Ноктюрн для пустоты

Бар «Nocturne» тонул в густой, сладковатой дымке позднего вечера. Воздух был пропитан запахом выдержанного виски, горького шоколада и легких духов немного уставших, но всё ещё прекрасных женщин. Это было её убежище. Место, где Рен Норитоши могла быть просто девушкой за синтезатором, а не заклинателем-неудачником с разбитым сердцем. Со сцены, маленькой и чуть приподнятой, лились меланхоличные электронные аккорды. Рен сидела за компактным синтезатором, её пальцы с тонкими серебряными кольцами легко скользили по клавишам, извлекая призрачную, убаюкивающую мелодию. Её длинные вишнёвые кудри скрывали часть лица, но под светом софитов золотом отливали пряди, падающие на чёрный кружевной топ. Кардиган сполз с одного плеча, обнажая хрупкую ключицу и тонкую цепочку с каким-то тёмным камнем. Массивные ботинки казались нелепо тяжёлыми на фоне её изящных ног в тонких чёрных колготках, но в этой нелепости был свой стиль — «не смотрите на меня, но я всё равно здесь». Её голос, чистый и немного отстранённый, сливался с бархатным баритоном Юмы, её коллеги бармена, который отложил бокалы и подошёл к микрофону. «It's a cigarette duet, we are a cigarette duet…» Она вела мелодию, а он вторил, их голоса переплетались, как кольца дыма, которые кто-то лениво выпускал в дальнем углу. Взгляд её медовых глаз скользил по полупустому залу, не задерживаясь ни на ком. Она была здесь, но её мысли витали где-то далеко — в прошлом, которое жгло изнутри, как крепкий виски. Именно в этот момент дверь открылась. Он вошёл не как все. Не с показной развязностью и не с робостью. Он вошёл, заполнив собой пространство у входа. Высокий, под два метра, с плечами, которым, казалось, тесно в дверном проёме. На нём была простая чёрная футболка, промокшая в нескольких местах от дождя, и тёмные штаны. Его иссиня-чёрные волосы были влажными и слегка растрёпаны. Но не это заставило Рен на секунду сбиться с аккорда. Его энергия. Вернее, полное её отсутствие. В мире, где Рен чувствовала всё — фоновый шум человеческих эмоций, всплески страха, радости, тоски, но этот человек был абсолютной пустотой. Немой зоной. Тишиной, какой не бывает даже в самых глухих уголках земли. Это было настолько противоестественно, что по коже пробежали мурашки. Он прошёл к дальнему концу стойки, сел на барный стул, и его фигура, казалось, впитала в себя весь окружающий свет. Он не смотрел на сцену. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по полкам с бутылками, по Юме, и на мгновение задержался на Рен. Она почувствовала этот взгляд физически, будто луч лазера провели по её коже. Зелёные глаза, цвета тёмной, почти ядовитой травы, мелькнули в полумраке и тут же погасли. Рен взяла себя в руки и допела песню. Аплодисменты были негромкими, благодарными. Она кивнула публике, погасила подсветку синтезатора и спустилась со сцены, направляясь за стойку, к своему рабочему месту. Юма, улыбаясь, похлопал её по плечу. — Отлично, как всегда. Иди, отдохни, я сам справлюсь. — Спасибо, Юма-кун, — её голос прозвучал чуть хрипло после пения. Она прошла за стойку, чтобы налить себе стакан воды. Её движения были плавными, выверенными, но внутри всё сжалось в комок. Она краем глаза видела его. Он сидел неподвижно, как скала. Перед ним не было ни стакана, ни еды. Юма подошёл к нему с привычной приветливой улыбкой. — Что будете заказывать, сэр? — Виски. Самый крепкий, что есть. Без льда, — голос у него был низкий, глухой, без единой нотки приветливости. Рен налила воду, её пальцы слегка дрожали. Она сделала глоток, пытаясь успокоить нервную дрожь. «Просто странный посетитель», — сказала она себе. Но её техника, её врождённое чувство к эмоциям, шептало обратное. Эта тишина была громче любого крика. Он выпил свой виски одним движением, поставил стакан на стойку и жестом велел налить ещё. Юма поспешил выполнить заказ. --- Дверь бара «Nocturne» захлопнулась за последним посетителем, оставив в зале звенящую, непривычную тишину. Юма, сняв фартук, уже помахал ей на прощание. «Заканчивай скорее, Рен-тян, уже поздно». И вот она осталась одна. Вернее, не совсем одна. Он сидел там же, на том же месте, у дальнего конца барной стойки. Тот самый человек-пустота. Он не ушёл со всеми. Он ждал. Рен медленно выдохнула, стиснув пальцы. Бежать? Смешно. Спросить, что ему нужно? Страшно. Но делать нечего — она единственный сотрудник в баре. Собрав волю в кулак, она направилась к нему, её массивные ботинки глухо стучали по деревянному полу. Она остановилась напротив, через стойку, стараясь не смотреть прямо в эти пронзительные зелёные глаза. Её руки предательски дрожали, и она сжала их в кулаки, пытаясь скрыть дрожь. — Вам ещё что-нибудь? — голос её прозвучал сдавленно, и она тут же мысленно прокляла себя за эту слабость. Мужчина наблюдал за ней с ленивым, почти хищным интересом. Его взгляд скользнул по её сжатым кулакам, по напряжённым плечам. — Воды, — наконец произнёс он, откинувшись на спинку стула. — Если, конечно, твои руки не подведут, и ты не прольёшь её мимо стакана. Рен чувствовала, как кровь приливает к её щекам. Она развернулась к раковине, и её движения были скованными, деревянными. Когда она поставила перед ним стакан, лёд зазвенел, выдав тремор её пальцев. — Не пугайся так, — его голос прозвучал насмешливо. — Я сегодня не охочусь на заклинателей. У меня выходной. — Я не… я не заклинатель, — попыталась она соврать, но это прозвучало жалко даже для её собственных ушей. Он коротко рассмеялся сухим, безрадостным звуком. — Правда? А что это тогда так пахнет проклятой энергией? Как дешёвый парфюм. Ты вся в нём искупалась, Птичка. Он произнёс это прозвище с лёгким презрением, подчёркивая разницу между ними. Хищник и добыча. — Как? — выдохнула она, отступая на шаг. — Как вы можете это чувствовать, если в вас нет ничего? Вы же… пустота. — Опыт, — отрезал он, играя стаканом. — Когда тебя годами бьют по лицу чужими техниками, начинаешь чуять их за версту. У тебя от тебя пахнет страхом. Таким сладковатым, приторным. Прямо дурманит. Его слова были остры, как лезвие, и резали без пощады. Рен почувствовала, как по спине бегут мурашки. — А у вас… от вас пахнет ничем, — нашлась она, пытаясь хоть как-то парировать. Уголок его губ с шрамом дёрнулся в подобии улыбки. — Ничто — это тоже что-то, малышка. И оно куда опаснее твоего милого щебетания. Расслабься, я не собираюсь тебя есть. По крайней мере, не сегодня. Он отпил глоток воды и медленно, наслаждаясь её реакцией, поставил стакан на стойку. — Меня Тоджи зовут. Фушигуро. Запомни. На случай, если захочешь пожаловаться на грубого клиента своему руководству. — Рен, — прошептала она в ответ, всё ещё не в силах совладать с дрожью. — Норитоши. — Знаю, — бросил он, вставая. Его тень накрыла её. — Вывеска на двери. «Вечера среды и четверга — Рен Норитоши». Должно быть, гордишься. Он оставил под стаканом щедрые чаевые, намеренно положив купюры так, чтобы она должна была подойти ближе и взять их. — До следующей среды, Птичка. Попрактикуйся не трястись, а то на твоём синтезаторе скоро клавиши отвалятся от такой вибрации. И он ушёл. Рен прислонилась к стойке, пытаясь перевести дыхание. Её колени подкашивались. Он был невыносим. Груб, циничен, ядовит. Но в его словах была какая-то пугающая, неоспоримая правда. И эта пустота, которую он приносил с собой, была почти… облегчением. Потому что в ней не было той боли, которую она чувствовала везде. Она посмотрела на закрытую дверь и тихо, сама для себя, прошептала: — Чёрт…