Шаги по времени. Книга вторая. Приключения сержанта и ревизора

      Утром Торинса будто подменили: он был отстранён и разговаривал со мной на «вы».       Перемены в поведении этого человека уже перестали меня так сильно удивлять, и я решила, что у него постднёрожденческое настроение.       В Ледо поезд должен был приехать через полтора часа.       Вещи свои я уже утром собрала. Рана моя выглядела плохо, мне нужен был срочно врач, и по приезде в Ледо я собралась пойти к Гансу. Наполовину техник, наполовину лекарь. Когда мне нужно было в очередной раз себе что-то зашить и так получалось, что я была недалеко от Ледо, то непременно заглядывала к технику.       — Торинс, что ты там раздобыл насчёт Лоры и Ло? — спросила я его, когда вернулась из вагона-ресторана, неся с собой сэндвичи и кофе.       Он сидел в кресле и делал какие-то записи. Когда я зашла и задала вопрос, он даже не посмотрел в мою сторону, а так и продолжил писать.       — Торинс! Торинс! Торинс! Торинс! Торинс! Торинс! Торинс! Торинс! Торинс! Торинс! — решила я попробовать тактику этого человека.       Он с раздражением оторвался от своего занятия и недовольно посмотрел на меня.       — Что? — буркнул он.       — Повторю ещё раз, коли ты стал так стремительно терять слух, стоило только годам твоим перевалить за отметку двадцать четыре. — Он ничего на это не ответил, просто сидел с высокомерным видом. — Что ты накопал на Ло и Лору и заодно на Тома? — Я села на кровать и стала поедать сэндвич.       — А что я получу с того, что расскажу вам информацию, сержант? Что вы готовы дать в ответ? — на его лице отобразилось ехидное выражение, которое так и требовало тапка.       — Значит, вот какие у нас с тобой супружеские отношения, да? Брак по расчёту во всей своей красе и ни секунды искренних чувств, про которые ты мне вчера так пламенно втирал. — Что теперь ещё было ждать от него? Делиться он ничем не хотел, а тащиться с ним просто так мне вообще не хотелось. Не знаю, что там Тора из прошлого испытывала к этому человеку, но у меня он вызывал только рвотный рефлекс.       — Да, сержант, вы всё верно поняли. Именно брак по расчёту, который по приезде в Анхеи я с вами радостно расторгну. — Всё выше и выше задирая нос, отвечал Торинс.       — Да брось ты эту комедию, никуда я с тобой не поеду. А развестись ты и без меня можешь. — Я доедала второй бутерброд и думала, какой на вкус будет третий, как Торинс вскочил и с придыханием заговорил:       — Что значит «никуда не поедете», сержант? Это самое безопасное место и для вас тоже!       — Самое безопасное место — это подальше от тебя, Торинс, — лениво ответила я, развалившись на этой чудесной кровати. «И кровать бы утащить вместе с креслом».       — Снова вы за старое! Хватит глупости говорить, вы поедете со мной, и точка! — отвечал так, словно действительно почувствовал себя в роли мужа.       — Не-а, не поеду, — я гнула свою линию. — Чего мне там делать? Ты же должен своим умным умом сложить, что если я туда поеду и мы разведёмся, то я буду незаконно там оставаться, и меня, скорее всего, отошлют сюда официально, и вуаля — я снова окажусь под прицелом. Так что, многоуважаемый муж, ты не только стал стремительно глохнуть, но, боюсь, и зачатки твоего слабого разума подверглись эрозии времени. — Закончила я свои разъяснения и приступила к поеданию третьего сэндвича.       — Да сколько можно есть?! — с раздражением сказал Торинс, кинув в меня ручку, от которой я благополучно увернулась и нарочито подчёркнуто стала в себя запихивать остатки сэндвича, достав ещё из кармана припрятанную плитку шоколада. — Если так не хотели разводиться, могли бы и не придумывать таких глупых отмазок, сержант. — Я аж поперхнулась остатками еды, тем временем он продолжал: — И вообще это вы мне признались в любви! Вы! Вы были первой! — Только я хотела что-то вставить, но Торинс замахал руками, как ветряная мельница, и с жаром продолжил: — Вы, конечно, всё забыли, но так и быть, я вам напомню! За день до того, как вас должны были отправить на судно, я зашёл к вам, как обычно, и вы, как обычно, лежали на кровати, делая вид, что вам всё равно! За день до этого вы силками вытащили из меня обещание, что я буду молчать, а в этот вечер вы были совершенно не в себе! — страстно продолжал он…       ***       Лёжа на койке, я смотрела в потолок. Вчера ревизор пообещал, что никуда не высунется, но я совершенно была в этом не уверена.       Вчера, когда я съела принесённые ревизором блины и посмотрела на то, как он сидел на стуле и внимательно наблюдал за мной, я наконец-то осознала, что люблю его. Вот так просто.       Люблю. Боже, я сто лет никого не любила. А вообще, я умею любить? Что я знала про любовь?       Давно я любила Тома, но мне хотелось, чтобы он меня тоже любил, так что какая-то не такая любовь была.       Когда мне было двадцать два, я только вернулась с очередной миссии, как встретила Лидо. Она была старше меня лет на десять. Любила ли я её? Лидо говорила, что целовать можно только тогда, когда любишь, и ни разу меня не поцеловала. Странная она была женщина. Я видела, что ей нравлюсь, но эти отношения всё равно закончились. Как-то сами собой. Она встретила мужчину и очень быстро вышла замуж. Видимо, она всегда хотела замуж. Наверное, она целовала своего мужа.       В двадцать пять я встретила Микки. И тогда я уже не целовала его. Это был толстый и высокий человек. Но всё равно он был меня ниже. Что нас объединило? Скорее всего, это была обоюдная любовь к книгам. Я уже не помню, что это был за город, но там была отличная библиотека, в которой он и работал.       Мы как-то с ним лежали, и он проводил рукой по моей обнажённой коже на животе, точно гуляя по всем шрамам на нём. Он говорил, что я похожа на произведение искусства.       Меня потом оттуда командировали, и буквально через месяц я узнала, что на тот город сбросили бомбу и что выживших не осталось. Остался только чёрный котлован.       После этого мне перестало хотеться с кем-то быть. И так потихоньку это чувство угасло внутри меня.       Никакой ветер не мог его разжечь. Когда я приехала в город В., я встретила Софи. Софи, которая так сильно была похожа на маму Ло и Лоры и также вкусно пекла. Мы с ней подружились, и она мне рассказала, что я её когда-то выкупила на рабовладельческом рынке. Надо же, думала я тогда, как забываются встречи. Она всё спрашивала и спрашивала, почему я её тогда выкупила. А что мне было ей ответить? Она была просто одной из немногих, кого тогда и я, и часть моих сослуживцев старались выкупать и возвращать на родину. Просто одна из. Тогда Софи первая заметила изменения в моём поведении после приезда ревизора. Она периодически мне намекала, но я была слишком занята своим внутренним выбором. А ведь стоило прислушаться, и тогда выбор мой был бы сделан намного раньше и, быть может, я бы и не лежала сейчас на этой койке, и ревизор не пострадал бы.       Ревизор. Я его полюбила? И когда это произошло? Мне хотелось, чтобы он был в безопасности. Мне просто хотелось, чтобы он был. Мне совершенно ничего от него не хотелось. Он просто был, и я уже ощущала тепло внутри себя. Всё, что раньше меня бесило, открылось для меня с другой стороны. Оказалось, что я самый обычный человек, который просто потерял веру. Не была я ни монстром, ни чудовищем, ни солдатом, ни убийцей. Я так привыкла себя ассоциировать с каким-то ярлыком, что даже не могла представить себе, что я могу просто быть. В детстве я была той, кто убил брата; той, кого бросила мать; в юношестве я была великаншей, которая мечтала стать принцессой, которая жаждет любви мистера Лоунса; в тюрьме я была той, кого называли преступником; а выйдя из тюрьмы, я стала шпионом, слугой войны, где люди стали просто разменной монетой, где я себя называла инструментом, просто оружием. Сняв с себя всё авторство за свою жизнь, я полностью погрузилась во тьму, считая, что служу чему-то. Попутно теряя свою человечность и обретая только дыру, которая росла во мне, делая меня всё более и более высокомерной, надменной, словно я выше, словно я сильнее, что всё могу подчинить. Но ревизор был другим. Человек, который должен был быть убитым моими руками, был очередным заданием. Всё очень просто. Он столько раз предоставлял мне такую возможность, и я ни разу не воспользовалась таким шансом. Он словно что-то настолько забытое, утерянное и с таким трудом поддающееся хоть какому-то воспоминанию, что в какой-то момент мне хотелось себя убить. Моя сила оказалась против меня. Я же была непобедима, несокрушима, а тут вдруг сама же на себя и направила её.       Я даже не могла поверить, что я могу быть таким человеком. Могу себя простить, могу начать жить, могу уволить себя со службы. Могу просто быть. Могу быть никем, могу быть ничем. И мне не нужно ничего для этого.       Это было что-то новое, доселе мне не знакомое. Мне стало совершенно неважно, как я выгляжу, как я говорю, что я говорю. Мне просто хотелось ощущать свои чувства. Быть в ладу с этим новым для меня миром. Моим миром.       И вот, лёжа на койке в камере, смотря на ревизора, сидящего на стуле, я осознала, что люблю его.       — Господин ревизор, — позвала я его.       Он тут же встрепенулся и немного напрягся, видать, боялся, что я снова вытащу из него очередное обещание.       — Господин ревизор, одно твоё слово — и завтра я никуда не поплыву. — Ревизор смотрел на меня и не понимал, что я имею в виду. — Господин ревизор, я плохо умею выражать свои чувства, но сейчас буду предельно честна: я тебя люблю.       Всё, мир замер. Произнеся эти слова, которые я никогда никому не говорила, внутри меня лопнула какая-то пружина, выплёскивая на свет неведомые реки, которыми, как оказалось, я так полна. Ревизор дышал очень учащённо и молчал. Я смотрела на него, по-прежнему лёжа на койке. Вчерашний мой выпад и так его испугал, а сегодня я, скорее всего, добила. Хотела ли я услышать в ответ, что он тоже любит? Скорее да, чем нет. Но у меня не было таких ожиданий, как когда мне было пятнадцать. Всё-таки я была уже старенькой тётенькой.       Ревизор продышался и поднялся со стула. Он неотрывно смотрел на меня и произнёс, уже подходя к выходу:       — Ваши шуточки перешли все границы.       Он нажал на звонок, и дверь стала открываться. Он уже почти вышел, когда я вслед его уходящей тени проговорила:       — Господин ревизор, я не шутила.       И дверь закрылась.       Ранним утром в сопровождении двух конвоиров я проследовала на судно, которое должно было меня увезти в страну С. на мою смертную казнь.       ***       …продолжал он, — и вы, так нагло лёжа на кровати, прямо так же, как сейчас, признались мне в чувствах! Вы сказали, что любите меня! — На последнем своём слове ревизор снова вернулся в кресло. Он смотрел на меня, глаза его горели, впрочем, как и щёки. Чего он краснеет? Призналась я, а ему-то чего, стыдно, что ли, за меня? — И что вы молчите?! Говорите! — Торинсу явно нравилось раздавать команды.       Я сидела, замерев. Нераскрытая шоколадка так и была зажата в моих руках. А чего говорить? думала я.       — А ты что ответил на моё признание?       Торинс, казалось, ожидал любой вопрос, кроме этого. Он застыл. Уставился на меня, и лицо, которое недавно было красным, стало малиновым.       «Отказал, скорее всего, иначе вряд ли я была бы сейчас без глаза, без руки и без памяти», — думала я, смотря на пунцового Торинса.       Он по-прежнему молчал.       Я решила, что шоколадка всё же хочет быть мною съедена, и сползла с кровати в направлении чашки с кофе.       Тут Торинс встрепенулся и схватил меня за руку.       — Вы что собираетесь делать? — вдруг испуганно спросил он.       — Кофе пить с шоколадкой, — ответила я. Может, он подумал, что я хочу его стукнуть за его отказ в принятии моих чувств? Да, боже упаси, меня уже отшивал человек почти с такой же внешностью, так что это просто закрепление материала.       — И что же, тебе неинтересно, что я ответил? — дрожавшими губами задал вопрос Торинс, забыв, что он со мной на «вы».       — Отчего же, интересно, но не буду же я тебя пытать, если ты не хочешь отвечать, — сказала я миролюбиво, а потом добавила зловеще: — Хотя могла бы, благо опыта у меня много.       Торинс замер. Он уставился на меня, по-прежнему держа меня за руку.       — Ты это серьёзно? — с ужасом сказал он.       О, боже ты мой, ему нужно было идти в театр.       — Нет, конечно. Отпусти ты меня уже, — кофе весь остыл. — Я потянулась своей освобождённой рукой к красивой чашечке с нарисованными золотыми ветвями и лазурными цветками.       Попивая кофе стоя, я продолжала наблюдать за Торинсом. Естественный цвет его лица почти вернулся к нему, но выглядел он очень понуро.       — Сержант, я тогда промолчал. Даже хуже того, я сказал, что ты шутишь. Это было ужасно, — ещё более уныло говорил Торинс, смотря на свои руки.       — Брось, Торинс, всё не так печально, как ты думаешь. Подумаешь, не понял, с кем не бывает. Не каждый же день тебе признаются в любви, особенно такие женщины, как я. Любой бы принял за шутку. — Шоколад был очень вкусным. Вообще, на этом поезде всё было прекрасно, кроме скамейки третьего класса.       — Сержант, мне от ваших слов только хуже стало, — со слезами в голосе произнёс Торинс, снова переходя на «вы».       — Так, только не начинай реветь, умоляю. Всё же было хорошо, я без обид. Не принял и не принял. Никто ещё не помер от безответной любви, — быстро сказала я, испугавшись, что у него снова начнётся эмоциональный кризис.       — Сержант, вы так говорите, потому что всё забыли, а если бы помнили, то никогда бы не простили. — И слёзы очень красиво начали наполнять его такие красивые синие глаза и так красиво стали стекать по его румяным щекам.       «Да ё-моё!» — обречённо думала я. Не помню — плохо, забыла — тоже плохо.       Но Торинс в этот раз просто красиво плакал. Сидел тихонечко, носом только хлюпал.       Может быть, действительно я его любила? Всё-таки он такой красивый. Да, капризный, сложный, шумный, надоедливый, раздражающий, плачущий, драматичный, но зато красивый.       Съев всю плитку шоколада, я обратилась к нему:       — Скоро Ледо. Думаю, там наши с тобой пути и разойдутся.       Торинс тут же всполошился.       — Нет-нет-нет, сержант, нигде мы с вами не разойдёмся. Вместе поедем в Анхеи. В Ледо купим билет до Самира, а там пересядем уже на спецпоезд до Анхеи.       Я ничего не стала говорить вслух, но для себя уже решила, что в Анхеи наша с ним дорога подойдёт к концу.