Случайная симфония

      Застать Монику Сандерс в плохом расположении духа словно прочесть книгу Эко Умберто – классика. То ей солнце не так светит, то кофе недостаточно горький, то еще что-нибудь более бредовое. Антуанетта привыкла видеть подругу такой и никогда не была против ее повседневных ругательств по любому поводу.       Из-за ворчливости люди обычно воспринимали Монику как бессердечную стерву. В ней действительно присутствовала толика эгоизма, но было бы чрезмерно глупо утверждать, что у нее нет сердца, согласитесь? Просто ее сердце было открыто для немногих. Причина такого отрешенного поведения крылась, скорее, в меркантильности других и, может, немного в грубом сарказме, который понять было суждено далеко не каждому. Впрочем, Антуанетта по неизведанной причине могла понять, а главное – принять Монику такой, какой она являлась на самом деле, – суровой, закрытой и, порой казалось, обреченной.       Однако сегодня Моника молчала. Если из нее не сыпалась тонна оскорблений, значит, дела обстояли хуже некуда.       Моника поставила сковордку на плиту, добавила оливковое масло и принялась жарить только что нарезанные овощи. Девушки частенько собирались вместе по пятницам, чтобы отпраздновать конец рабочей недели вкусным ужином и поделиться последними новостями.       – Подай, пожалуйста, розмарин, – попросила Моника, завязывая золотистые волосы в аккуратный хвост.       Обычно она делала это строго перед готовкой, чтобы не мешались в процессе работы, но сегодня все определенно было как-то иначе. Моника казалась потерянной, словно странник в глухом лесу, и забыла сделать сразу несколько привычных вещей.       Антуанетта полезла в небольшую коробочку на столешнице и, шурша, стала перебирать пакетики со специями.       В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь шипением масла на раскаленной сковороде и включенной вытяжкой. Моника пока не собиралась говорить о себе и своих проблемах. И Антуанетта целесообразно не стала на этом настаивать.       «Будет готова – расскажет. Она знает, что я всегда рядом».       Антуанетта протянула подруге пачку розмарина и пожаловалась с легкой улыбкой на губах:       – Представляешь, мне еще столько зачетов по итальянскому проверять! Даже не знаю, как управиться с ними за такой короткий срок!       – А что ж ты раньше за это не взялась, бедолага? – укорила ее Моника.       Антуанетта фыркнула, наигранно обидевшись.       – Ничего ты не понимаешь, Моника! До этого мне нужно было разобраться с диагностиками!       Антуанетта сравнительно недавно получила стабильную работу с хорошим заработком и прикладывала все усилия, чтобы ее занятия приносили ученикам как можно больше знаний, расширяли кругозор и удовлетворяли потребность в комфортной обстановке, где каждый мог бы спокойно подойти к ней, поделиться переживаниями и спросить совета. Антуанетта безмерно любила свою профессию, ценила за возможность помогать детям с учебой, причем как с научной учебой, так и с жизненной, но, как личность спонтанная или, можно даже сказать, непостоянная, она частенько откладывала всю бумажную работу на потом. И вот что из этого выходило: кофе, недосып, еще больше кофе и краткие минуты страданий, в которые она могла пожаловаться Монике о своей неорганизованности. И снова кофе.       – Бедолага, – повторила Моника, перекладывая овощное рагу со сковородки на тарелки. – Тебе не кажется, что стоило равномерно распределить все дела?       – Ты же знаешь, у меня не получается! Сначала я думаю, что проверю часть работы в понедельник, во вторник заполню отчеты, а в среду – вернусь к той части, которую не доделала в понедельник, но...       – Но?       – Не судьба, Моника! То ко мне подходит Родриго и говорит, что у него закончился мел в кабинете, и я, как самая понимающая коллега, бегаю по всем этажам в поисках мела, то мы с педагогическим составом пьем чай в учительской, то ко мне подбегают ученики и рассказывают про свои безумно интересные приключения на каникулах. А потом наступает момент, когда просто хочется лечь в кровать и проспать там неделю. Ну, ты и сама понимаешь.       Моника лишь звонко рассмеялась. Антуанетта сначала обрадовалась ее улыбке, но потом, когда по щекам подруги неожиданно начали скатываться крупные слезы, она обеспокоенно подскочила к ней и крепко обняла.       Моника, как обычно, пыталась сохранить самообладание, но у нее ничего не вышло.       – Моника, ты чего?.. Что случилось? Я же вижу, что ты сегодня чем-то очень встревожена. Выговорись – вдруг полегчает.       И Моника начала говорить, периодически заикаясь от истерики и путаясь в словах.       – Альфонсо сегодня разговаривал с мамой... – она запнулась, помолчала пару минут и с болью в сердце продолжила выдавливать из себя дурацкие буквы: – Они опять перепугались из-за Карлоса, а крайняя кто? Правильно – я! Терпеть не могу! Как она может использовать Карлоса, чтобы оправдать себя! Они же с папой, видите ли, не могут объяснить ему, почему выперли меня из дома! Он же еще слишком маленький, чтобы слышать о таких непристойностях, как гомосексуальные отношения! Как я устала, как же я устала скрывать себя от этого мира! А ужаснее всего то, что родителей я могу оставить позади, а Карлоса – нет! Они причинили мне столько боли, а он – всегда любил меня! И я боюсь... Не знаю, чего боюсь! Того, что он, как и родители, может меня разлюбить и тем самым разбить окончательно, или того, что ему всю жизнь было плевать на условности и мы... упустили столько времени!..       Голос Моники сорвался, и она только сильнее зарыдала, уткнувшись лицом в плечо Антуанетты.       – Неужели я отвратительна? Отвратительна тем, что мне, девушке, нравятся другие девушки? Неужели это проблема в современном обществе?..       – Моника, конечно, нет. Даже не думай себя винить! Твои родители – гнилые люди. Вот кто по-настоящему отвратителен, но не ты... Никак не ты. А Карлос... Он же твой младший брат! Ты всегда с таким трепетом и любовью говорила о нем! Я чувствую, что он поймет тебя, что он примет тебя. Ты только дай ему шанс.       – Я... скучаю по нему, – наконец призналась Моника. – Но я так не хочу разрушать его доверчивый взгляд на мир. На родителей.       И в этих словах крылось столько отчаяния от разлуки с родным братом, таким искренним и заботливым, что Антуанетта не заметила, как сама начала плакать, предаваясь горю вместе с Моникой.

***

      Подруги запаслись большой тарелкой сырного попкорна и весь вечер смотрели любимый детективный сериал, надеясь таким образом отвлечься от проблем, которые им преподнесла жизнь. Антуанетта и сама не заметила, как уснула на диване перед телевизором. Проснулась она уже под утро от чьего-то разговора по телефону.       Моника говорила чуть ли не шепотом, но спросонья ее голос казался непривычно громким. С кухни донеслось:       – Эй, не вешай нос, Карли. Еще увидимся как-нибудь.       Антуанетта поднялась с кровати, услышав знакомое имя в разговоре. Затем босиком прошлепала до кухни и остановилась, облокотившись о дверной косяк.       – Как-нибудь, – глухо повторил Карлос. – Мони, я не тупой. Я не знаю причину, по которой ты ушла из дома и рассорилась с родителями, но неужели так сложно хотя бы разок встретиться со мной? Я ведь не настаиваю на сбор всей семьей. Не знаю... – Карлос замялся. – Можно просто вдвоем поболтать немного.       «Ушла из дома?» – Моника мысленно рассмеялась. Родители выгнали собственную дочь, как только ей стукнуло восемнадцать. А все из-за чего? Из-за той одноклассницы Розмари, с которой они разок поцеловались? Вот уж причина!       – Давай поговорим об этом позже, ладно?       – У тебя эта тема всегда на потом откладывается. Поэтому поговорим сегодня. Я уже еду.       Недоумение проскользнуло на лице Моники.       – В смысле едешь? Куда? – спросила она, хотя и так знала ответ.       – В Милан.       Антуанетта слышала разговор только с одной стороны, а потому не могла сделать никакие выводы. Что, черт возьми, сейчас происходило?       – Карлос, ты сумасшедший! Родители в курсе?       – Нет, Мони. Разумеется, нет. Я сказал, что поеду к Лоренцо на эти выходные. Он недавно переехал в Виджевано, так что они охотно мне поверили.       В трубке повисло молчание.       – Ты не рада, Мони? – робко уточнил Карлос. – Этого стоило ожидать. Все это время ты пыталась отдалиться от меня, да? Скажи, в чем причина?       Моника судорожно вздохнула, заставляя легкие пропустить воздух. Пальцы заметно подрагивали, отчего телефон трясся в ее руках, словно работающая несколько часов подряд стиральная машинка. Она долго подбирала слова и, наконец, через силу выдавила:       – Поговорим, как приедешь. Адрес скину сообщением. Увидимся.       И она бросила трубку.       Антуанетта медленно приблизилась к подруге и осторожно спросила:       – Ты в порядке?       – Карлос скоро приедет... Как мне себя вести? Я не хочу ранить его, но и сама быть...       Моника резко замолчала, пытаясь взять под контроль всколыхнувшиеся чувства.       «...быть раненной тоже не хочу». Антуанетта знала, что она хотела сказать именно это.       – Я боюсь рассказать ему. Что, если он не поймет? Не примет меня... такой?       Как же Антуанетте были знакомы эти страхи! И она боролось с ними по сей день.       – А какой ты должна быть, Моника? Притворяться кем-то другим? Ты же знаешь, что это не вариант. Если он не примет тебя настоящую, тогда он просто не твой человек.       Моника жалобно всхлипнула.       – Это не так работает.       – Поверь, я понимаю. Но все говорят, что это должно так работать.       – Кто все? Скажи мне, кто придумал эти долбаные правила?       – Я не знаю...       Моника уткнулась лицом в ладони.       – Все. Хватит. Мне уже надоело постоянно рыдать!       Она резко подняла голову, уставилась на себя, отражающуюся в окне, и мигом утерла слезы. Лицо Моники приобрело привычное отстраненное выражение, но светлые глаза, похожие на капли утренней росы, выдавали ее с потрохами. За маской каменного спокойствия крылись иные чувства, и это было неизменно.       Антуанетта легонько коснулась руки подруги, выражая поддержку.       – Я могу что-то для тебя сделать?       – Вряд ли. Спасибо, что выслушала мое безудержное нытье, но дальше я сама. Не могу просить тебя остаться. Это должен быть приватный разговор с братом. Настало время встретиться со своими страхами лицом к лицу.       Моника знала, о чем говорила. Она всегда старалась думать головой, взвешивать факты, приходить к выводам и еще раз думать, думать, думать... Но мысли, какими бы логичными и разумными они ни казались, не могли предоставить ей душевное спокойствие и действовали лишь, как средство отвлечения от других, более глубоких ощущений, которые, безусловно, горели в ее сердце, отзываясь жгучей болью.       – Ты уверена?       Беспокойство за подругу не отпускало Антуанетту. Точно ли все будет хорошо?       – Нет, я уже ни в чем не уверена, – объявила Моника, медленно покачав головой. – Но одно я знаю точно – если не сделаю этого сейчас, буду бежать от проблем целую вечность. Постоянные избегания Карлоса только доказывают это. Я бы даже не помыслила о простом разговоре с ним, если бы он так неожиданно не позвонил мне, поставив перед фактом, что едет в Милан. Ко мне. Несмотря ни на что. Может, этот разговор мне ничего не даст, но я потеряю больше, если промолчу, ведь так? Мне страшно. Мне очень-очень страшно. Но я должна. Ради себя.       Слова Моники имели смысл. Они всегда имели больше смысла, чем могло туда поместиться. В голову Антуанетты закралась дерзкая мысль: «Вернись к скрипке. Ты потеряешь больше, если не попробуешь вновь играть для себя! От чистого сердца, а не ради карьеры или родителей».       – Я тебя поняла, – Антуанетта мягко улыбнулась, заключив подругу в нежные объятия. – Надеюсь, все образуется. И если вдруг что-то...       – Знаю, – прервала ее Моника. – Спасибо.       Напоследок крепко стиснув подругу, Антуанетта отпустила ее и, попрощавшись, покинула квартиру. Ожидая лифт, она пребывала в замешательстве. Все, что сейчас происходило, не касалось ее личной жизни напрямую, но при этом произвело такое сильное воздействие, что становилось не по себе. Это заставило ее переосмыслить многое.       Дверцы лифта открылись и, словно в медленном вальсе, оттуда вынырнул высокий подросток. Его блондинистые кудри переливались в тусклом свете лампы; голубые глаза смотрели прямо, но в них можно было уловить остатки паники. Антуанетта не могла не узнать этого парня. Как же он был похож на Монику! Антуанетта видела их совместные фотографии и всегда поражалась такому очевидному сходству. Но сходство заключалось не только во внешности – Карлос Сандерс переживал из-за этого разговора так же, как и Моника.       – Доброе утро, – быстро пролепетал он.       Вежливый.       – Доброе, – отозвалась девушка и уже собиралась зайти в лифт, как дверь в квартиру под номером двадцать четыре распахнулась и оттуда выглянула Моника с расческой в руках.       – Антуанетта, ты забыла!       Увидев Карлоса, она мгновенно оробела.       – Привет, – он неловко улыбнулся, переминаясь с ноги на ногу.       – Привет.       Антуанетта выхватила у Моники расческу, пробормотав что-то вроде «спасибо», и успела заскочить в лифт. Двери мгновенно закрылись.       Настал решающий момент.       Как бы Моника ни боялась, ей оставалось только принять такой исход.       – Проходи.       Карлос качнул головой, указывая в сторону лифта.       – Я не помешал? Кажется, это твоя знакомая.       Моника пожала плечами, небрежно бросив:       – Стоило подумать об этом перед тем, как покупать билеты в Милан.       Карлос неловко кашлянул, пытаясь скрыть волнение.       – Что ж, возможно, это и правда было поспешное решение, но я не сожалею, потому что это дало мне шанс...       «Увидеться с тобой», – вот, что он хотел сказать. Но не сказал. Потому что это было бы сущей пыткой для его сестры.       – Да не стой же ты на проходе!       Моника втащила Карлоса в квартиру. Так странно было видеть его спустя столько лет. Моника даже заметила, что брат подрос на несколько сантиметров. А ведь она помнила его совсем ребенком! Однако в свои семнадцать Карлос казался мудрее всех взрослых вместе взятых.       Когда они прошли на кухню, Моника спросила:       – Ты завтракал? Я еще не успела. Голодная, как волк. Будешь что-нибудь? Чай с тирамису? Кофе?       – Да, кофе. Спасибо.       Карлос осмотрелся. Кухня была выполнена в светлых тонах. Впрочем, как и вся квартира. Он это приметил еще на входе. Несмотря на свой гардероб, пестрящий разными цветами и фасонами, в интерьере Моника всегда предпочитала классику и минимализм. Идеально убранная посуда. Порядок буквально на каждой полочке. Чисто и аккуратно.       «Типичная Моника и ее перфекционизм», – невольно подумалось Карлосу.       – У тебя здесь мило, – сказал он.       – Спасибо. Я потратила кучу времени, превращая эту ужасную квартиру в шедевр. Знал бы ты, во сколько мне обошелся ремонт! Почему сейчас все так дорого?       Моника еще некоторое время болтала о всякой чепухе, занимаясь приготовлением завтрака. Руки ее слегка подрагивали. Она чуть не уронила чашки на пол. Конечно, это не осталось незамеченным. Моника и без того сомневалась, что ее опухшее после беспрерывных рыданий лицо могло остаться незамеченным.       – Мони.       Просто «Мони». Никаких вопросов. Просьба, скрытая в ее имени. Мольба. Попытка понять.       Был ли смысл прятаться?       – Я не уходила из дома, Карлос.       Заявление одновременно удивило Карлоса и оставило в странном спокойствии, словно он уже знал, что за краткими ответами родителей на вопросы о Монике крылось нечто большее.       – Родители сами меня выгнали. И да, я знаю, как смешно это звучит. Мы же все-таки в двадцать первом веке...       Карлос внимательно слушал, поглощая каждое сказанное слово и переваривая его смысл.       – Дело в том, что... – голос ее дрогнул, притих. – Может, не стоит?       Она отвернулась, вновь принимаясь за приготовление кофе. Помолчала с минуту. И продолжила, неизвестно откуда набравшись храбрости:       – Я... Мне нравятся девушки, Карли. А родители у нас гомофобы. Вот так.       Столько боли, столько переживаний поместилось в глупую пару слов!       Карлос молчал. И это молчание было невыносимо. Удушающе.       – Мони, – он произнес это так нежно, так трепетно и невинно, будто Моника была хрупким непорочным цветком, а не колючей розой в саду с бегониями. – Мони.       Наигранное спокойствие Моники дало трещину. Она и не поняла, когда начала плакать. Ее плечи дрожали под натиском собственных переживаний. Карлос сорвался с места и обнял ее со спины.       – Мони, какая мне разница, кто тебя привлекает. Парни или девушки. Ты моя сестра, Мони. Я люблю тебя. И буду любить тебя вечно. Несмотря ни на что. Я желаю тебе счастья, а остальное мне совершенно не важно.       Моника осторожно обняла брата в ответ, словно заново привыкая к его прикосновениям.       – Мне так много надо тебе рассказать, Карли.       – Мне так много надо о тебе узнать, - прижимаясь к Монике, пробормотал Карлос.       Существует множество историй любви. И по неизведанной причине самая недооцененная из них – про братьев и сестер. Она же – невероятно сильная.