Кровавая ярость

Бывший винный погреб служил новой штаб-квартирой Ордена Феникса. В эту ночь подземелье напоминало растревоженный улей. В центре грубого деревянного стола, сколоченного на скорую руку, лежала зияющая рана — разбросанные папки и несколько стеклянных шаров-вспомогателей, привезенные со склада. В воздухе витала атмосфера напряженности и страшных предположений. Кингсли стоял во главе стола с тревожным выражением лица. Рядом с ним, бледная как полотно, сидела Молли Уизли, сжимая в руках платок. Добродушные глаза Артура Уизли, теперь наполнялись слезами за потерянных волшебников. В зале находились выжившие мракоборцы, несколько старых членов Ордена, чьи родственники числились в пропавших. Гарри, Гермиона, Рон и Джинни стояли чуть в стороне, как непосредственные виновники этого триумфа. Гермиона смотрела на разложенные доказательства, чувствуя, как холодная ярость запускает свои когти в мозговые извилины, но на этот раз не из-за проклятия, а от чистейшего, беспримесного отвращения. — Итак, — тяжелый голос Кингсли раскатился по подвалу. — Мы подтвердили худшие из наших опасений. Это не просто война. Это скотобойня. Он поднял одну из папок. «Субъект №12. Кэдволладер, Элфистоун». — Они не просто берут пленных. Они присваивают им номера. Ведут журналы наблюдений. Фиксируют реакции на… — он сглотнул, — на введение различных биомагических субстанций. От змеиного яда василиска до… эссенции, добытой из тел инфери. По залу прошел сдавленный стон. Молли тихо заплакала. — Зачем? — выдохнул Артур, снимая очки и протирая глаза. — Что он делает? — Он пытается создать нового солдата, Артур, — сказал Люпин, не открывая глаз. В его голосе слышались сиплые ноты усталости. — Или найти способ выкачивать магическую силу, как кровь. В некоторых отчетах говорится о «стабильности магического ядра после процедуры». Они пытаются переплавить нас в горючее для своей военной машины. — Это кошмар, — прошептал Нимфадора с конца стола. — Это геноцид, — холодно парировала Гермиона. Все взгляды устремились на нее. Она стояла прямо, ее пальцы впились в собственные локти. — Целенаправленное, систематическое уничтожение определенной группы людей. Только здесь уничтожают не расу, а всех, кто посмел ему противостоять. Они — расходный материал в его экспериментах. Ее слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. — И что мы будем делать? — спросил Рон, хмуря лоб. — Мы не можем просто… Мы должны их найти! Все лаборатории! Вытащить наших! — Мы будем, — твердо сказал Кингсли. — Но для этого нам нужна информация. Точная. И есть только один человек, который может ее дать. В зале наступила мертвая тишина. Все понимали, о ком речь. — Мы отправили ему ультиматум, — тихо сказал Гарри. — Он должен явиться. — И мы должны быть готовы ко всему, — Кингсли обвел взглядом собравшихся. — Это может быть ловушка. Он может привести Пожирателей прямо сюда. Или солдат своей «Черной Армии». — Он не приведет, — сказала Гермиона. Все снова посмотрели на нее. — Он слишком прагматичен. Мы для него — страховка. Если он предаст нас, Волан-де-Морт его уничтожит. Если он предаст Волан-де-Морта, мы его уничтожим. Его единственный шанс — играть на обе стороны, пока это возможно. — Ты говоришь о нем, как о союзнике, — с отвращением в голосе проговорил Рон. — Я говорю о нем как об инструменте, — поправила его Гермиона, и в ее глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, который так пугал ее друзей. — Опасном, ненадежном, но единственном, кто есть. Он дал нам информацию о складе. Пока он полезен, мы будем его использовать. Ее цинизм повис в комнате, как звон гонга, вызывающе резкую головную боль.  — Она права, — неожиданно поддержал ее Гарри, делая шаг вперед. — Мы не можем позволить себе моральные принципы, когда наших людей превращают в подопытных кроликов. Если Малфой может дать нам локации этих лабораторий, мы должны их получить. Любой ценой. Кингсли медленно кивнул, его взгляд скользнул по папкам на столе, по лицам собравшихся, полным боли и гнева. — Хорошо. Мы ждем его ответа. А пока… — он снова посмотрел на досье, — мы составляем списки. Мы должны знать, за кого мы боремся. И за кого будем мстить. Заседание продолжилось, но атмосфера в штабе изменилась. Отчаяние сменилось холодной, целенаправленной яростью. Они смотрели на имена в папках, на медицинские отчеты, и каждый понимал — война только что перешла в нечто гораздо более личное и гораздо более опасное. А Гермиона стояла и смотрела на серебристые шары памяти. Она думала не о спасении, а о возмездии. И Ярость внутри нее, казалось, тихо рычала в унисон. Тишина в каморке была обманчивой. Снаружи — приглушенные голоса, шаги, жизнь Ордена, который она защищала. Внутри — оглушительный грохот ее собственной души, превращенной в поле битвы. Она сидела на краю койки, сжимая в руках пустой стеклянный шар, оставшийся от просмотра памяти. Руки не дрожали. В этом и был ужас. После склада, после трех убийств, дрожи нет. Тело оставалось спокойным, но вот душа нет. «Субъект №43. Летальный исход». Слова из досье жгли ее изнутри ярче любого проклятия. Она закрыла глаза, и перед ней всплыло не лицо того Пожирателя со склада, а лицо Мариссы Госс — искаженное агонией в том шаре памяти. Когда-то, очень давно, убийство было для нее невозможным. Абстрактным понятием из книг о темных искусствах. Потом — необходимостью. Грязной, отвратительной, но необходимой, как ампутация, чтобы спасти жизнь… ~~~ Четыре года назад. Это был не просто физическая боль. Это было систематическое разрушение всего, что она собой представляла. Они проиграли стычку. Защитные чары оказались слабее, чем предполагалось. Гарри и Рон были отброшены, оглушены, а ее, отчаянно прикрывавшую их отступление, схватили. Теперь она лежала на холодном полу бального зала Особняка Малфоев. Воздух был пропитан запахом праха, дорогого парфюма дикой розы и сладковатым, тошнотворным душком темной магии. Каждый мускул горел. Кровь из разбитой губы заливала рот теплым металлическим привкусом.  Над ней стояла Беллатриса Лейстрейндж. Ее огромные глаза горели лихорадочным, почти сумасшедшим восторгом. — И так, грязнокровная девчонка, — она нараспев растягивала слова, похабно изгибаясь. — Ты думала, что твой маленький ум сделает тебя нашей ровней? Ты думала, что можешь воровать у нас? Круциатус был лишь прелюдией. Огненная агония, разрывающая каждую нервную окончание. Она визжала, пока хватало воздуха в легких, цепляясь за одно лишь имя. — Гарри, Рон… держитесь… Но Беллатрисе быстро наскучило. Она хотела не просто сломать тело. Она хотела осквернить саму душу. — Ты любишь знания, да, моя храбрая грязнакровка? — прошипела она, наклоняясь так близко, что Гермиона чувствовала ее горячее дыхание возле уха. — Ты любишь силу? Я подарю тебе и то, и другое. Я научу тебя самой главной истине твоего жалкого существования. Она выпрямилась, и ее лицо исказилось в гримасе псевдоматеринской нежности, от которой становилось еще страшнее. — В основе всей магии лежит жизнь. И смерть. Ты будешь служить ей. Ты будешь жаждать ее. Ты станешь мечом самой смерти.  Палочка Беллатрисы описала в воздухе сложную, зловещую траекторию,  вбирая в себя окружающий свет, создавая воронку из тьмы. Заклинание, которое она произносила, было не на латыни, а на каком-то древнем, гортанном наречии, полном щелчков и шипения. Оно звучало как язык самого Сатаны. — Sanguinem Furorem! — выкрикнула она в финале, и черная энергия сгустком вырвалась из кончика ее палочки. Энергия заклятия буквально впитывалось в девушку, переплетая тьму проклятия и свет души.  Оно вошло не через рану, а через кожу, через поры, влилась в кровь и кости. Это не было больно. Это было в миллион раз хуже. Это было чувство абсолютного осквернения. Чувство, как что-то чужеродное, древнее и бесконечно голодное, поселилось в самом ядре ее существа и начало пускать корни. Гермиона изогнулась, пытаясь вырвать это из себя, но тщетно. Она чувствовала, как ее собственная магия, чистая и упорядоченная, корчится в агонии, опутываясь липкими, черными нитями проклятия. Беллатриса наблюдала за этим, тяжело дыша, с блаженной улыбкой на лице. — Вот видишь… теперь это часть тебя, — она прошептала. — Ты будешь убивать, чтобы жить. С каждым днем голод будет расти. Сначала ты будешь убивать наших. Потом… потом своих. И в конце концов, когда вокруг никого не останется… ты захочешь убить себя, вот только проклятие тебе этого не позволит сделать. Это мой подарок тебе, грязнокровка. Надеюсь, ты в полной мере испытаешь его в действии.  И она засмеялась. Этот смех буквально сопровождал рождение монстра. Когда Гарри и Рон ворвались в зал, они нашли ее лежащей в луже собственной мочи и крови, безмолвной и смотрящей в пустоту широко раскрытыми глазами. Они думали, это шок от пыток. Они не знали, что в тот момент в ней проснулся зверь. И он был голоден. С тех пор Кровавая Ярость стала ее тюремным клеймом. Подарок Беллатрисы. Вечное напоминание о том, что даже сломав волю Темного Лорда, они навсегда останутся его жертвами, несущими в себе частичку его самого. ~~~ А теперь? Теперь это было ритуалом. Ежедневным причастием, которое поддерживало в ней подобие жизни. Проклятие Беллатрисы не просто заставляло ее убивать. Оно перестраивало ее. Медленно, неумолимо, клетка за клеткой. Первая стадия: Эрозия эмпатии. Она ловила себя на том, что смотрит на людей и видит не их личности, не их истории, а их уязвимости. Как ломаются ребра под Конфринго. Сколько секунд длится агония после Сектумсемпры. Какой именно страх в глазах делает момент смерти насыщающим. Гермиона изучала это с холодным, клиническим интересом, с тем самым интеллектом, который когда-то был направлен на заговоры горгулий и свойства зелий. Ее разум, ее величайшее оружие, был обращен против нее, систематизируя желание убивать. Вторая стадия: Голод. Физический голод. Сначала легкое недомогание, слабость, потом — холод, сковывающий внутренности. Далее боль, настоящая, выкручивающая боль, будто кто-то раскаленными щипцами вырывает душу. И единственное, что могло это утолить, — акт насилия. Мгновение, когда жизнь покидала другое существо. Оно приносило не удовольствие. Оно приносило облегчение. Мгновенное, ядовитое, наркотическое облегчение. И как любой наркоман, она начала жить от дозы до дозы. Третья стадия: Изоляция. Гермиона всю жизнь была окружена людьми, которые любили ее: Гарри, Рон, Джинни, Молли, Невилл. Их прикосновения, их забота, их вера в хорошее — все это стало для нее пыткой. Каждое их объятие напоминало о том, кем она была и кем стала. В их глазах Гермиона Грейнджер: герой, воин, несгибаемая девушка, хотевшая справедливости. И ей оставалось только закричать: «Вы не видите! Я — монстр! Во мне живет чума!» Но она не могла. Потому что этот монстр был их самым эффективным оружием. Ее жестокость спасала им жизни. Ее падение покупало их безопасность. Она стала жестокой не потому, что разучилась чувствовать, а потому, что чувствовала слишком сильно. Каждое убийство отзывалось в ней глухим, ноющим эхом. Стыд. Отвращение. Вина. Они копились где-то глубоко, под толщей ледяного онемения, которое набрасывало на нее проклятие. И эта гора невыплаканных слез, непережитой боли, искала выхода. И находила его в той самой ярости, что дала проклятию имя. Ее жестокость была обращена внутрь. Каждого убитого Пожирателя она ненавидела не только за его злодеяния, но и за то, что заставлял ее быть его палачом. За то, что он ее лекарство. За то, что он напоминанием, что уже не было жертвой, а соучастием.  Она сжала стеклянный шар так, что он треснул, оставив на ладони тонкий порез. Боль оказалась острой, чистой, реальной. Приветственной. Они думали, что Волан-де-Морт создавал армию. А он создавал ад. И она, обычная маглорожденная, его самой верный обитатель.  Грейнджер открыла глаза и посмотрела на свое отражение в осколке стекла. Из них смотрели глаза охотника. Глаза монстра. И когда придет Малфой, этот циничный манипулятор из самого сердца тьмы, она будет говорить с ним не как праведная героиня с грешником. Она будет говорить с ним как одно чудовище с другим. Потому что в этом новом аду, созданном Волан-де-Мортом, только монстры и могли выжить. И только они могли надеяться его разрушить.