твоё… общество. Он повернулся к выходу, но задержался, бросив на неё взгляд через плечо. Его глаза блестели в полумраке. — И да, Рен. — Он впервые назвал её по имени, и от этого что-то ёкнуло у неё в груди. — Я приду завтра. И он ушёл. Рен сидела за столиком, не в силах пошевелиться, её бёдра всё ещё чувствовали призрачное тепло его взгляда. Воздух был наполнен невысказанными словами и обещаниями, которые она боялась понять. Она провела пальцами по деньгам, которые он оставил, и поняла, что её убежище окончательно пало. Оно превратилось в нечто иное — в поле битвы, на котором не было оружия, только два раненых зверя, принюхивающихся друг к другу в темноте, не решаясь сделать первый шаг, но и не в силах уйти.