Affecticide

Обычно строгое и сдержанное здание гимназии в этот вечер преобразилось до неузнаваемости. Исторический фасад, чьи почтенные стены днем хранили лишь эхо зазубренных параграфов и звонки с уроков, теперь тонул в теплом золоте гирлянд. Они были оплетены вокруг колонн и арок, и их мерцание дробилось в высоких окнах, превращая школу в подобие сказочного дворца. В воздухе, прохладном и прозрачном, плыл сладковатый запах самого разгара осени — кленовые листья, багряные и золотые, медленно кружились в танце, тихо шурша по асфальту под ногами редких прохожих. Из распахнутых настежь окон актового зала на втором этаже лилась приглушенная музыка, смешанная с далеким, как морской прибой, гулом голосов и счастливым, заразительным смехом. Оказавшись внутри здания, Виктор поймал себя на мысли, что этот праздничный шум был словно инородным телом для тихих, обычно мрачных коридоров, по которым он привык ковылять поздно вечером, возвращаясь из библиотеки. Сейчас эти знакомые до боли коридоры, заполненные отголосками веселья, казались чужими — невесомыми и заколдованными. Обычного человека такая метаморфоза наполнила бы предвкушением праздника, но Виктора, переступившего порог, охватила лишь тревога. Эти преобразившие холл гимназии звуки отзывались в нем глухим эхом одиночества, лишь подчеркивая непроницаемую стеклянную стену между ним и этим сияющим миром. Между тем, Виктор подобрался к лестнице на второй этаж. Он сделал шаг. Затем еще один. Его трость громко, словно в насмешку, отстукивала такт по полу, нарушая изящную симфонию вечера. Он стал подниматься вверх с отчаянной медлительностью, словно заключенный, ведущий себя на эшафот. Каждая секунда, украденная у неизбежного, была маленькой победой. Вот он разглядывает портрет какого-то основателя гимназии, вот делает вид, что поправляет манжету, вот просто останавливается, делая вид, что переводит дух. Лишь бы не заходить туда. Лишь бы не видеть этого. — Виктор? Голос застал его врасплох, заставив вздрогнуть и резко обернуться. Из тени арочного проема первого этажа на лестницу вышла Скай. Он не сразу узнал ее. Исчез привычный скромный свитер и юбка, исчезли очки (она, наверное, надела линзы). На ней было платье фиалкового цвета, простое и прямое, без лишних деталей, и оно делало ее… другой. Хрупкой и одновременно сияющей. Ее волосы, обычно собранные в объемный пучок, были уложены в мягкие, волнистые локоны, заколотые серебряным украшением в виде изящной веточки. Она замерла, увидев его, и губы её чуть приоткрылись от непроизвольного вздоха, будто она хотела что-то сказать, но, однако, звука не последовало. Девушка просто стояла, очарованная, и в ее взгляде не было ни жалости, ни насмешки — лишь чистое, неподдельное изумление. Виктор почувствовал, как по его шее и щекам разливается жгучий румянец. Он знал, что выглядит нелепо. Он был готов к колкостям, к снисходительным улыбкам, но не к этому молчаливому потрясению. Он потупил взгляд, уставившись на набалдашник своей трости. — Что? — буркнул он глухо, уже готовый к худшему. — Костюм сидит криво? Я знаю. Скай вздрогнула, словно очнувшись от сна. Она смущенно потупилась, ее пальцы нервно переплелись между собой. — Ты выглядишь... — она запнулась, подбирая слова, — как герой старого готического романа. Который… ну. Тот, что бродит по руинам замка с томиком Шелли в руках и... и размышляет о бренности бытия. В самом лучшем смысле. То есть... очень мрачно. Всмысле, поэтично… В общем, забудь. Произнеся это она тут же сжала губы, будто желая проглотить этот нелепый, скомканный комплимент. В её глазах читался ужас от собственной дерзости и неуклюжести. Виктор застыл. Он ожидал насмешки, снисхождения, но не этого сбивчивого, искреннего лепета. Это было настолько далеко от его собственного восприятия себя, что тревога на мгновение отступила, уступив место полному недоумению. Он неуверенно мотнул головой, не зная, как реагировать. — Эм, — выдавил он наконец, избегая её взгляда. — Спасибо, наверное. Ты… тоже. Выглядишь по-другому. Он понял, как это звучит глупо и банально, и снова замолчал. Между ними повисла напряжённая, но уже не такая неловкая пауза. Скай вдруг прервала ее. — Ладно! Пойдём уже, наверное, — проговорила она, и, не дожидаясь ответа, она сделала первый шаг, явно желая поскорее убежать от неловкости только что случившегося. Виктор, всё ещё переваривая её странные слова, лишь кивнул и, тяжелее обычного опираясь на трость, двинулся за ней. Звуки праздника нарастали с каждым шагом по лестнице, превращаясь в почти осязаемую стену. И вот они на пороге. Двери в актовый зал были распахнуты настежь, и картина, открывшаяся внутри, на секунду заставила Виктора замереть. Зал, обычно строгий и аскетичный, преобразился до неузнаваемости. Ряды сидений и скамеек были убраны куда-то, и помещение теперь выглядело невероятно просторным. Высокие своды тонули в приглушённом, многослойном свете: изящные напольные светильники отбрасывали мягкие круги золотистого света, а центральная часть зала была залита бледно-голубым сиянием, ниспадающим откуда-то сверху. Свет ровными пятнами ложился на отполированный до зеркального блеска паркет, растворяясь в общем мареве. Воздух был наполнен тяжёлым букетом десятков смешавшихся парфюмов, сладковатым дыханием лака для волос и едва уловимой, но стойкой нотой хвои. Повсюду — море нарядных костюмов и сверкающих платьев. Группы учеников, похожие на стайки экзотических птиц, постоянно перемещались, смеялись, позировали для фотографий. Взгляд Виктора, скользя по залу, почти сразу выхватил знакомые лица. Неподалёку, прислонившись к колонне, стояли Кейтлин и Вай. Кейтлин была в элегантном платье цвета тёмной сливы, с идеально-ровной осанкой, свойственной дочери директрисы. А вот Вай… Вай была в идеально сидящем строгом костюме-тройке с галстуком-бабочкой, а ее руки, весьма часто перемотанные бинтами, теперь свободно жестикулировали, пока она что-то оживлённо и уверенно объясняла своей собеседнице. Скай, заметившая его замешательство, коснулась его локтя. — Пошли к нашему классу, — прошептала она, и её голос прозвучал уже тише, почти примиряюще. — Наши, наверное, где-то там. Они сделали всего пару шагов вглубь зала, как из-за спины, словно из воздуха, материализовалась знакомая фигура с роскошными усами. — А вот и мои звёздочки! — прогремел голос профессора Хеймердингера, и его ладонь легла на плечо то Виктору, то Скай. Он сиял, как ребёнок на ёлке. — Искал вас! Кассандра, позвольте представить — это те самые умы, о которых я вам с таким жаром рассказывал. А это, — он с почти отеческой гордостью подтолкнул вперёд Виктора, — наш юный Ломоносов. Уверяю вас, такие таланты рождаются раз в столетие, если не реже. Его ум — это… это чистый алмаз, только что из кимберлитовой трубки! Директриса Кассандра Кираманн стояла неподвижно, ее строгий, идеально скроенный костюм казался броней. Холодный, оценивающий взгляд осмотрел Виктора с ног до головы, ненадолго задержавшись на трости. — Мистер Беллман, — произнесла она сухим, ровным голосом, в котором не было ни капли тепла, прозвучавшего в речи Хеймердингера. — Профессор не устаёт вас восхвалять. Надеюсь, ваши… теоретические изыскания… будут подкреплены соответствующими результатами на конференции. «Пилтовер» ценит реальные достижения, а не просто потенциал. Она слегка кивнула, больше из вежливости, чем из интереса, и её взгляд уже уплывал куда-то за их спины, выискивая в толпе более важных собеседников. Сияние Хеймердингера померкло, словно кто-то накрыл его стеклянным колпаком. Он беспомощно пошевелил усами, пытаясь спасти ситуацию. — О, ещё как будут! Я в них не сомневаюсь ни на йоту! — воскликнул он, но его энтузиазм теперь повис в воздухе неуместным, почти жалким пятном. Директриса позволила себе едва заметную, ничего не значащую улыбку. — Прекрасно. Тогда не буду вас задерживать. Приятного вечера. И она развернулась, её каблуки чётко отстучали по паркету, удаляясь в сторону группы важных спонсоров. Хеймердингер на мгновение застыл, глядя ей вслед, а потом обернулся к ученикам с натянутой, виноватой улыбкой. — Ну… вы поняли. Не обращайте внимания. Она всегда так… — он махнул рукой, не находя подходящего слова. — Идите, развлекайтесь! — И, кивнув, почти побежал за ней, словно надеясь ещё что-то исправить. Наступила короткая пауза. Виктор молча смотрел вслед удаляющейся директрисе. Её слова «реальные достижения, а не просто потенциал» висели в воздухе, как ядовитый газ. Юноша почувствовал, как знакомое лезвие сомнения вонзилось ему под рёбра. А вдруг она права? Пока он не показал здесь ничего, кроме блестяще решённой у доски задачи. В старой школе не было ни лаборатории, ни достойной библиотеки, ни даже нормальных учебников. Ту олимпиаду он выиграл благодаря чистому упрямству и потрёпанным книгам, которые мама иногда приносила с работы. А здесь... Он окинул взглядом сияющий зал, этот храм знаний со всем его оснащением. Здесь было всё. И если теперь он потерпит неудачу, винить будет некого. Только себя самого. Эти мысли тут же испарились, не оставив ни следа, когда Виктор повернулся наконец в сторону класса, чтобы последовать за Скай. У боковой колонны, залитые теплым светом, стояли Джейс и Мэл. Они не просто были в нарядах — они будто сошли с красной дорожки на церемонии вручения Оскара. Джейс в идеально сидящем смокинге, с ослепительной улыбкой, и Мэл в золотом платье, которое обтекало её фигуру, словно жидкий металл. Они смеялись над чем-то, не люди — божества, сошедшие с пьедестала, чтобы на мгновение посетить смертный бал. Виктор тяжело сглотнул, ощущая, как его собственный галстук сжимается на шее. Скай, не замечая его оцепенения или делая вид, что не замечает, мягко подтолкнула его вперёд. Они подошли, и общий гул как будто стих на секунду. — Приветик! — первой нарушила тишину Мэл, её голос был сладким, как ледяной сироп. — Кажется, наш гений химии наконец-то сменил лабораторный халат на что-то… цивилизованное. Практически не отличить от человека с хорошим вкусом. Практически. Джейс мягко покачал головой, и на его губах играла тёплая, снисходительная улыбка, будто он только что услышал забавную, но безобидную шалость. — Мэл, — произнёс он, и в его голосе звучала лёгкая, дружеская укоризна, — вечно ты ищешь, к чему бы прицепиться. — Он повернулся к Виктору, и его открытый взгляд скользнул по его фигуре. — Не слушай её. Просто ты выглядишь настолько непохоже на себя обычного, что некоторых это сбивает с толку. В самом лучшем смысле. Солидно. Его слова, произнесённые с неподдельной искренностью, ударили Виктора прямо в грудь, и тёплое пятно восторга разлилось под кожей там, где всего минуту назад было пусто. Но тот, как всегда, сохранил самообладание и лишь едва заметно кивнул, сохраняя на лице маску вежливой отстранённости. — Спасибо, — произнёс он глуховато, глядя куда-то в область плеча Джейса. — Тоже… неплохо выглядишь. Это прозвучало неуклюже и скомкано, но было лучше, чем немое оцепенение. Внутри же всё трепетало от простой фразы «непохоже на себя обычного». Он поймал себя на мысли, что хочет верить каждому сказанному слову. Джейс в это время повернулся к Скай, и его улыбка не померкла ни на градус. — Знаешь, Скай, этот цвет — твой, — сказал он дружески, указывая на её платье, будто делал комплимент младшей сестре. — Очень нежно. Прямо как те самые цветы, которые ты иногда засушиваешь в учебнике по ботанике. Скай зарделась, потупив взгляд, и пробормотала что-то невнятное вроде «спасибо, просто мама помогла выбрать». Ещё пара ничего не значащих фраз о погоде за окном и украшениях зала — и Мэл с лёгким нетерпением потянула Джейса за локоть. — Джейс, пойдём, нас уже заждались, — её голос звучал достаточно настойчиво. — Обещали групповое фото с нашим «золотым» составом по волейболу. Без тебя кадр будет неполным. Джейс позволил увести себя, бросив на прощание Виктору и Скай дружелюбное: «Увидимся позже!», и они растворились в яркой толпе. К Скай подошла одноклассница, и они начали болтать о чем-то своем, отойдя немного в сторону. Виктор неосознанно задержал дыхание, а потом выдохнул с таким усилием, будто только что поднял тяжесть. Каждая секунда в этом зале требовала невероятных усилий — следить за словами, скрывать реакцию, держать спину прямо. Невидимое давление со всех сторон сжимало его, как тиски. Давление чужих взглядов, чужих ожиданий, чужих, наполненных счастьем, недосягаемых жизней. Он снова сильнее опёрся на трость, чувствуя, как ноющая боль в ноге отзывается эхом во всём теле. Ему отчаянно хотелось найти хоть какой-то тихий, тёмный угол, где можно было бы просто перестать быть на виду, но таких поблизости не оказалось, поэтому пришлось просто встать у стены. Прошло около десяти минут такого относительно спокойного, но от того не менее мучительного времяпровождения, когда к группе их класса снова подошел профессор Хеймердингер, размахивая руками, как мельница крыльями. — Так, мои дорогие, внимание! — возвестил он, собрав вокруг себя рассеявшихся учеников. — Объявляю общий сбор! Пора запечатлеть на века наш прекрасный одиннадцатый «А» во всём его блеске! Становимся, становимся, не стесняемся! Все начали неспешно перемещаться, образуя нечто похожее на живую пирамиду. Виктор, воспользовавшись суетой, бесшумно пристроился у самого края, в нескольких шагах от общего веселья, надеясь стать частью безликого фона. Но фотограф, щурясь в объектив, вдруг опустил камеру и нетерпеливо махнул ему рукой. — Молодой человек в чёрном, подвиньтесь, пожалуйста, к центру! В кадр не помещаетесь! — его голос прозвучал громко и резко, прорезав общий гул. Вина и жгучий стыд мгновенно затопили Виктора. Он сделал неуверенный шаг в нужную сторону, его трость стукнула по паркету, приковывая к себе все взгляды. Из середины группы донёсся чей-то сдавленный, раздражённый шёпот: «Ну сколько можно ждать?». Кажется, весь зал смотрел сейчас на его неловкие, скованные движения. Каждый мускул напрягся, лицо пылало. Он ненавидел каждую секунду этого публичного унижения. Вспышка камеры ослепила его. Всё кончено. Отойдя от группы, Виктор ощутил себя абсолютно выжатым. В ушах звенело, в висках отдавалось тупой болью. Мысль о том, что всё только начинается и впереди ещё танцы, вызывала приступ чистой, животной тоски. Он не мог представить ничего более невыносимого, чем быть выставленным на всеобщее обозрение в центре этого сияющего круга ада. И будто в ответ на его мрачные мысли, музыка внезапно смолкла, и поставленный, безликий в своей безупречности голос распорядителя бала разнёсся под сводами: — Уважаемые гости, настал момент, которого мы все с нетерпением ждали! Приглашаем вас на традиционный торжественный вальс! Зал взорвался аплодисментами, пары начали стремительно двигаться к центру, смеясь и обмениваясь шутками. Для Виктора же эти слова прозвучали как приговор.