Affecticide

За высокими окнами библиотеки плыл сплошной, белесый ноябрьский свет. День был пасмурным и серым, и тусклое марево, пробиваясь сквозь стекла, не освещало, а лишь бледно подсвечивало страницы учебников, лежащие на столе между Виктором и Джейсом. Свет был плоским, без теней, отчего лица казались бледными и немного неживыми. — Итак, если мы возьмем за основу модель моноаминовой теории, то нам нужно сделать акцент на том, как... — голос Джейса был ровным, деловым, полным привычного энтузиазма. Виктор кивал, делая вид, что слушает. Его пальцы механически водили карандашом по полю тетради, выводя не формулы, а бессмысленные, переплетающиеся спирали. Он слышал каждое слово Джейса, но они долетали до него искаженными и лишенными смысла. Его чувства никуда не делись. Они не просто болели — они переродились. Острая, режущая боль от каждого взгляда Джейса превратилась в тяжелую, свинцовую тоску. Невыносимую, всепоглощающую. Она была похожа на вязкий деготь, который заполнил его изнутри. Кажется, если бы он сейчас порезался, из раны бы сочилась не кровь, а эта черная, липкая унылость. Он наблюдал за движением рук Джейса, перелистывающих страницы, и думал о том, что между ними теперь лежит не просто стол, а целая вселенная. — Вик? Ты как? Смотришь в одну точку уже минут пять. — Джейс нахмурился, его брови сползли в знакомом движении беспокойства. Виктор вздрогнул, силой воли заставляя глаза сфокусироваться. — Да. Просто... обдумываю структуру введения. Продолжай. Он попытался сделать выражение своего лица хоть немного более оживленным, но почувствовал, как мышцы отказались повиноваться, выдав лишь жалкую гримасу. Джейс покачал головой, но продолжил, и в его голосе послышалась тень беспокойства. Эта тень вонзилась в Виктора острее любого упрека. Еще час они корпели над бумагами. Работа шла, но прежней легкости, того самого ощущения «ментальной связи», не было. Виктор был пустой оболочкой, его гениальный ум работал на автопилоте, выдавая правильные, но безжизненные реплики. Наконец, они собрали вещи. Виктор тяжело поднялся, опираясь на трость, и они вышли в коридор. Шла перемена, и пространство было заполнено гомоном, смехом, беспорядочным движением десятков учеников. Виктор инстинктивно прижался к стене, стараясь избежать толчеи. И тут он увидел ее. В проеме двери в противоположном конце коридора мелькнула знакомая фигура с идеально гладкими темными волосами. Кейтлин. Она стояла, о чем-то разговаривая с одноклассницей, и ее спокойное, невозмутимое лицо было резким контрастом тому смятению, что он видел накануне. И от этого в его памяти щелкнул тумблер. Яркой, четкой картинкой всплыло утро этого дня. Он подкараулил ее у раздевалки, прежде чем первый звонок созвал всех в классы. — На этой неделе мне понадобится хлорид кобальта. Четыре с половиной грамма. И литий перхлорат. Три грамма. В журнале у Хеймердингера нужно списать их на «плановый расход для факультатива одиннадцатого “А”». Ты поняла? Кейтлин лишь молча кивнула, не глядя ему в глаза, и быстро прошла мимо. Воспоминание было коротким, как удар током. Оно длилось всего секунду, но успело отравить все его существо. Эта серая сделка, этот грязный секрет вдруг наложился на его чистую, хоть и невыносимую, тоску по Джейсу. На секунду он чувствовал себя не просто несчастным влюбленным — он почувствовал себя предателем. Он стоял здесь, притворяясь соучастником их общего с Джейсом «великого» проекта, а в кармане у него уже лежал ключ от лаборатории, доступ к которой он получил через обман доверия профессора. А то, чему он на самом деле посвящал все свое свободное время было скрыто почти для всех. Кроме Кейтлин, теперь. Внезапно сбоку, из неожиданно хлынувшей встречной толпы, его резко толкнули в плечо. Виктор не удержал равновесия, его трость со скрежетом съехала по кафелю, и он, грузно рухнув на стену, едва не упал. Сумка, легко накинутая на одно плечо, которую он, выходя, еще не успел закрыть, с глухим звуком шлепнулась на пол. — Эй, смотри куда прёшь! — кто-то крикнул ему, не останавливаясь. Это был рослый старшеклассник, даже не обернувшийся. У Виктора перехватило дыхание от удара, в висках застучало. Он судорожно выправился, сердце бешено заколотилось от адреналина и унижения. Он поднял голову, чтобы бросить вдогонку хоть что-то, но толпа уже сомкнулась. Джейс, видевший всю сцену, подскочил к нему. — Вик, ты в порядке? Этот болван! Хочешь, я догоню его? — Нет, — отрезал Виктор, все еще пытаясь отдышаться. — Не надо. Просто... пошли. Он раздраженно дернул плечом, проверяя, на месте ли сумка, и его взгляд, отведенный в сторону от Джейса, упал на стоящую в полуметре от него Скай. Она не ушла с толпой. Она стояла неподвижно, словно вмороженная в шумный поток. Сумка была в ее руках. Она держала ее аккуратно, как что-то хрупкое. На ее лице застыла смесь участия и крайней неловкости. Увидев, что он наконец заметил ее, Скай сделала два робких шага вперед и молча, почти благоговейно, протянула ему потерянную вещь. — Ты... обронил... — тихо прошептала она, не встречаясь с ним взглядом. Виктор молча взял сумку из ее рук. Его пальцы на мгновение коснулись ее пальцев, и он почувствовал, как она вздрогнула и отдернула руку, будто обожглась. Он резко перекинул лямку через плечо, судорожно дернув молнию — та была застегнута. Странно. — Спасибо, — с его губ сорвалось короткое, сухое, лишенное всякой благодарности слово. Оно прозвучало как автоматический звук, как скрип двери. Он тут же отвернулся от нее, к Джейсу, всем своим видом показывая, что инцидент исчерпан. Где-то на фоне за плечом напарника исчезла тень Кейтлин. Оставалось лишь пережить этот день, добраться до тишины своей комнаты и доказать самому себе, что контроль — не иллюзия. *** Серый свет пасмурного дня за окном уже превратился в угрюмые сумерки. Виктор сидел в своей комнате за столом, и его поза была воплощением крайней усталости — спина сгорблена, плечи опущены, как будто на них давила невидимая тяжесть. Он так устал нести это бремя — бремя собственных чувств, этой вечной, разъедающей изнутри боли, — что, казалось, был готов на все, лишь бы это поскорее закончилось. Его рука механически потянулась к приоткрытому шкафчику и извлекла оттуда стерильный пластиковый шприц в шуршащей упаковке. Звук разрываемого полиэтилена оглушительно громко прозвучал в тишине. Движения были выверенными, почти автоматическими: снять колпачок, воткнуть иглу в резиновую мембрану бутылки с физраствором, потянуть поршень на себя. Прозрачная жидкость наполнила цилиндр. И тут сердце в груди отозвалось предательским, учащенным стуком. Виктор почувствовал волну острого отвращения к собственному телу. Какой в этом смысл? — пронеслось в голове. Какой биологический смысл в этом выбросе адреналина сейчас? Это просто сбой, древний, бесполезный рефлекс, доставшийся в наследство от предков, которым надо было убегать от саблезубых тигров. Изучив нейрохимию, он теперь, как по учебнику, мог отслеживать в себе эти примитивные механизмы. И скоро он их подчинит. Перепишет код. Он расстегнул манжет и закатал рукав рубашки, обнажив бледную кожу с проступающим рельефом синеватых жил. Резкий запах спирта разлился в воздухе, когда он протер ватой сгиб локтя. Холодок испаряющейся жидкости заставил мурашки пробежать по коже. Он взял шприц. Игла, тонкая и острая, оказалась у самой кожи, над самой крупной веной. И тут его рука дрогнула. Не от страха боли — от последнего, отчаянного протеста организма, инстинкта самосохранения. Виктор стиснул зубы. Он не позволит этому куску мяса диктовать ему условия. Ему нужно было топливо. Отчаяние. Ярость. Он позволил воспоминанию ворваться в сознание, как ножу. Не смазанному, не приукрашенному. Тот самый день, когда он преследовал их от книжного магазина. Джейс и Мэл. Ее смех, такой легкий, такой свободный. А потом... аллея в парке. Он остановился, а они прошли дальше. И он увидел, как Джейс наклонился, и его губы накрыли ее губы в коротком, стремительном, по-юношески жадном поцелуе. Его рука обвила ее талию, притягивая ближе. Картина была настолько яркой, настолько живой и болезненной, что Виктор физически ощутил, как что-то рвется у него внутри. Этой боли хватило. Его рука с шприцом замерла на долю секунды, став твердой, как сталь. А затем, одним точным, яростным, безжалостным движением, он вогнал иглу под кожу, прямиком в вену. Острая, точечная боль смешалась с глубоким душевным надрывом. Он нажал на поршень. Холодная волна физраствора потекла по его сосудам, разнося с собой не облегчение, но нечто иное. И тогда он выдохнул. Длинно и медленно. Это было... Освобождающе. Не потому, что стало легче. А потому, что он доказал себе главное: он способен переступить через самое главное табу — неприкосновенность собственного тела — ради своей цели. Дверь была открыта. Виктор расслабил шею и плечи, все еще удерживая шприц на прежнем месте. Его голова плавно упала на спинку стула. Вдох, выдох... Минута — и он вынул иглу, быстро прижал к месту укола вату со спиртом, ощутил невесомое жжение. Виктор повернулся к сумке, валявшейся на полу рядом. Теперь оставалось лишь приготовить раствор, так что нужно было повторить досконально каждый элемент синтеза, который он уже тщательно продумал и записал. Каждый градус, каждый миллиграмм Он потянулся к сумке здоровой рукой, расстегнул молнию основного отделения. Его пальцы привычно потянулись к привычному месту у задней стенки, где всегда лежала толстая тетрадь в черной обложке. Его пальцы нащупали только грубую ткань. Ладно, — мелькнула первая, обманчиво спокойная мысль. Видимо, сунул в другой отдел, когда доставал конспекты для Джейса. Он расстегнул второй карман. Сунул руку глубже. Пошарил там. Ничего, кроме учебников и двух тонких тетрадей. Передний карман. Ключи, проездной. Никакого журнала. Волна холода, острая и стремительная, пробежала по его спине, сменив искусственную уверенность от укола. Паника наступала медленно, но неотвратимо, как поднимающийся уровень воды в затопляемом отсеке. — Не может быть, — он прошептал это вслух, и его голос прозвучал дребезжащим. Он рванул молнию на главном отделении до упора, широко раскрыв сумку, и опустил голову, лихорадочно осматривая все складки, все уголки. Пусто С коротким, сдавленным звуком, похожим на стон, он схватил сумку за дно и с силой вытряхнул все содержимое на пол. Учебники, тетради, пенал с грохотом и стуком рассыпались по полу. Он рухнул на колени перед этой кучей, начал лихорадочно перебирать ее, швыряя в стороны стопки бумаг, вглядываясь в корешки каждой тетради. Не эта. Не эта. И это не она. Внутренний голос, тот самый, что обычно был холодным и аналитическим, теперь звучал безжалостно, громко и отчетливо: Как? ГДЕ ОН? Ты абсолютно беспомощен. Ты ничто. Ты не сможешь по памяти восстановить всю технологию. Температуры! Пропорции катализатора! Последовательность добавления реагентов! Ты все рассчитал с точностью до миллиграмма, а теперь... теперь у тебя в голове каша. Ты все проверил! Ты помнишь, как убирал его в сумку! — Какой же я идиот! — это вырвалось у него хриплым шепотом, пока он в отчаянии ощупывал пустой рюкзак снова, как будто журнал мог волшебным образом материализоваться. — Как я мог... Как я мог потерять... Он не договорил — слова застряли в горле комом. Это было все равно что забыть баллон с кислородом, спускаясь на дно океана. Кровь застыла в жилах. Он сидел на коленях посреди хаоса, с ватой, прилипшей к руке с обратной стороны локтя, потерянный, и абсолютно не знал, что делать. Освобождение обернулось катастрофой.