Поцелуй статуии императора

Введение даст Вам — читателям, — понятие устройства мира и его инфраструктуры. Приятного чтения «Трон из Крови и Яшмы» Дым ладана, густой, сладкий, стелился по залу Авадэчжон — Сердца Государства. Смешивался с запахом влажного камня и древнего дерева, с едва уловимым, но вечным ароматом власти. На возвышении, под балдахином, сотканным из тысяч нитей чистого золота и украшенным символами дракона и феникса, восседал Ван — О Иль Нам, Первый Император Объединенного Силла. Ему было тридцать. Возраст, когда сила мужа достигает зенита, а мудрость лишь начинает озарять путь. Но в глазах его, темных и неутомимых, как ночное море у берегов Пусана, читалась тяжесть, несоразмерная годам. Тяжесть короны, отлитой не только из золота, но и из крови врагов, слез союзников и праха любимой жены, не дожившей до этого дня. Он смотрел на море голов внизу. Чинъголь — «истинная кость». Высшая знать Силла, чья голубая кровь текла от легендарных основателей королевства. Их шелковые одеяния пхо и чогори переливались всеми цветами радуги, обозначая ранг не хуже боевого штандарта. Здесь, в этом священном зале, решалась судьба полуострова, и воздух гудел от скрытых амбиций и шепота интриг. Справа от трона, чуть впереди других, стоял старец с лицом, как высохшая слива. Его пояс украшал нефритовый диск ок высочайшего качества — знак Сандэдэгуна, Главы Совета Знати — Хвабэка. Он был Ибчханом, чином высшей воды, Первого Ранга. Его звание значило больше, чем просто «премьер-министр». Он был голосом древних родов, хранителем традиций, и его молчаливое одобрение было важнее громогласной поддержки сотни воинов. Его имя — Ким Вон Суль — было грозой для врагов и тайным страхом для слабых ванов прошлого. О Иль Нам знал: завоевать доверие Вон Суля было труднее, чем сокрушить армию воинствующего и непокорного государтсва на севере — Пэкче. Рядом, выпрямившись в стальной осанке, застыл Кимпхандэгун — Военный Владыка, тоже Ибчхан, но Второго Ранга. Его доспехи под парадным чогори не скрывали мощи плеч, привыкших носить тяжесть меча и ответственности. Ли Чхун Бэ. Его взгляд, острый как клинок, сканировал зал, выискивая малейший намек на непочтение к новому Вану. Он командовал Пёнбу — Военным Министерством, и его слово решало, где встанет армия Силла завтра. Чуть поодаль, в менее ярких, но не менее дорогих одеждах, стояли Тэчханы — высшие министры Четвертого и Пятого Рангов. Глава Хёбу — Суда и Законов, с лицом непроницаемым, как судейская печать. Глава Хобу — Казначейства и Земель, чьи быстрые глаза подсчитывали стоимость каждого жеста в зале. Глава Ёбу — Ритуалов и Дипломатии, чьи уста знали все тонкости придворного этикета и тайные дороги к сердцам соседних правителей. Их имена пока были лишь тенями для нового Вана, но их влияние пронизывало каждый камень Кёнджу. Ин Хо. Мысль о старшем сыне пронзила О Иль Нама острее меча. Десятилетний мальчик, уже носящий гордый титул наследного принца Ванседжа, стоял чуть позади трона по левую руку. Его маленькая фигура была облачена в миниатюрные, но безупречно скроенные одежды принца крови. Лицо — копия матери. Его матери. Женщины, чью могилу О Иль Нам посетил на рассвете, прежде чем надеть корону. Она умерла в лихорадке, пока он гнал остатки армий Когурё на север, к границам поднимающегося Бохая. Он взял Ин Хо с собой в тот поход — закалять, учить. Мальчик видел кровь и смерть слишком рано. А она… она умерла в одиночестве. Чжун Хо. Восьмилетний, оставшийся в столице под присмотром теток и нянек. Более мягкий, более книжный. Он не видел ужасов войны. Не знал, каким железом ковалось это единство, за которое теперь клялись сановники. О Иль Нам чувствовал вину и перед ним. Кон Ю. И была… Тень. Третья тень. Глубокая и молчаливая, спрятанная в лабиринтах Внутреннего Дворца. Кон Ю. Мальчик двух лет. Его сын. Рожденный в походном шатре от пленницы, взятой не по любви, а по праву победителя. Ребенок пришел в этот мир слабым, едва выжил. Его мать исчезла в безликой массе наложниц гарема. А сам Кон Ю… Его определили «во внутренний дворец». Фраза звучала почти почетно, но означала изоляцию. Без права выезда. Без права на публичность. Без будущего. Пятно на безупречной генеалогии Чинъголь. Слабое звено в цепи наследования, которое могло порваться в любой момент. О Иль Нам запретил себе думать о нем сегодня. День единения не терпел слабости. Ван поднял руку. Нефритовая печать оксе на его пальце поймала луч солнца, пробившийся сквозь высокие окна, и вспыхнула холодным зеленым огнем. Шелест шелков и звяканье нефритовых подвесок на поясах мгновенно смолкли. Тысяча глаз устремилась на него. Глаза тех, кто помогал ему объединить Три Царства, и тех, кто тайно считал его выскочкой. Глаза преданных воинов Хварандо, чьи юные лидеры — Куксоны — стояли у колонн, прекрасные и смертоносные, как закаленные клинки. Глаза чиновников Нама и Тэса, низших рангов, чьи жизни теперь зависели от его воли. — Силла Единая! — голос О Иль Нама прозвучал низко, но заполнил собой весь огромный зал, как гул большого колокола. — Волей Неба и силой оружия, кровью предков и верой народа, мы стоим на пороге Золотого Века! Он говорил о процветании, о храмах, о мощи. Но в глубине его «обсидиановых» глаз, отражавших застывшие лица знати, плескались иные волны: память о потерянной любви, тяжесть власти, страх за сыновей, вина перед отвергнутым ребенком и холодное знание — трон Объединенного Силла, этот шедевр из яшмы и золота, был воздвигнут на зыбком песке человеческих страстей. И первый шаг по нему был лишь началом новой, куда более изощренной битвы. Битвы, где мечи были скрыты в ножнах учтивых речей, а яд капал с кончиков стилосов, записывающих указы в свитках Хобу. Золотой Век начинался. Но его император уже чувствовал ледяное дыхание грядущих бурь.