Шаги по времени. Книга вторая. Приключения сержанта и ревизора

      Так и не добудившись Торинса, я вернулась в кресло. Я смотрела на спину человека, который сказал, что мы с ним были женаты.       Женаты, значит. Ну, судя по тому, в какой сфере я работала, это, скорее всего, был фиктивный брак.       Но почему тогда этот плаксивый человек так долго рыдал? Он явно волновался. И не похоже было, что он играет.       Мой взгляд упал на саквояж, который стоял на полу рядом с кроватью Торинса.       Хм, ну коли мы супруги, то, значит, и саквояж — наше общее имущество, так ведь?       С такими мыслями я поднялась с кресла, подошла к кровати и уже хотела взять саквояж, как послышался голос Плаксы: «Нет-нет, это моя шоколадка».       И снова наступила тишина.       Сны о шоколаде когда-то и мне снились, — подумала я, поставив на стол чемоданчик и начав в нём копаться.       Помимо каких-то вещей из туалетных принадлежностей Торинса, там были всякие бумажки, какие-то записи и большая книга в потёртой зелёной обложке.       Достав её, я пошла к креслу. Утонув в мягкости этого небесного создания, я открыла книгу, и на меня воззрился рисунок с какой-то городской площадью.       Долистав до конца, я закрыла альбом. Это были мои рисунки, но я совершенно не помнила, как и где я их рисовала.       Я снова встала, подошла к столу и стала перебирать бумаги. Среди этих бумаг к моему восторгу мне попалась фотография со мной, Ло и Лорой.       Я смотрела на этих троих людей. Они все радостно смеялись. Я стала рыться дальше, думая, что, может, там будут ещё мои фотографии, но я нашла кое-что поинтереснее.       Свидетельство о браке. Там было вписано моё имя и имя Торинса. У него была такая же фамилия, как у меня. Не то чтобы моя фамилия была какой-то редкой, ведь и у генерала Ходомера Ихлкея была именно такая фамилия.       Хм, генерал. Что-то хотело проникнуть в моё сознание, но так и остановилось, не показав мне ничего из моего прошлого.       На другой бумаге стоял штамп о разрешении въезда в Королевство Хого. Разрешение на супружескую чету Ихлкей.       Я смотрела на эту бумагу и решила, что завтра расспрошу Торинса о тех событиях, которые я никак не могла вспомнить.       Убрав всё внутрь, я поставила саквояж у кровати Торинса, вернулась в кресло, и сон буквально через пару минут меня сморил.       Проснулась я оттого, что кто-то на меня в упор смотрел. Открыв глаз, я увидела прямо перед собой Торинса: он облокотился на стол и внимательно смотрел на меня.       — Ты так дыру во мне проделаешь, — сказала я, вытягивая свои затёкшие ноги.       — Ты рылась в моём саквояже? — недовольно проговорил Торинс.       «Фи, как грубо», — подумала я, а вслух сказала:       — Не рылась, а перебирала бумажки в саквояже своего новоявленного супруга, — ответила я, окончательно проснувшись.       У меня ныло плечо, и мне хотелось проверить, не разошлись ли снова швы после вчерашних акробатических этюдов с Плаксой.       — Что?! — глаза Торинса округлились. — Что ты сейчас сказала?       — То же, что ты мне сказал вчера, уже засыпая. Я просто повторила твои же слова. — Я встала и собралась зайти в чудо этого купе — отдельную ванную комнату.       Не став слушать, что там собирался мне сказать Торинс, я шагнула в это царское белоснежное пространство.       «И подумать только, как можно было тут всё это сделать. Да, мне точно пора покупать билеты только в первый класс. Я уже достаточно накаталась на твёрдых поверхностях, пора уже не позволять моим засохшим конечностям соприкасаться с жёсткой скамейкой третьего класса».       С такими мыслями человека с богатым твёрдым прошлым я сняла с себя рубашку и стала разматывать бинты, на которых уже проступали пятна крови.       Значит, всё-таки ночные па не прошли бесследно.       Тут за дверью послышался протяжный голос Торинса:       — Сержант, что ты там делаешь?       Удивительный он человек, — думала я, совершенно не желая заводить с ним междверную беседу.       — Сержант, отзовись! У тебя всё в порядке? Тебе помощь не нужна? — скулил этот человек, который недавно был так сильно недоволен моим взломом его имущества.       «Себе помоги», — отвечала мысленно я.       Мне нужно обработать чем-то мои швы, и, боже, мне нужен нормальный врач, который уже, наконец, залатает мои порванные ткани.       — Сержант, если ты мне не ответишь, то я зайду, — в голосе Торинса появились решительные нотки.       — Только попробуй, и твоё вчерашнее неудавшееся падение сегодня получит логический конец, — прорычала я, держа во рту конец бинта и завершая обмотку своего плеча.       Покончив с врачеванием, я умылась и вошла снова в купе, где сидел, точнее, ёрзал на своей пятой точке Торинс.       — Ты там долго была и не отвечала, я подумал, что тебе стало плохо, — стал вываливать на меня своё эмоциональное богатство человек, который умел сопереживать.       У меня болела голова, и я хотела есть. А ещё я хотела, чтобы этот шумный человек включил тишину, но, судя по всему, на его бортовом компьютере такой кнопки не было.       «Может, извне как-то повлиять?» — думала я, смотря на его бесконечное мельтешение. «Вырублю его и сойду на следующей станции.»       Эх.       — Торинс, сядь. Перестань скакать как муха в стакане, — попросила я его вежливо.       — Сержант, ты постоянно сравниваешь меня с насекомыми. Неужели ты видишь во мне москита? — Торинс задал свой вопрос довольно-таки искренне.       Хм, значит, всё же этот человек вызывал во мне какие-то чувства. Но скорее раздражающие, нежели чувства глубокой любви к своей половинке.       — Торинс, можешь мне рассказать всё, что я забыла? О периоде, в котором был ты, я и почему мы женаты?       Торинс остановился и посмотрел на меня.       — Терпеть не могу твою привычку на заданные вопросы отвечать вопросами, — он был, очевидно, недоволен, но решил всё же поведать вкратце период моей жизни, который я забыла.       — И что же, ты выполнил обещание? Вот так просто? — я была удивлена. Я его знала уже как несколько часов, и мне показалось, что этот человек упёртый и очень своенравный, и вот так легко согласиться на мою просьбу — как-то слабо верилось. — Или ты что-то мне не договариваешь?       Тут Торинс замер, застигнутый моим вопросом врасплох, захлопал глазами и выдал:       — Сама вспомнишь. Я и так тебе много всего рассказал.       — Хм, много — не мало, — я перебирала пальцами по столу, наигрывая старую мелодию, которую когда-то играла в школе. — А как мы с тобой поженились? Кто кого позвал под венец? Кто первый в любви признался? — я продолжала наигрывать пальцами мелодию, смотря на лицо Торинса, которое потихоньку начинало покрываться красной краской. «Боже мой, ну что за невинное дитя».       — Это… это было моим решением! Я хотел тебя спасти! Ты ничего не знала! Я тебе подсунул бумаги, и ты их подписала, — выпалил он, не глядя на меня.       Значит, мои ночные догадки были верными.       — А как этот союз меня бы спас от смертной казни? — решила всё же уточнить я у своего супруга.       — Всё очень просто. Я должен был покинуть город В. и отправиться в столицу Анхеи Королевства Хого. Я уже тогда смог получить протекцию как выживший член императорской семьи, а когда тебя приговорили, я пытался и на тебя получить протекцию, но ответ был, что на такой шаг они могут пойти только для членов императорской семьи. И я решил, что если мы с тобой заключим официальный брак, то ты автоматически получишь такой статус. И к моему счастью, так и получилось.       Моя жизнь — какой-то чёртов детектив.       — Торинс, а почему ты тогда в тамбуре решил, что я умерла?       Тут Торинс замолчал и через минуту ответил:       — Пойдём поедим, я что-то проголодался.       Он быстро встал и вышел из купе.       Какой-то из него никудышный рассказчик: то тут недоскажет, то там не расскажет, а сейчас вообще решил слиться с моего вопроса.       Мне не хотелось покидать купе, в котором наконец-то осталась я и так сильно полюбившееся мне кресло, но голод оказался сильнее моего желания посидеть в тишине.       В вагоне-ресторане все столы были заняты, и мне пришлось подсесть к моему верному супругу.       На него падал дневной свет из окон, и лицо, которое должно было бы выглядеть как помятый засолившийся блин, совершенно не выглядело так: оно сверкало свежестью, юностью и неземной красотой.       Как такое вообще возможно? Он вообще человек? Я выгляжу как древнее пережёванное говно мамонта, а он свеж как утренний бог росы. Не иначе как он заключил сделку с дьяволом.       Успокаивая себя этими мыслями, я села за столик.       — Почему ты меня искал? Только не рассказывай сказки про мужа и жену? — с нажимом задала я свой вопрос.       Торинс поднял голову и посмотрел на меня.       — А почему я не должен был тебя искать? Тут только ты потеряла память, я-то всё помню, — с раздражением отвечал он.       Ну что за характер.       — Ну так расскажи, раз всё помнишь! — повышая голос, ответила я.       — Ты сама вчера сказала, что ни сегодня, так завтра всё вспомнишь. Так вот сиди и вспоминай! — ещё более повышая голос, отвечал Торинс.       Люди в вагоне-ресторане стали оборачиваться на наш столик.       Я смотрела с раздражением на этого вредного человека, он смотрел на меня с ослиным упрямством в глазах.       Бесит.       Он меня бесил.       Доев последний лист салата, я поднялась и вышла из-за стола.       Плевать.       Сойду на следующей станции.       Пусть себе и дальше молчит.       Чёртов клоп.       Я направилась в противоположную сторону от второго вагона.       Торинс это видел и тут же вскочил и пошагал за мной.       Мне хотелось его прихлопнуть. Как вообще он смог меня так взбесить меньше чем за сутки?       — Куда это ты собралась? — на ходу выкрикивает этот надоевший мне человек.       — Не твоё дело, — резко бросаю я, захлопывая перед ним дверь тамбура.       До Ледо осталось меньше суток ехать. Перед ним ещё будут две станции, на первой же я сойду.       Ручка двери дёргалась, но я держала дверь.       Через какое-то время она перестала дёргаться, и я услышала удаляющиеся шаги.       Вот и отлично. Мне нужно было перебраться как можно дальше от него.       Я дошла до шестого вагона, но дверь была заперта. В пятом вагоне было купе кондуктора, которое я открыла и стала искать ключ. Найдя его, я взяла ключ и пошла в шестой вагон, открыв дверь, я заперла её.       — Уф, слава богу, наконец-то тишина, — проговорила я себе под нос.       Я пошла в самый конец поезда, предусмотрительно закрывая каждую дверь. Выйдя в тамбур седьмого вагона, я опустилась на пол, облокотилась на стенку и стала смотреть вдаль, на быстро уходящую назад дорогу.       Но недолго длился мой тихий рай.       Где-то через полчаса моего спокойного времяпрепровождения дверь распахнулась, и передо мной предстал Торинс в сопровождении кондуктора.       Я подняла на них глаз и тут же снова уставилась вдаль.       — Прошу прощения, уважаемый пассажир, но здесь находиться нельзя. Это техническая зона, предусмотренная только для сотрудников поезда. Прошу вас проследовать к своему месту, — важно кудахтал кондуктор.       Рядом с ним стоял Торинс и молчал.       Молчала и я.       Кондуктор снова продекламировал мне правила поведения на его судне и уже хотел мне помочь подняться, но я посмотрела на него, и он решил, что лучше меня не трогать.       Тут Торинс заговорил с кондуктором, сказав, что сам разберётся, и кондуктор может идти, а ключ мы ему вернём позднее.       «Мы. Ага. Не было никаких „мы“. Я была сама по себе».       — Сержант, давай поднимайся и пошли обратно в купе, — подойдя ко мне, стал тянуть меня этот Стар Блю.       — Руки убери, — процедила я сквозь зубы.       — Ах, руки, значит, убери! — тут же взъелся он. — А что я ещё должен сделать?! Вставай же! И пошли уже! Хватит тут создавать неудобства для других! — пыхтел он, таща меня за руку.       Я стала медленно подниматься. Лимит моего терпения иссяк, и я повисла над мелким Торинсом, загораживая дневной свет перед ним.       Взяв его за грудки, я закинула его в коридор и захлопнула дверь.       Он орал как не в себя.       Вскочив на ноги, он тут же снова открыл дверь, являя моему взору самую надоедливую занозу, которую я когда-либо засаживала в свою кожу за всю свою жизнь.       — Почему ты себя так ведёшь? — кричал Торинс, размахивая руками. — Мы, наконец-то, встретились, а ты себя ведёшь так, будто тебе всё равно! — орал он.       Ну, в целом он был прав. Почему мне должно было быть не всё равно? Я его не помнила, но из того, что я о нём узнала, вряд ли я хотела его помнить.       — Потому что мне всё равно. На тебя, на твои поиски. Мне глубоко плевать. И я не хочу тебя видеть, слышать и говорить с тобой. Поэтому… — но я не успела договорить, так как этот человек развернулся и выскочил обратно в коридор.       Уф, ну слава богу, — подумала я, но на сердце у меня образовался какой-то нереальной тяжести булыжник.       Через секунду уже и голос совести мне премерзко свистел в уши, что не надо было так говорить, ведь я же не помню, что там было. А так уверенно заявляю. И надо бы вернуться и как-то исправить то, что я уже сказала.       М-да, и как я собралась это исправлять? Слово не воробей, как говорится. А этот Торинс вообще эмоционально нестабильный экземпляр человечества, ещё пойдёт и сбросится с поезда.       О боже, не было печали, и нафига я за ним вообще увязалась? Искала бы сейчас Ло и Лору, а не думала бы над своим поведением.       Тяжело вздохнув, я поплелась в сторону второго вагона.       Дойдя до пятого вагона, в тамбуре я увидела Торинса и какого-то военного, который что-то ему втирал, как-то очень нехорошо.       Открыв дверь, я услышала следующую тираду:       — Лить слёзы — это не мужское дело. Ты себя ведёшь хуже бабы. Вдвойне отвратительнее видеть, как рыдает мужик, — говорил этот, видимо, ни разу в своей жизни не проронивший слезинки, знаток теории плача.       Торинс не так чтобы рыдал, он просто тихо хлюпал носом. Что же было бы с этим человеком в форме, присутствуй он на вчерашнем концерте, устроенном в мою честь, — даже от одной этой мысли становилось душно.       — Всё сказал, знаток хренов? — повернулась я в сторону этого лектора.       — Что?! — возмутился он, но я не дала ему продолжить и дальше проливать свет учений, отпихнула его в сторону, протолкнув вперёд Торинса, и зайдя следом за ним в вагон-ресторан.       В вагоне-ресторане был занят только один столик. Я села за стол, который стоял почти у самой двери, Торинс сел напротив меня.       — И долго бы ты слушал тот бред? — начала я свою миссию по примирению.       — А зачем ты спрашиваешь, тебе же всё равно, — надуто отвечал он.       Эх, человеческие отношения — как же сложно.       — Как оказалось, мне не всё равно. Мне жаль, что я сказала тебе те слова. Я так не думаю, просто я ещё не посетила тренинг «Как справляться со своим неумением видеть в других людях источник своего раздражения», — монотонно пробулькала я, теребя салфетку. — Да и не помню я ничего, а ты не помогаешь мне вспомнить, так что отдаю тебе твою часть вины за своё поведение, — уже с большим энтузиазмом отвечала я.       Торинс на моём последнем заявлении готов был уже выдвигать свои аргументы против, но к нам подошла официантка и спросила, что мы будем заказывать.       — Несите водку! — неожиданно для меня прогорланил Торинс.       — Отставить водку. Два кофе, пожалуйста, — отменила я первый заказ.       — Ты что, это теперь будешь решать, что я буду пить?! — Торинсу решительно не хватало драмы в его жизни.       И ведь в самом деле, чего это я решила влезть в чужой заказ? Бес попутал.       Я молчала. Нам принесли кофе. Больше попыток заказать водку Торинс не делал.       Покончив с кофе, мы также молча пошагали в купе. Я больше не делала попыток побега, Торинс больше не создавал драматического накала.       В купе я снова вернулась на своё кресло, Торинс прошёл в ванную и заперся там.       Где-то через час он выполз.       «Когда я там была минут пятнадцать, он пошёл меня искать, а сам торчит там уже целую вечность», — подумала я.       Намыленный, душистый, свежий, подобревший вылетел и тут же приземлился на кровать этот любитель банных процедур.       — Сержант, тебе тоже надо принять ванну. Такое облегчение, я словно заново родился, — чирикал вдохновенно Торинс.       — Приму, с твоего позволения, — я поднялась и зашла в ванную.       Я уже целую вечность не мылась, а мои вещи совсем уже были в некондиции.       Как хорошо, что тут была прачечная. Сняв с себя вещи, я полезла в душ. Прекрасный поезд с прекрасными потолками. Всё для людей с гигантским ростом. Стоя под душем, с меня стекала вода вперемешку с кровью. Моя рана открылась и теперь доставляла мне неудобство. Нужно было её обработать и найти новые бинты.       Покончив с душем, я надела халат, который был мне по колено, взяла кучку грязного белья и вышла из ванной в пространство купе.       Обув ботинки, я вышла из купе под молчаливый взгляд Торинса.       Сдав всё в прачечную, я нашла бинты и антисептик и вернулась в купе.       Торинс вовсю уже пил чай и поедал где-то раздобытый торт.       — Торинс, ты умеешь… — хотела я уже стать с ним ближе и показать свою уродливую рану, чтобы он мне помог с перевязкой, как он вскочил и потащил меня к столу со словами:       — Сержант, сержант, я совсем забыл, сегодня же мой день рождения, сегодня пятое февраля! — чуть ли не хлопая в ладоши, сообщил мне радостную новость он.       О как, день рождения у него, а я тут со своей перевязкой.       — С днём рождения тебя, Торинс, — проговорила я, запихивая в себя кусок торта. — Сколько тебе исполнилось?       Тут Торинс насупился, и я уж подумала, что он снова закатит истерику, но крохотный голос его разума победил армию драматических человечков в его голове, и он ответил-таки:       — Двадцать четыре.       Двадцать четыре… Когда совсем недавно мне ещё было шестнадцать, двадцать четыре мне казалось намного дальше, чем космическая пыль, а сегодня, когда мне тридцать один, я понимаю, что двадцать четыре — это уже моё прошлое.       — Какой хороший возраст, — ответила я, жуя и наслаждаясь безумно вкусным тортом с безумно вкусным кремом.       — Сержант, а как ты праздновала свои двадцать четыре? — посмотрел на меня Торинс и тут же замолчал.       Хм, как же я праздновала? Ну, как сказать. Наверное, никак. Что там у меня было в мои двадцать четыре? Кажется, именно тогда я была в Бекорене, как раз на моё двадцатичетырёхлетие и произошёл тот случай, так сказать, мой подарок от военной жизни.       — Были фейерверки и много народу, — решила я не вдаваться в подробности того дня.       Торинс немного приободрился, но не стал расспрашивать дальше.       — А что, у тебя другой одежды нет? — пытался не смотреть в сторону моих голых ног Торинс, но слишком ему было любопытно поглядеть на мои шрамы.       Я вытянула ноги и сказала:       — Рассматривай, сколько хочешь, — был дан зелёный свет, и Торинс тут же присел на пол и уставился на многочисленные шрамы.       — А у тебя везде так? Сержант, ты прям ходячий пергамент, испещрённый кучей разных знаков. Ты про все свои шрамы помнишь?       — Не скажу так сразу. Спрашивай, если твоё внимание привлечёт какой-то шрам.       Торинс замер, а затем дотронулся до длинного рубца, который проходил по внешней части левой ноги от коленной чашечки до ахилла.       — А трогать можно?       — Ты уже трогаешь.       — Где ты его получила?       — Это было при Анхерсене. Тогда меня отправили зачищать новую присоединённую территорию от повстанцев. Мы с двумя сослуживцами попали в засаду. Там как раз я раздраконила так себе ногу, когда попала в ловушку. Там же, кстати, у меня и на левой руке был шрам, не такой длинный, но тоже глубокий, но теперь его нету, ха-ха, — хотела было я уже посмеяться, но на меня посмотрел неодобрительно Торинс, и я решила не продолжать смеяться над своей ушедшей безвозвратно рукой. — Как видишь, шрамы и уйти могут, — закончила я свой мини-рассказ.       — У тебя они болят?       — Уже нет. Раньше болели, когда мне было меньше, чем тебе сейчас, а потом я просто привыкла. Если обращать внимание на это, то очень быстро можешь сломаться. Ведь эти шрамы — нефизические, они сидят глубоко внутри.       — А ты когда-нибудь хотела уйти с войны?       — Наверное, хотела, но, как видишь, война быстрее закончилась, чем моё хотение уйти, — печально ответила я.       Торинс замолчал, но тут же покраснел, и выражение его лица приобрело решительность воина Вальхаллы.       «Боже, что творится в его сумасбродной голове?» — думала я, не ожидая ничего хорошего.       — А ты с кем-нибудь когда-нибудь встречалась? — быстро проговорил Торинс и уставился на свои руки.       Я поначалу даже не поняла, что он имел в виду. Встречалась ли я? Конечно, встречалась. Вся моя жизнь состояла из не самых приятных встреч. Вот, к примеру, одна такая встреча сидит на полу и рассматривает мои ноги. Потом до меня стало доходить, что он имел в виду не встречи с людьми, а любовные мои похождения.       Тут мне стало смешно. Забавный какой. Ну что ж, раз сегодня вечер допроса, то, так и быть, расскажу.       — Детям ещё рано про такое знать, — ответила я и стала ждать, когда стрелка этой бомбы со взрывным механизмом дотикает до своего часа.       — Я не ребёнок! — возмущённо ответил он, подняв на меня свои чистые глаза и встретившись с моим пристальным взглядом, тут же опустил, бубня при этом. — Я уже давно взрослый, сержант, это ты ко мне относишься как к маленькому.       — Взрослые столько не ревут, — отвечала я, отдавшись в самые мягкие объятия, какие я только встречала среди кресел. «Вот бы утащить его с собой».       — Да что ты всё привязалась к моим рыданиям! Это был просто порыв! Это ты — высушенная рыба без эмоций, из тебя каплю слезы не выдавишь, а у меня чувства, как у настоящих людей! — пламенно отвечал Торинс.       — Так что ж ты так изливался по этой высушенной рыбе? Плакал бы по настоящим людям, — отвечала я, забавляясь этому разговору.       — Потому что ближе тебя у меня никого нет, и я не виноват, что именно такая холодная вобла стала этим человеком, — закончил он и метнулся в кровать. Он с головой завернулся в одеяло, превратившись наконец-то в полноценное насекомое, став гусеницей.       — Эй, ну что ты так реагируешь? Ты же видишь, что я тебя дразню… — я хотела и дальше проговорить, но он резко поднялся и сказал:       — А ты меня не дразни! Я что, по-твоему, какой-то мальчик для забав?! — яростные искры летели в мою сторону.       — Э-э-э, хм-гм, у тебя просто такая забавная реакция, вот мне и хочется тебя дразнить, — прогундосила в нос своё оправдание.       — То есть я ещё и виноват, что вызываю такую реакцию?! Тебе нужно сходить ещё на один тренинг, где тебя научат не потешаться над чувствами и реакциями других людей! — громко и чётко продекламировал мне инструкцию, куда следует мне пойти, он снова обмотался одеялом и демонстративно отвернулся.       И как с ним разговаривать? Какой он сложный и капризный человек. Ему же не десять лет, чего он такой обидчивый.       — Торинс, ты что, в меня влюблён? — решила я всё же уточнить у него. Может быть, он действительно любит меня, отсюда и его неадекватные реакции.       — Да ты что! Что?! Я?! В тебя?! Ты что, с ума сошла? — он аж подскочил со своей кровати, надрывно размахивая руками, как в драматической опере.       — А чего ты тогда так реагируешь? Что мне прикажешь думать об этом? Ведёшь себя как шестнадцатилетний пацан в пубертате, который впервые влюбился и теперь носится с этой своей любовью, как дворник с метлой, — отвечала я, вдавливая себя в кресло, чтобы лопасти этого трагикомика не задели мои конечности.       Я и сама, конечно, с трудом могла поверить в такой исход событий, но этот человек был достаточно специфичным. Да и вообще о вкусах не спорят.       Возмущение, которое секунду назад было в воздухе, погасло, словно кто-то отключил питание.       Торинс повернулся к кровати, лёг в неё и проговорил:       — Спокойной ночи, сержант. Будьте так любезны, погасите свет, как решите лечь спать.       И был таков.