мыслями о тебе

      В тюрьме ему пришлось несладко — разумеется.       Он ведь детоубийца, таких не любят, опуская на самый низ иерархии, как и стукачей. Плюс те слухи, о том, зачем он забирал мальчиков, что он делал с ними в своём подвале — и плевать, что официального обвинения не было. Этим людям всё равно, они всё для себя решили, и статус одновременно детоубийцы и педофила должен был убить его, подкараулить и вонзить заточку под рёбра или сокрушить сотней ударов, но этого не случилось.       По неведомой причине ему сохранили жизнь — и показали ад.       И ад — это не пламя, ад — это повторение. Одно и тоже, изо дня в день, одинаковые скучные стены, решётка, однотонная роба с вышитым номером, пресная еда, тупые лица, расписание минута в минуту, боль от ушибленных рёбер и синяков на ногах. Даже скучно, но есть одно «но», то нечто, что почти невозможно предугадать, путь Альберт и знает, что оно придёт, приходит регулярно.       Охранники в такие моменты всегда притворяются, что ничего не замечают, отводят взгляд и отходят в сторону, наверное надеясь, что однажды это его убьёт.       Его зажимают везде — в душевой, в собственной камере, в туалете, в общих зонах слепых пятен камер, они зло скалят зубы, бешено сверкают глазами и срывают одежду, толкая и влепляя хлёсткую затрещину, от которой рот заполняется кровью, а в ушах тоненько звенит.       И вот тогда, увидев его кровь на губах, они звереют, набрасываются и тискают до лиловых синяков, не церемонясь, не заботясь о последствиях, и у одного, стоящего чуть в стороне, всегда демонстративно торчит заточка. — Нравится, да, ублюдок? Тебе нравится?       Мужчины, чьи лица он не считает нужным запомнить, рычат, шумно дышат и стонут, дёргают за волосы и насаживают горлом на член, не желая на самом деле получить ответ — им всё равно, нравится ему или нет, они просто хотят получить разрядку, просто хотят наказать того, кто посмел тронуть детей. И это даже забавно, учитывая, что эти люди творили сами, сколько невинных женщин они замучили, сколько жизней разрушили, будто то, что их жертвами были взрослые, делает их лучше — чушь полная.       В отличие от них, он со своими мальчиками всегда был бережен, пока они не начинали дурно себя вести. Но его вины в этом нет, нет, это всё мальчишки, не умеющие себя правильно вести, не умеющие быть хорошими.       Альберт падает на четвереньки, сбивая колени, и сзади мгновенно пристраивается парень лет двадцати пяти, щуплый и трусливый, но имеющий сильного покровителя, и звук плевка ударяет по нервам — привыкнуть к боли трудно, но Альберт всегда умел адаптироваться, и когда едва смазанный член вонзается в его задницу, наполняя живот огнём, он не кричит. Стискивает зубы, сжимает кулаки, но молчит, ощущая мощные толчки и слыша хриплые стоны — остальные наблюдают, посмеиваются и дрочат, ожидая своей очереди, всего трое, так что валяться в лазарете придётся не слишком долго.       Он научился просчитывать последствия, в конце концов, фантазии на большее, чем примитивное насилие, не хватает — крупный мужчина, устав ждать, дёргает за волосы и суёт под нос кривоватый член, и Альберт послушно раскрывает рот, позволяя мерзкой тяжести опуститься на язык.       На вкус действительно гадко, совсем не то, что его мальчики.       О, его мальчики были прекрасны, даже когда плохо себя вели — Альберт помнит их, каждого из них. В конце концов они разочаровали его, все, кроме одного — Финни Блейк, маленький негодник с дерзкими глазами и прелестными кудряшками, умный и послушный, но зашедший в своей борьбе дальше остальных. Его прекрасный, сладкий мальчик, с которым он провёл слишком мало времени — Альберт вспоминает, как очаровательно невинно Финни выглядит, когда спит, как неуверенно улыбается при первой встрече, как с показной храбростью требует еды, как легко ощущается на руках, как завораживающе плачет, кусая губу, как трепещет от его прикосновений, как нежна на вкус его бледная кожа, какие очаровательные звуки он издаёт, когда Альберт играет с его телом.       Если на свете и есть совершенство, то это несомненно Финни Блейк.       Память о нём, о каждой секунде, проведённой вместе, согревает — ведь это только для них, ведь Финни никому не сказал об этом, ведь Финни сохранил это между ними, их маленький секрет, их общая тайна, и Альберта переполняет нежность всегда, когда он вспоминает о Финни.       Его особенном мальчике, самом лучшем, самом красивом, том, что погубил его — но это не его вина, конечно, во всём виновата его сестра, чёртова мелкая девка, непонятно как приведшая полицию к его порогу. Если бы не она, то у них было бы больше времени, то Альберт смог бы по-настоящему насладиться Финни, смог бы показать ему, что ничего страшного нет, что ничего плохого с ним не сделают, нужно лишь быть послушным — и Финни, умный хороший мальчик, точно справился бы. Они были бы вместе, и ему определённо стоит выпустить Гвен Блейк кишки, заставив сожрать собственную печень.       Заслужила, паршивка, лезущая не в своё дело.       Парень наконец заканчивает, кончая на спину, и отходит, уступая месту следующему, и одновременно с толстым коротким членом, заполняющем его значительно легче из-за крови, ему в глотку заливается горькая сперма, отвратительно стекая в желудок. В первые пару раз его тошнило, за что он получал удары под дых, но затем привык, глотая и морщась, но не сплёвывая — а они хохочут, говорят что-то, оскорбляют, шлёпают по ягодицам, но Альберту нет до них никакого дела, он просто ждёт, когда это закончится и охранники, брезгливо кривясь и закатывая глаза, оттащат его к врачу.       Привычная схема, никогда не меняющаяся.       Но это тоже неважно, потому что, несмотря на боль, разрывающую низ живота, и жжение в горле, Альберт не совсем здесь — он дома, в своём подвале, на старом матрасе рядом с Финни, обнимает его и гладит по впалому животу, шепчет на ухо и целует в шею. Он вместе со своим мальчиком, в груди всё сжимается — как же он соскучился.       Наверное, если бы не Финни, то он бы покончил с собой — нарвался за острую заточку или повесился на простыне, что угодно, только бы не быть здесь, только бы не терпеть насилие постоянно, только бы выйти из этих скучных пресных стен. Но у него есть Финни, но Финни где-то там, ждёт его, и Альберт предвкушает их встречу, как он перехватит мальчика, когда тот будет один, и заберёт далеко-далеко, увезёт туда, где будут только они, где им никто не помешает — боже, каким же прекрасным будет тот миг, когда он сожмёт Финни в объятиях и поцелует, когда вылижет его дрожащее тело, когда покажет, как хорошо может быть, как обязательно будет, когда Финни привыкнет и примет его.       Они будут так счастливы вместе.       Альберт теряет счёт времени, пока мужчины сменяются, не разбирая ни слова и почти не чувствуя тело от боли — но это пустяк, потому что перед глазами у него лишь Финни.