Affecticide

Голос учительницы искусства бубнил что-то о влиянии эпохи Возрождения на современную архитектуру. Слайды с соборами и фресками сменяли друг друга на экране, блеклые пятна цвета, не долетающие до сознания Виктора. Его мир сузился до разворота потрёпанного журнала в чёрной обложке, куда он с педантичной точностью перенёс все данные с разрозненных листков. Здесь, под аккомпанемент чужих слов о красоте, он выводил формулу — и видел в ней намного больше эстетики, чем в этих непонятно для чего предназначенных отполированных кусках камня. Его рука быстро и чётко выписывала сложные цепи, расставляла коэффициенты. Он был так близок. Оставалось найти всего одно, последнее звено, стабилизировать соединение... Внезапно монотонный голос смолк. В наступившей тишине прозвучало его имя, резкое и раздражённое. — Беллман! По-вашему, лекция по истории искусства — это время для... чем вы там заняты? Голос учительницы прозвучал как скрежет мела по доске. Взгляд всего класса устремился на него. Волна раздражения, острая и мгновенная, подкатила к горлу. Он с трудом сдержал короткое, презрительное фырканье. Чем он занят? Всего лишь работой, которая сделает все их соборы и фрески бессмысленным набором линий. Он молча, с преувеличенной аккуратностью, захлопнул журнал и убрал его в рюкзак. Каждое движение было наполнено холодным, сдержанным негодованием. Пустая трата времени. Глупая формальность. Но когда он поднял голову, на его лице не было и тени этих эмоций. Только гладкая, бесстрастная маска идеального ученика. — Извините, — произнёс он коротко, и его голос прозвучал ровно, холодно и абсолютно пусто. В нём не было ни капли искреннего раскаяния, лишь формальное признание нарушенного правила. Учительница, сражённая таким ледяным спокойствием, смущённо поправила очки и, пробормотав что-то вроде «уважайте труд других», продолжила урок. Но Виктор уже не слышал. Стена между ним и миром снова сомкнулась, ещё толще и неприступнее. Его пальцы под партой сжимались в кулак. Мысль завелась снова, уже отбросив досаду, переключившись на куда более важные, практические задачи. Формула была почти готова, но теперь вставал вопрос её воплощения, и тут возникали несколько важных аспектов. Во-первых, лаборатория и доступ к ней. Уроки и факультативы — это постоянный присмотр Хеймердингера или любопытные взгляды одноклассников. Ни о какой концентрации, ни о каком риске не могло быть и речи. Ему нужно было полное уединение. Без ключа это было невозможно. Но… как можно было его получить? Выкрасть? Нет, слишком опрометчиво. Лучше всего было получить его легальным способом. Но каким образом? Виктор понимал, что при обычной просьбе шанс получения ключа от Хеймердингера крайне мал. Во-вторых — навыки. Виктор уже в общем представлял будущий процесс синтеза, и ему необходимы сложные установки — хрупкие делительные воронки, вакуумные насосы, аппараты для тонкой перегонки. С некоторыми он работал лишь поверхностно, под присмотром. Одна ошибка — и всё насмарку. Нужны были часы тренировок. Отточить каждое движение до автоматизма, чтобы дрожащая от волнения рука не подвела в решающий момент. Третье, и самое сложное — реактивы. Главный камень преткновения — те самые специфические прекурсоры, которые ничем не заменить. Он представил полку в дальней кладовой лаборатории, где они стояли, с аккуратными этикетками. Их отсутствие сразу заметят. Ведение журнала расхода было строгим. Итог был неумолимым — пока физическая реализация проекта «Аффектицид» стояла под огромным вопросом, и каждый новый вопрос рождал два других, разветвляясь в бесконечное дерево проблем. Но вместо того, чтобы морально подавлять, эта лавина сложностей заставляла его внутренне выпрямиться. Это был вызов, достойный его ума. Преодоление этих барьеров стало такой же частью проекта, как и синтез самого вещества. *** Воздух в кабинете химии наполнился запахом крепкой заварки. Хеймердингер разливал чай по кружкам, его густые усы шевелись в такт какому-то внутреннему монологу. Виктор машинально принял свою белую фарфоровую чашку, уже мысленно уносясь к страницам журнала. — А где же наша Скай? — вдруг раздался задумчивый голос профессора. Он окинул взглядом пустующее место за столом. — Она что, совсем перестала к нам ходить? Это ведь необязательно, конечно, но... как-то непохоже на неё. Ложка, которую Виктор помешивал в чашке, на секунду замерла. В голове молнией вспыхнул образ записки на кусочке картона, формула дофамина, нарисованная ручкой, и тот самый поцелуй в холодных сумерках. На часах было 18:10. Она сейчас сидела в библиотеке и ждала его. — Профессор, — лениво произнес Джейс, развалившись на стуле. — А вы у неё сами не спросили? Может, она просто занята. — Спрашивал, спрашивал, — проворчал Хеймердингер. — Отвечает уклончиво, говорит, что «не сходится график». Но я-то чувствую, дело не в графике. Вот и подумал, может, вы, ребята, в курсе настоящей причины? Вы же трое уже стали неразлучны здесь. Джейс повернулся к Виктору, и в его обычно ясных глазах читалось лёгкое беспокойство. — А и правда, Вик, — сказал он, слегка нахмурившись. — После бала она какая-то... отстранённая. Может, ты в курсе? Вы вроде хорошо общались. Все взгляды упёрлись в Виктора. Он почувствовал, как под маской спокойствия по спине пробежал холодок. Его пальцы инстинктивно сжали тёплую поверхность чашки. Он медленно поднёс её к губам, отпил небольшой глоток, давая себе секунду на паузу. Горло внезапно стало сухим, и обжигающий чай показался безвкусным. — Понятия не имею, — прозвучал его голос, ровный, плоский, без единой эмоциональной вибрации. Он поставил чашку на блюдце с тихим, но отчётливым звоном. — У каждого бывают свои обстоятельства. Он встретил взгляд Джейса абсолютно спокойно, даже с лёгкой искрой отстранённого любопытства, будто вопрос его слегка заинтересовал, но не более того. Маскировка была идеальной. Но внутри всё сжалось в тугой комок. Он солгал ему. Прямо в лицо. И сделал это с пугающей лёгкостью. Это ведь… плохо? Так ведь? *** Виктор медленным, почти ритуальным жестом снял защитные очки. Резинка больно щёлкнула по влажной коже висков, оставив красноватый след — материальное доказательство недавнего напряжения. Он провёл пальцами по переносице, стирая невидимую печать усталости, и на мгновение мир лишился резких контуров, стал размытым и податливым, словно сквозь запотевшее стекло. Юноша несколько раз моргнул, прогоняя засевшую в глазах муть. Работа была сделана быстрее, чем ожидалось. Профессор, довольный их прогрессом, удалился «на пятнадцать минут» — что на его языке означало как минимум час. Тишина в лаборатории повисла плотная, почти осязаемая. Виктор чувствовал, как его сердце отстукивает нервный ритм где-то в горле. Его взгляд упал на Джейса. Тот, скучая, взял маленькое зеркальце для микроскопа и теперь лениво поворачивал его, отправляя по стенам и потолку осколок заходящего солнца — яркий, юркий зайчик, пляшущий между склянками с реактивами. — Джейс, — голос прозвучал хрипло, и Виктор прочистил горло, стараясь вернуть ему привычную бесстрастность. — Есть кое-что... Мне нужно лучше освоить работу с аппаратом для тонкой перегонки. И вакуумным насосом. Не просто в теории. Он сделал паузу, чувствуя, как предательский жар разливается по шее. Просьба о помощи давалась ему невыносимо тяжело. — Ты работаешь с ними увереннее. Не мог бы ты... показать? — он закончил фразу, уставившись на ближайшую колбу, не в силах поднять глаза на напарника. Джейс повернулся к нему, и на его лице расцвела та самая, открытая, солнечная улыбка, которая всегда заставляла что-то сжиматься внутри Виктора. — Конечно! — он отложил зеркальце и хлопнул в ладоши, сметая невидимую пыль. — Всегда рад помочь будущему Нобелевскому лауреату. Что именно хочешь отработать? Установку? Технику? Или тонкости настройки? Он подошёл к нужному аппарату, и его пальцы привычно, почти не глядя, коснулись вентилей и зажимов. Виктор, преодолевая внутреннее сопротивление, сделал шаг ближе. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. Он чувствовал исходящее от Джейса тепло и ловил знакомый, свежий запах — привычный, но так и не ставший фоновым. Талис уже не раз оказывался так близко — в библиотеке, у доски, в толчее коридора. Казалось бы, тело должно было адаптироваться, выработать толерантность, как к повторяющемуся раздражителю. Но нет. Предательский дофаминовый всплеск возникал с упрямой, унизительной регулярностью, каждый раз заново запуская цепную реакцию: спазм в диафрагме, легкое головокружение, нарастающий гул в ушах, заглушающий рациональную мысль. Виктор ненавидел эту молекулярную глупость. — Всё, — тихо выдохнул Виктор, заставляя себя сфокусироваться на оборудовании, а не на близости. — Начиная с основ. — Отлично! — Джейс взял его за локоть и подвел к установке. Прикосновение обожгло кожу даже через рукав лабораторного халата. — Смотри, главный секрет — не сила, а точность. Вот этот клапан нужно поворачивать не до упора, а вот настолько... Чувствуешь? Иначе сорвёшь резьбу. Он вложил руку Виктора в свою, направляя его пальцы, и всё существо гения сжалось, гипертрофированно улавливая каждый джоуль чужого тепла. Его собственная рука в руке Джейса казалась чужеродной, непослушной, деревянной марионеткой, чьи нити были перехвачены чужими пальцами. Он кивал, подчиняясь направляющему движению, но его мозг отчаянно буксовал, не в силах обработать ни тактильную, ни аудиальную информацию. Идеально выстроенные знания рухнули в одно мгновение, подмытые этим внезапным, физиологическим потопом. Единственное, что осталось — навязчивая, унизительная фиксация на контрасте: его бледные, чуть дрожащие пальцы и уверенная, жилистая рука Джейса, держащая их с невозмутимой твердостью. Он пытался заставить себя запомнить амплитуду поворота клапана, но вместо этого его память с патологической точностью запечатлевала узор вен на тыльной стороне руки напарника. Это был полный провал. А самое ужасное — где-то на дне этого хаоса, под слоями паники и раздражения, пульсировала крошечная, ядовитая капля восторга от того, что эта пытка продлится еще несколько мгновений. Виктор даже позабыл о том, что всё это было нужно для одной единственной цели: вытравить саму возможность таких моментов. Чтобы больше не чувствовать эту унизительную, животную зависимость от чужого прикосновения. *** Виктор ковылял по пустынному в этот час коридору, мысли текли плавно, почти гипнотически. Пероральный прием был исключен сразу — слишком низкая биодоступность, разрушение в агрессивной среде желудка, непредсказуемая скорость всасывания. Его детище требовало точности, немедленного действия, тотального контроля. Ингаляционно? Слишком примитивно, словно для какого-то никотина или рекреационного наркотика. К тому же, рассчитать точную дозу, попадающую в альвеолы, практически невозможно. Мельком вспомнилась страница учебника по фармакокинетике, где говорилось о летучих анестетиках. Нет. Это не его метод. И тогда его внутренний взор обратился к парентеральному пути. Внутривенно. Идеальная, стерильная чистота метода, сто процентов биодоступности, мгновенное распространение по кровотоку. Подкожно было бы проще, но медленнее, а он не мог позволить себе ждать. Его формула должна ударить быстро и точно. Он мысленно прикидывал возможности лаборатории. Стерильные шприцы взять было несложно — они использовались для некоторых опытов. Спиртовые салфетки... фильтрация раствора... Его пальцы непроизвольно сжались, будто уже удерживая прохладный цилиндр шприца. Да, это будет единственно верный способ. Прямое введение в вену. Внезапно резкий, сдавленный шепот врезался в его концентрацию, словно нож. — ...и это уже третий провал подряд! Вай, ты вообще понимаешь? Еще одна двойка, и тебя вышвырнут отсюда к чертовой матери! Мне надоело искать тебе бесплатных репетиторов, от которых ты все равно сбегаешь после пары занятий! Голос Кейтлин. Резкий, отточенный, но с явной дрожью задетого нерва. Виктор замер, прижавшись к стене у поворота. Любопытство перевесило благоразумие. — Но, черт... — её голос сорвался, стал тише, почти срываясь на шепот. — Я просто... хочу, чтобы ты была рядом. Здесь. Со мной. Неужели ты не можешь ради этого хотя бы немного постараться? Повисла тягучая, напряженная пауза. Виктор затаил дыхание. — Я правда стараюсь изо всех сил, — послышался глухой, виноватый голос Вай. — Просто эти все формулы... они не лезут в голову. Кексик... Последнее слово прозвучало так нежно и несвойственно грубоватой Вай, что у Виктора непроизвольно дернулся уголок губ. «Кексик»? Серьезно? И тут же последовал звук — быстрый, влажный поцелуй. Короткий, смущенный вздох. В голове у Виктора всё сложилось в единую, кристально ясную картинку с мгновенной скоростью. Отсюда и её вечные прогулы, и вечные «хвосты». Отсюда и эта яростная, почти материнская опека со стороны Кейтлин. Они не просто подруги. Они — вместе. Комок смеха, едкий и непрошенный, подкатил к его горлу. Он едва сдержал его, превратив в беззвучный выдох. Ох уж эти секреты «элитной» гимназии. Не меняя выражения лица, с абсолютно ледяным спокойствием он сделал шаг из-за угла и пошел по коридору прямо на них. Девушки резко отпрянули друг от друга, как ошпаренные. На лицах — паника, замешательство, испуг. Кейтлин выпрямилась, пытаясь придать лицу привычное надменное выражение, но запястье её всё ещё касалось руки Вай. Вай же смотрела на него широко раскрытыми глазами, вся пылающая краской стыда. Виктор прошёл мимо них, не замедляя шага, ровно отстукивая шаги тростью, и этот мерный, металлический звук отдавался в гробовой тишине коридора эхом надвигающейся беды. Каждый удар по полу был словно ударом молота по наковальне, кующей его внезапную власть. Его взгляд на секунду остановился на них — холодный, оценивающий, всевидящий. Он не сказал ни слова, не усмехнулся, не приподнял бровь. Он просто посмотрел. Этого было более чем достаточно. Виктор видел, как они замерли у него за спиной, чувствуя на себе тяжесть этого молчаливого взгляда. Теперь он знал. И они знали, что он знает. И лишь пройдя уже достаточно далеко, за следующий поворот, он позволил себе осознать, что это была случайность. Простая игра статистики и непредвиденных обстоятельств. Он лишь шёл по коридору, они оказались не в том месте и не в то время. Счастливая случайность. Для него. Теперь Кейтлин Кираманн, дочь директрисы, идеальная ученица, воплощение всего этого дутого пилтоверского лоска, была полностью в его власти. Её репутация, её статус, её тайное счастье — всё это теперь было разменной монетой. И, кроме того, они с Вай ему давно задолжали… И что-то подсказывало, что это еще пригодится для реализации вынашиваемых планов.