Теодор Нотт и Кольца Ярости

РАНЕЕ В СЕРИИ

В первой части серийный убийца, известный как Мясник из Брайтон Бич, охотился на маглорождённых женщин. Невыразимец Гермиона Грейнджер и аврор Драко Малфой вместе расследовали дело, извлекая последние воспоминания из тел жертв. Лица убийцы они так и не увидели, но узнали, что он использует кольцо, подчиняющее жертв. Исследования вывели их на легенду о паре древних колец, когда-то соединявших Паркинсонов и Лонгботтомов в брачном обете сплетения душ. Когда в квартире Невилла обнаружилось идентичное кольцо, его обвинили в убийствах. Пока друзья пытались доказать его невиновность, Мясник похитил Гермиону, решив сделать её последней жертвой. Теодор Нотт, гений с полным отсутствием инстинкта самосохранения, в отчаянной попытке спасти Гермиону, связал ниточку собственной души с кольцом Невилла, чтобы соединить оба кольца между собой. Тем временем Гермиона, находясь во власти второго кольца, направила свою невербальную магию и сумела дать отпор Мяснику. Позже в больнице святого Мунго она узнала, что кольцо успело связать её с собой, и именно это позволило ей обратить свою магию против убийцы. Снять его не удавалось ни ей, ни Тео. С тех пор они связаны друг с другом, и никто не понимает, насколько глубока эта связь. Прошли месяцы. Чтобы сдерживать тьму колец, они вынуждены оставаться рядом. Но если Гермиона постепенно чувствовала ослабление этой связи, то Тео становилось всё хуже. Тьма кольца разъедала его жизнь и рушила то, что для него было самым важным — отношения с человеком, которого он любил больше всего, Гарри Поттером.

*

Of all the money that e'er I spent I spent it in good company And of all the harm that e'er I've done Alas, it was to none but me For all I've done for want of wit To mem'ry now I can't recall So fill to me the parting glass Good night and joy be with you all Of all the comrades that e’er I’ve had They’re sorry for my going away And all the sweethearts that e’er I‘ve had Would wish me one more day to stay But since it fell unto my lot That I should rise and you should not I’ll gently rise and softly call Good night and joy be with you all Good night and joy be with you all The Parting Glass, performed by boygenius, Ye Vagabonds

***

17:37. ЧЕТВЕРГ. 18 МАРТА 2010. [УДАЛЕНО] Позднее солнце пробивалось сквозь поношенные занавески, оставляя пыльный след по деревянным половицам паба и поднимаясь к бокалу, который мужчина вертел в руках. Он рассеянно кружил остатки янтарного виски ленивым движением запястья, и в тусклом свете последние глотки светились тёплым огнём. Крепко сжимая стакан и с трудом удерживая сигарету двумя пальцами правой руки, он вытащил из-под своего толстого шерстяного пальто потёртые карманные часы. Щёлкнул крышкой привычным жестом и мрачно взглянул на циферблат. Уже восемь дней минутная стрелка указывала на «в пути». Без остановки, без отдыха — неустанно разыскивая его. Чтобы вернуть назад. Вернуть домой? С горечью подумал он и хрипло рассмеялся, залпом проглотив остатки горького напитка. Нет. Его искали, чтобы поймать. Подчинить. Удержать. Или, может быть, положить конец всему раз и навсегда. Может, стоит сделать это первым. Сигарета догорала; он зажал её уголком губ и снял кольцо с пальца. С каждым разом это давалось всё труднее — вскоре оно станет ещё одним постоянным украшением его тела. Одним из многих. Он положил его на лакированную стойку и крутанул, заставив закружиться по узкой спирали. Сколько раз он уже делал это? Это становилось ритуалом — сколько пабов, сколько часов неспешного пьянства, сколько пачек сигарет он выкурил, крутя его резкими щелчками пальцев — снова, и снова, и снова. А когда оно переставало вращаться и резко падало, то приземлялось тяжело, чёрное, как безлунная ночь, и такое же неподвижное. Восемь дней. Он уже близко. Пора уходить. Он вернул кольцо на палец, докурил ещё тлеющий окурок, убрал часы и заменив их горстью мятых банкнот, выудил одну и подложил под пустой стакан. Не говоря ни слова, вышел сквозь скрипучую дверь паба на пустую улицу [УДАЛЕНО], бросил окурок на гравий и раздавил каблуком. Он прошёл примерно километр от тихой деревенской пивнушки, сапоги чавкали в колее, заполненной грязью. Он свернул на восток и неторопливо поднялся по склону, поросшему вереском. За его спиной медленно опускалось солнце, и вскоре он вышел к самому краю обрыва, под которым далеко внизу яростно кипело море. Восемь дней. Казалось — восемьдесят… Он устал, тело налилось свинцом, разум путался. Хотелось лечь и больше уже не подниматься. Он стоял так ещё долго, глядя, как свет исчезает в волнах. С каждой минутой воздух холодел, ветер пробирал до костей, продувая через тяжёлое пальто. Дыхание оставалось ровным, но сердце билось беспорядочно. Двойственность его существа, не только в душе и мыслях, но теперь и в теле — делала его хрупким, непостоянным. Непредсказуемым не только для других, но и для самого себя. Ему больше нечему было доверять. Только затяжке никотина, горькому жжению алкоголя, вращению кольца, тяжести пустого стакана. Кроме свиста ветра, единственным звуком здесь был лишь грохот волн о зубчатые скалы. Он представил, каково это — рухнуть вниз, сквозь влажный морской воздух, наконец почувствовать лёгкость, смешаться с бесконечным ритмом прибоя. Останутся ли глаза открытыми... или закроются навсегда? Он шагнул ближе к самому краю и наклонился, насколько позволяли ноги. Соблазнительно... Выпрямившись, он расправил плечи. Вызвал из ниоткуда тёмно-серую кепку, натянул на голову, тщательно поправив козырёк. Последний взгляд на часы. Дом. Он замер. — Тео… Тихий, нежный голос едва не сломал его. Он сжал челюсть, чтобы сдержать рыдания, готовые сорваться с губ. Он ждал слишком долго. Пора было идти. Он шагнул с обрыва в пустоту. — ТЕО!!! Один... Два... Три секунды он позволил себе падать, прежде чем исчезнуть, оставляя за собой темный шлейф дыма, который вскоре унёс дикий ветер.

***

There was a boy A very strange, enchanted boy They say he wandered very far Very far over land and sea And then one day One magic day, he passed my way And while we spoke of many things Fools and kings, this he said to me: The greatest thing you’ll ever learn Is just to love And be loved in return Nature Boy, performed by David Bowie, Massive Attack