Affecticide

Виктор вошел в кабинет директрисы следом за сияющим Хеймердингером. И этот просторный кабинет, отделанный темным, полированным красным деревом, с огромным панорамным окном во всю стену, сегодня казался просто еще одним помещением в тумане его апатии. Взгляд Виктора скользнул по стенам. Одна из них, справа от окна, представляла собой сплошной ковер из рамок из багета, сочетающегося по цвету с остальным интерьером. Десятки дипломов, грамот и сертификатов с золочеными печатями сливались в единое впечатляющее полотно достижений. Мельком, почти машинально, он успел прочесть несколько вычурных заголовков: «За выдающийся вклад в развитие образования», «Лучший руководитель года по версии Совета попечителей», «Академия наук: благодарность за многолетнее сотрудничество». Это была не стена славы, а стена-монумент, безмолвно и неоспоримо утверждавшая власть и статус хозяйки кабинета. Массивный письменный стол, больше похожий на командный пункт, был завален аккуратными стопками документов, но на его лакированной поверхности не было видно ни пылинки. На отдельной подставке горделиво красовалась хрустальная премия в виде стилизованного факела знаний. Даже кресло за этим столом, высокое и солидное, выглядело как трон. Кассандра Кираманн не стала вставать при их появлении, но ее поза за массивным столом была необычно расслабленной. Она откинулась на спинку своего кресла, и на ее обычно безупречно строгих чертах играла легкая, почти теплая улыбка. Это было настолько непривычно, что Виктор на секунду заподозрил какую-то ловушку. — Виктор, здравствуйте, — произнесла она, жестом указывая на кресло перед столом. — Проходите, присаживайтесь, пожалуйста. Он молча опустился на край кресла, поставив трость рядом. Хеймердингер устроился поодаль, излучая такое нетерпеливое счастье, что, казалось, вот-вот сорвется с места и начнет танцевать. Директриса сложила руки на столе и взглянула на Виктора оценивающе, но без привычной холодности. — Если откровенно, — начала она, — я думала, наш профессор несколько преувеличивает, расписывая масштабы вашего таланта. — Она бросила взгляд на Хеймердингера, который лишь счастливо наморщил нос, заставляя усы подрагивать. — Но, как выяснилось, реальность оказалась даже более впечатляющей. Мы только что получили официальные результаты недавней межрегиональной олимпиады по химии. Она сделала паузу, и в кабинете повисла тишина, напряженная и звонкая. — Виктор, вы не просто одержали победу. Вы сделали это с таким разрывом в баллах от ближайшего преследователя, которого не наблюдалось последние двадцать лет. Поздравляю вас. Это блестящая победа. И победа не только ваша, но и всей нашей гимназии. Слова долетели до него сквозь толщу онемения не сразу. Сначала он просто услышал шум. Потом смысл начал просачиваться, как вода сквозь треснувший лед. Победа. Олимпиада. Разрыв в баллах. И вдруг волна осознания прорвала ледяную броню его отчаяния. Это будто выдернуло его из коматозного состояния, в котором он пребывал с самого утра. Мир вокруг снова обрел резкость. Он увидел довольное лицо Хеймердингера, сдержанную улыбку Кираманн, солнечный луч, упавший на полированную столешницу. Он поднял голову и встретил взгляд директрисы. Его собственный голос прозвучал тихо, но удивительно ровно и собранно: — Спасибо. Спасибо, что даете возможность проявить себя. Кассандра Кираманн кивнула, явно удовлетворенная его реакцией. Она протянула ему через стол изящный подарочный пакет с логотипом гимназии. — Ваша заслуженная награда. Грамота и небольшой подарок от меня лично. Он принял пакет, машинально ощутив тяжесть и очертания книги внутри. — Но это, Виктор, лишь начало, — продолжила директриса, и ее голос приобрел официальные, весомые нотки. — Эта победа открывает вам двери на бюджетные места в ведущих университетах страны по химическим и биохимическим специальностям. Будьте уверены, я лично окажу вам все необходимое содействие при подаче документов и написании рекомендаций. Она откинулась на спинку кресла, и ее взгляд стал пристальным, полным новых ожиданий. — И, разумеется, я с еще большим нетерпением теперь жду вашего выступления на предстоящей научной конференции. Уверена, вы и там сможете продемонстрировать подобный уровень. Виктор сдержанно кивнул, еще раз поблагодарив директрису сухим, вежливым тоном, который так контрастировал с распираемым от радости видом Хеймердингера. Они вышли в тихий, пустой коридор, и тяжелая дверь кабинета с глухим стуком закрылась за их спинами, отсекая мир официальных похвал и возвращая к реальности. И тут на Виктора обрушилось. Профессор, не в силах сдержать переполнявшие его чувства, схватил его за плечи и с силой притянул к себе, устроив короткое, но мощное, душащее объятие. В горле у Виктора тотчас образовался тугой, болезненный ком. Он замер, его руки беспомощно повисли по швам. Он не чувствовал радости, не чувствовал торжества. Сквозь грубую ткань пиджака профессора он чувствовал лишь собственное бешено колотящееся сердце и ледяную пустоту внутри. Его разум, на секунду отвлеченный мимолетным успехом, снова, с неумолимой силой, потащил его на дно — к образу Джейса, к его словам о Мэл. Он сделал резкий, глубокий вдох, пытаясь подавить подкатывающую тошноту и волну слез, которые грозили затопить его совсем не вовремя. Хеймердингер, ничего не заметив, отстранился, сияя как новогодняя елка. — Виктор, мой мальчик! Я же говорил! Я всегда в тебя верил! А ее лицо! Ты видел? Это же исторический момент! Ты впишешь свое имя в… Но слова профессора долетали до Виктора как сквозь толстое стекло — искаженные, глухие, не несущие никакого смысла. Он видел, как двигаются губы, как трясутся усы, но в голове гудел только один навязчивый, звенящий звук собственного отчаяния. И вдруг, посреди этого внутреннего хаоса возникла опасная, искусительная мысль. Сейчас. Это лучший момент. Профессор был на пике. Он был счастлив, горд, благодарен. Он видел в Викторе не проблемного ученика, а свое самое большое достижение. Его сопротивление будет нулевым. — …и мы обязательно… — продолжал нестись поток речи Хеймердингера. — Профессор, — голос Виктора прозвучал хрипло, но достаточно громко, чтобы перебить. Он заставил себя встретиться с взглядом наставника. — Спасибо. Без вас… ничего бы этого не было. — Это была не лесть, а констатация факта, но произнесенная с нужной интонацией. Хеймердингер растроганно всплеснул руками. — О, ерунда, мой мальчик! Ты это ты! — Но теперь… теперь подготовки к конференции потребуется еще больше, — продолжил Виктор, переводя дух и стараясь, чтобы его речь звучала ровно, как доклад. — А лаборатория днем почти всегда занята. Уроки, факультативы… — Он сделал небольшую, почти незаметную паузу, чтобы его слова легли точно в цель. — Мне бы очень пригодился доступ в нерабочее время. Чтобы не отвлекать никого и самому не отвлекаться. Закончить все, что я задумал. Он не просил. Он просто артикулировал проблему, глядя на профессора с видом истинного ученого, жаждущего знаний и идеальных условий для работы, — того самого образа, который Хеймердингер только что с таким удовольствием в нем лелеял. Профессор замер. Его брови поползли вверх, усы зашевелились в раздумьях. На секунду в его глазах мелькнула тень сомнения, ответственности, правил… Но она была мгновенно сметена мощной волной почти отеческой гордости и энтузиазма. Его лучший ученик, триумфатор, хочет еще больше погрузиться в науку! Как он может ему отказать? — Понимаю, понимаю! — воскликнул он, хлопая себя по лбу. — Конечно! Глупо сдерживать такой порыв! Держи! Он с торжествующим видом порылся в кармане своего пиджака и извлек связку ключей. Сняв с нее один — старый, потертый ключ с красной пластиковой биркой — он с легким движением вложил его в ладонь Виктора. — Только без безумных опытов посреди ночи! — подмигнул он, но в его тоне не было и капли реального предостережения, лишь шутка. — И чтобы все колбы были вымыты! Виктор сжал ключ в кулаке. Металл был холодным, но в его ладони он моментально начал нагреваться. Он кивнул, на его лице застыла маска благодарности и серьезности. — Конечно, профессор. Спасибо вам. Это… очень важно. Хеймердингер что-то еще радостно бормотал, но Виктор уже не слушал. Он чувствовал лишь тяжесть ключа. Это был не просто ключ от лаборатории —это был ключ от клетки, а клеткой было его собственное тело, предательски сжимавшееся от боли при виде, и даже при мысли об объекте его влюбленности. Это был ключ от души, превратившейся в одну сплошную, оголенную рану. Холод металла был обманчивым — он обжигал ладонь жаром предвкушения конца. Конца страданий. Конца этой унизительной, всепоглощающей слабости. *** Ключ в кармане брюк лежал гирей, и каждый его грамм тянул ткань вниз, навязчиво напоминая о себе при малейшем движении. Урок тянулся мучительно долго. Слова о давно умерших королях и бессмысленных войнах разбивались о непробиваемый барьер собственных мыслей Виктора. План. Все почти готово. Формула. Этапы синтеза. Доступ. Элементы выстраивались в четкую, неумолимую цепочку. Но в ней зияла одна, последняя брешь. Реактивы. Специфические, редкие. Те, что не валяются на полках лаборатории в свободном доступе. Те, на пропажу которых немедленно обратит внимание даже рассеянный Хеймердингер. Тупик. Его пальцы непроизвольно сжались, и он почувствовал во рту привкус горечи от собственного бессилия. Думай, думай, думай… И тут его взгляд, блуждающий по классу в поисках хоть какой-то точки опоры, упал на два ряда вперед и левее. На строгую, идеально прямую спину и аккуратно уложенные темные волосы. Кейтлин Кирамман. Ну конечно Мысль была настолько очевидной, что он даже на мгновение застыл, удивленный, как он мог не подумать об этом раньше. Дочь директрисы. Идеальный доступ ко всем внутренним процессам гимназии, ко всем бумагам, ко всем складам. Та, кто знает все и обо всех. Та, с кем он уже заключил своеобразный договор, и она была ему обязана. Та, чей главный секрет он знал. Она была идеальным решением. Логичным, рациональным и абсолютно жестоким. В конце концов, она сама согласилась. Виктор вспомнил их давний разговор в коридоре у столовой, подавляя слабый всплеск чего-то, отдаленно напоминающего угрызения совести. Услуга за услугу. Она получила свое — улучшение оценок Вай. Теперь ее очередь выполнить обязательства. Она — единственная, кто может дать именно то, что ему необходимо. А если она не согласится… Его взгляд, скользя по классу, на мгновение зацепился за затылок Джейса, и тут же, будто по сигналу, в груди разверзлась знакомая ледяная пустота, сменившаяся резкой, жгучей болью. Он чуть не ахнул вслух, стиснув зубы. Нет. Выбора нет. Или она поможет, или... или эта боль сожрет его изнутри, превратит в беспомощное, истекающее соками существо, неспособное на логику, на анализ, на самоконтроль. О каких тогда олимпиадах может идти речь? О каком будущем? Все его триумфы, весь его единственный капитал — ясный, незамутненный разум — рассыплется в прах под натиском этого химического хаоса внутри. Ему нужна чистота. Стерильность. Контроль. Помощь Кейтлин была не просто удобным вариантом. Она была финальным, необходимым звеном в алгоритме его выживания. Виктор снова посмотрел на нее, пытаясь понять вероятность ее согласия на его условия, и в этот момент она плавно подняла руку. Ее движение было не робким жестом ученицы, а уверенным, почти официальным знаком, требующим внимания. — Простите, — ее голос прозвучал четко и веско, заставив учителя оторваться от конспекта, — но я не совсем согласна с вашей трактовкой дипломатических посланий перед войной. Если мы посмотрим на мемуары графа, а не только на официальные сводки, становится ясно, что упущен ключевой аспект преднамеренного провокационного тона. Она говорила аргументированно, цитируя даты и источники, ее поза была идеально прямой. Учитель, совсем не удивленный, быстро включился в дискуссию, заинтересованно кивая. Язык аргументов. Логичные доводы. Вот что может подействовать на нее. А в этом Виктор был силен.