Два мира

      Двери в павильон Алого Лотоса распахнулись, и Чу Ваньнин вздрогнул, прижимая платок ко рту.       В черных одеждах и доспехах, заляпанных кровью, в комнату вошел Тасянь-Цзюнь. Его глаза запали, очерченные темными кругами, лицо осунулось, бледное настолько, что даже губы потеряли цвет.       — Чу Ваньнин, — процедил он сквозь зубы, и сделал медленный шаг вперед. — Этот достопочтенный долго щадил своего братца, но знаешь ли ты, что тот безо всяких колебаний вонзил в меня меч?       Он сделал еще несколько шагов вперед, а Чу Ваньнин, пронзенный страхом, отступил, вжавшись в стену.       — Сюэ Мэн?.. Он жив?       — Об этом ты спрашиваешь своего супруга? — заорал Тасянь-Цзюнь и швырнул свой меч на пол. — Конечно, маленький Феникс, любимец Небес тебе важнее остальных учеников, так? Всегда, всегда… Всегда! — словно в бреду, закричал Тасянь-Цзюнь.       Чу Ваньнин опустил дрожащие руки и подошел к нему. Что бы ни случилось, он не в силах был это исправить. Снова.       — Покажи свою рану, — сказал он, стараясь сдержать страх в голосе.       — Пошел нахуй!       Тасянь-Цзюнь наотмашь ударил Чу Ваньнина так, что тот не устоял на ногах. Прижав ладонь к горящей щеке, он медленно поднялся.       Его сердце разрывалось на части от мысли, что Мо Жань перешел последнюю черту и убил собственного брата. А он, их бесполезный учитель, оплакивал тут свое одиночество. И правда — брошенная наложница.       — Не хочешь показывать рану мне, позови лекаря, — сказал он холодно.        — Думаешь, этого достопочтенного так просто убить? Ха! Спроси у этого самовлюбленного засранца, хватит ли для этого одного удара мечом.       Надежда, против воли, вспыхнула в глазах Чу Ваньнина, и Тасянь-Цзюнь мигом ее заметил.       — Радуешься, что тот еще живой? Так это ненадолго. Теперь ему никуда не деться, пусть гниет в темнице, пока не решу, какую бы казнь ему устроить. Он не заслужил быструю смерть от меча этого достопочтенного.       Чу Ваньнин пошатнулся.        Его слабое тело едва вынесло новость о пленении Сюэ Мэна. Ноги дрожали, к горлу подкатывала тошнота. Без сил он опустился на колени и прижался лбом к полу.       — Умоляю, — он сглотнул желчь и продолжил: — Умоляю Его Величество смилостивиться над братом. Я умоляю… — он замолчал, не зная, что пообещать взамен.       Тасянь-Цзюнь, видно, думал так же.       — Что толку молить меня, Чу Ваньнин? Я у тебя все отобрал. Ну, снова дырку свою предложишь? — сказал он со злостью и рассмеялся.       Чу Ваньнин зажмурился, но не поднялся с колен.       — Хватит просить за этого никчемного засранца, — сказал Тасянь-Цзюнь и вздернул Чу Ваньнина на ноги.        Их лица сблизились, и в глазах Тасянь-Цзюня он снова увидел эту черную тоску, которая теперь появлялась все чаще. Хотелось положить ладонь на щеку, провести, утешая, но Чу Ваньнин знал, что в лучшем случае лишится руки, а в худшем услышит насмешку.        Тасянь-Цзюнь вглядывался в его лицо, и понемногу злая улыбка расцветала на его бледных губах.       — А ведь есть одна вещь.       Чу Ваньнин настороженно глянул на него. Что за новое унижение породила для него фантазия Тасянь-Цзюня?       — Знаешь, почему этот гаденыш напал на меня?        Чу Ваньнин медленно покачал головой.       — Тебя искал, — выплюнул Тасянь-Цзюнь и оттолкнул его от себя, будто с брезгливостью. — Все кричал, что я тиран и неблагодарный пес, раз держу в заточении Учителя. Но разве ты в тюрьме, а?       Тасянь-Цзюнь обвел рукой комнату.        — Ты не пленник, ты моя добродетельная наложница, — сказал он, и Чу Ваньнин скривился от упоминания его положения.        Улыбка Тасянь-Цзюня стала шире.       — Дам тебе ночь на раздумья. Если хочешь спасти этого недоумка, то утром мы навестим его, и ты, моя дорогая супруга, скажешь своему ученику, что живешь со своим мужем и ни за что не покинешь его.        Он схватил Чу Ваньнина за волосы и запрокинул его голову.        — Ты понял меня, Чу Фэй? Если откажешься, то я все равно притащу тебя в темницу и на твоих глазах засуну ему в глотку плод линчи и запытаю до полусмерти, чтобы он еще год страдал от невыносимой боли и только потом издох.       Чу Ваньнин оцепенел, не в силах вымолвить ни слова.       — Ты понял? — заорал Тасянь-Цзюнь и встряхнул его. — Что, свою гордость ставишь повыше, чем жизнь любимца? — Он вдруг рассмеялся: — Ну ты и сука.        Чу Ваньнин уже знал, что согласится. Что значит невыносимый стыд перед учеником в обмен на его жизнь? Просто он слишком долго жил как добродетельный человек, который и не думал, что когда-либо вступит в брак, не говоря о всем разврате, что происходил между ним и Тасянь-Цзюнем. И он боялся.        Во дворце только несколько живых душ ведали о его истинном положении: евнух Лю, придворный целитель и Сун Цютун. Хотя та не могла знать наверняка, но подозревала его, это точно. Прислуживали ему марионетки Тасянь-Цзюня, а лицо наложницы Чу никогда не показывали публике.       Первые годы он взрывался, едва слышал от Тасянь-Цзюня унизительный титул, но со временем жгучий стыд осел пеплом в его душе. С какой силой он вспыхнет, когда ему придется признаться своему ученику, что он вступил в брак с Тасянь-Цзюнем? Более того… Ради кого он пошел на такой шаг?       — Сюэ Мэн не должен узнать, — одними губами прошептал он.       — Что? — прищурившись, спросил Тасянь-Цзюнь. — Так ты отказываешься?       — Нет! — быстро ответил Чу Ваньнин. — Он не должен узнать, почему я согласился стать… стать…       Тасянь-Цзюнь рассмеялся.        — А ведь и правда. Узнать, что драгоценный учитель стал шлюхой Тасянь-Цзюня, вымаливая его жизнь… Братец от такой новости подохнет безо всяких пыток. Ладно, — милостиво разрешил Тасянь-Цзюнь. — Мне хватит его рожи, когда он узнает твой титул. Причины не важны. Пусть думает, что ты просто блядь, которая не смогла устоять перед моим трахом.       Чу Ваньнин вспыхнул от злости и забился в хватке Тасянь-Цзюня.       — Так-то лучше, — довольно сказал тот и внезапно отпустил его. — Приду за тобой утром.       С этими словами Тасянь-Цзюнь вышел из покоев, едва ли не насвистывая. Разительная перемена по сравнению с тем, в каком состоянии он пришел к Чу Ваньнину.              

***

      Чу Ваньнин мечтал удариться головой и стереть из памяти последний час.       Утром к нему пришел старик Лю, робко сжимая в руках ворох одежды.        — Его Величество распорядился, — сказал он и опустил взгляд.       Чу Ваньнин медленно подошел и вытянул из кучи первый попавшийся предмет. И долго рассматривал лежащую на ладонях прозрачную вуаль.       А потом выругался.       Тасянь-Цзюнь не остановился на признании, он пожелал, чтобы Чу Ваньнин предстал перед Сюэ Мэном в подобающем наряде.        Старик Лю попятился, увидев его взгляд.       — Прошу образцового наставника смилостивиться. Его Величество отдал четкий приказ — только в этой одежде вам будет позволено покинуть стены павильона Алого Лотоса.        — Помоги мне одеться, — выдавил из себя Чу Ваньнин и стиснул кулаки.       В конце концов, что значила непристойная одежда перед тем, что он собирался делать?       Облачившись в белый наряд, который казался насмешкой над его привычными одеждами, Чу Ваньнин нервно разгладил ткань, не решаясь посмотреть на отражение в полированном зеркале. Его суровая внешность, завернутая в нежные слои легких тканей, наверняка стала еще более отталкивающей.        Наряд, к его облегчению, не обнажал ничего лишнего, но его дразнящий крой, вышивка и декоративные элементы явно указывали на статус Чу Ваньнина. В последнюю очередь он накинул вуаль, полностью скрывающую его лицо. Ему предстояло пройти по всему дворцу в таком виде, и он был благодарен тонкой завесе, которая защитит его гордость от любопытных взглядов придворных.       Чу Ваньнин провел короткую медитацию и Тасянь-Цзюня встретил уже спокойным взглядом. Тот схватил его за руку и бесцеремонно повел за собой к Дворцу Ушань.        На них глазели.       Слуги кланялись низко-низко, а сами пытались бросить взгляд на Чу Ваньнина, заинтригованные, что за внешность прячет наложница Чу. Невольно Чу Ваньнин все сильнее стискивал ладонь Тасянь-Цзюня. Ему нужно было за что-то держаться, чтобы не начать кашлять кровью от гнева и унижения.       Но все это были мелочи по сравнению с представлением в камере.       Сюэ Мэн, в грязной от крови одежде, сидел на каменном полу, но при виде Тасянь-Цзюня вскочил на ноги, гневно хватаясь за прутья своей клетки.       — Какого черта ты приволок в такое место наложницу? — без предисловий выплюнул Сюэ Мэн. — Нашел время хвастаться. Псина ебливая.       Чу Ваньнин вырвал руку из хватки Тасянь-Цзюня и сбросил с лица вуаль. Сюэ Мэн поперхнулся словами, лицо его стало белее одежд Чу Ваньнина.       — Учитель?! — в его голосе было недоверие и надежда, а потом глаза Сюэ Мэна заблестели, он прижался лбом к прутьям, не в силах сдержать чувства. — Вы живы, — сказал он с дрожью.       — Сюэ Мэн, — только и мог пересохшим ртом произнести Чу Ваньнин.       — Отпусти его! — закричал тот внезапно. Он вперился взглядом в Тасянь-Цзюня и продолжал: — Хватит мучить Чу Ваньнина, освободи его. Мо Жань! Он ведь и твой Учитель. Прояви хоть каплю благородства.       От этих слов Тасянь-Цзюнь в одно мгновение рассвирепел и схватил Чу Ваньнина, притягивая его в грубое объятие.       — Ты ведь сам называл меня дворовой псиной, — выплюнул он. — Откуда у меня благородство, Мэнмэн?       Чу Ваньнин подавил желание вырваться из хватки и облизал губы, все не решаясь начать признание.       — Даже дикое животное знает, что такое благодарность!       — И за что мне благодарить его?       — Ублюдок! Вырядил его как... как…       — Ну, смелее, малыш Мэнмэн.       Они едва не сцепились, прямо так, через прутья камеры, и Чу Ваньнин не выдержал:       — Хватит!       Он вырвался из хватки Тасянь-Цзюня. Чу Ваньнин смотрел в пол, а губы двигались будто сами собой:       — Я вступил в брак с Мо Жанем и никуда не уйду. Больше не ищи со мной встречи.       В темнице повисла звенящая тишина, а потом Сюэ Мэн рассмеялся.       Лицо Чу Ваньнина потемнело от унижения.       — Что ты еще придумаешь, сукин сын? — спросил он у Тасянь-Цзюня. — К чему ты заставил Учителя сказать такую мерзость?       Тасянь-Цзюнь молчал, и Чу Ваньнин понял, что вот она — настоящая плата.        — Я добровольно совершил с ним три поклона и признал своим мужем, — мертвым голосом сказал Чу Ваньнин. — Это не выдумка.       — Что?.. — вопрос Сюэ Мэна прозвучал не громче выдоха. — Учитель? — жалобно позвал он, и Чу Ваньнин поднял взгляд.        — Это правда, — сказал он.       Сюэ Мэн только мотал головой.        — Но императрица... Императрица ведь Сун Цютун. Все знают!       — Чу Ваньнин — моя вторая супруга, — любезно пояснил Тасянь-Цзюнь.       Сюэ Мэн осел на пол, все еще цепляясь за прутья решетки.       — Прощай, Сюэ Мэн, — сказал Чу Ваньнин и развернулся.       — Учитель!        Жалобный голос Сюэ Мэна преследовал его всю дорогу из темницы, но Чу Ваньнин только крепче сжимал тонкую вуаль в руках и не сбавлял шага.              

***

      Чу Ваньнин вернулся в покои один. Старик Лю суетился рядом, разливая по пиалам свежезаваренный чай, и причитал себе под нос. Чу Ваньнин не слушал.        Он заслужил все, что с ним случилось. Будь он чуть более мягким, а не таким гордецом, будь он добрее, заботливее, ни один из его учеников никогда бы не пострадал.       — Выметайся, — услышал он резкий голос Тасянь-Цзюня, и старик Лю с поклонами поспешил покинуть покои.       Чу Ваньнин не поднял взгляда. Его мысли блуждали в воспоминаниях, каждая ошибка снова и снова вспыхивала перед его мысленным взором.       Тасянь-Цзюню скоро надоело его молчание.       — Так уж стыдно быть мужем императора? — со злостью спросил он и дернул подбородок Чу Ваньнина вверх.       Чу Ваньнин не ответил, что привело Тасянь-Цзюня в ярость. Даже сейчас Чу Ваньнин не сумел смирить свою гордость, дать ответ, который от него ждали. Покориться, признать свое место. Ему думалось, когда он полностью подчинится, тогда его сердце просто-напросто остановится. Такой он был человек, этого не изменить.       Гнев Тасянь-Цзюнь выплескивал привычным способом — стащил с Чу Ваньнина вульгарное одеяние и толкнул его на кровать.       — Ни одной отметины не осталось, — сказал он, с силой проведя ладонями по груди Чу Ваньнина. — Скажешь, что не скучал по ласкам этого достопочтенного?       Этого вопроса хватило, чтобы ответный гнев вспыхнул в глазах Чу Ваньнина, и он отбросил наглые руки. Но Тасянь-Цзюнь только усмехнулся и схватил его запястья, а потом завел их за голову Чу Ваньнина, пригвоздив его к постели.        — Вот так. Кусайся, Чу Фэй, сразу напоминаешь живого человека, а не куклу.       А потом сам вонзил зубы в шею Чу Ваньнина, обновляя собственнические метки.       — Человек ты или животное? — не выдержал Чу Ваньнин после очередного злого укуса.       — Твой любимчик зовет меня псом. Зря, что ли? — с блеском в глазах ответил Тасянь-Цзюнь, а потом слизнул кровь, выступившую на белой коже Чу Ваньнина. — Я иногда и правда хочу тебя сожрать, Ваньнин.        Настроение его вдруг изменилось, и он впился в губы Чу Ваньнина, так что вкус собственной крови наполнил его рот.       — Два месяца, — прошептал Тасянь-Цзюнь. — А ты даже не спросил, где я был.       Чу Ваньнин отвернул голову, не желая говорить.        Тасянь-Цзюня это раззадорило еще больше, и он принялся целовать и кусать все его тело. Потом он грубо сжал его бедра, вынуждая раздвинуть ноги — Чу Ваньнин пытался пнуть его, но силы их были несоизмеримы, и он с отчаянием сдался, готовый к болезненному вторжению. От этой мысли накатила тошнота такой силы, что он прижал обе ладони ко рту. Но стало только хуже. Он часто задышал, на висках выступила испарина, и он понял, что не сумеет сдержаться.       — Пусти... Пусти меня! — с отчаянием взмолился он, но Тасянь-Цзюнь и не думал останавливаться. — Мо Жань! — в его голосе прорезался настоящий страх, и Тасянь-Цзюнь от неожиданности отпустил его.       Чу Ваньнин едва успел свеситься с кровати, как из него извергнулись жалкие остатки чая и вода — все, что он смог впихнуть в себя перед унизительной встречей.       Он дрожал, пытаясь справиться со спазмами.       Тасянь-Цзюнь сначала молчал, а потом спросил мрачным тоном:       — Настолько противно быть со мной?       Вместо ответа Чу Ваньнин снова содрогнулся, чувствуя во рту вкус желчи.       Тасянь-Цзюнь схватил его за волосы и поднял, заглядывая в лицо. Чу Ваньнин коротко дышал, молясь, чтобы его снова не стошнило. В уголках глаз скопились слезы. Унизительнее ситуации и не придумаешь.       Так он считал до той поры, пока двери в его покои не распахнулись.       Тасянь-Цзюнь тут же обернулся, готовясь убить наглеца, но ничего не успел сделать — красная вспышка пронеслась по комнате, и он оказался в тугом плену ивовой лозы.        Чу Ваньнин застыл в ужасе, встретившись взглядом с хозяином оружия.              

***

      — Учитель, — шепотом позвал Мо Жань, напряженно ступая по знакомым и в то же время чужим плитам дороги на пике Сышэн.        Но Чу Ваньнин пристально всматривался в окружающую обстановку и не ответил.       Они вышли из врат недалеко от павильона Алого Лотоса, что было им на руку, ведь сперва стоило найти Чу Ваньнина из этого времени. И пока шли, чувство неправильности становилось все сильнее.        У подъема к павильону Красного Лотоса они встретили первого стражника.       — Это мертвец, — сказал Мо Жань, но Чу Ваньнин и сам чувствовал ауру существа. — Где же ученики?       — Молчи и гляди в оба, — бросил тот вместо ответа.        За всю дорогу они так и не встретили ни одного живого человека, но мертвецы, к большому их удивлению, тупо пялились и не пробовали их остановить. Так что оба решили не нападать первыми, чтобы не привлекать внимания раньше времени.       Несмотря на ясный день, Мо Жаню чудилось, что все это место окутано мрачными тенями. Он мечтал поскорее добраться до старшего Учителя — так он стал называть другого Чу Ваньнина в своих мыслях.       Они добрались до дверей в покои Чу Ваньнина, когда тот остановился, будто прислушиваясь. Он чуть прищурил свои прекрасные глаза и проговорил:       — Внутри живые люди.       Мо Жань кивнул и потянулся к створкам, но Чу Ваньнин, как всегда, опередил его и распахнул их первым.       Картина, представшая перед ними, навсегда отпечаталась в сознании Мо Жаня. Старший Учитель, полностью обнаженный, болезненно изгибался в чужой хватке. Всего один вдох — но Мо Жань успел увидеть уродливые синяки и раны на теле этого Чу Ваньнина, его глаза блестели от слез, он дрожал…       Ярость, которой Мо Жань давным-давно не испытывал, взревела в нем, будто дикий дракон. Цзяньгуй без команды легла в руку, и мучителя его прекрасного, доброго, нежного Чу Ваньнина в ту же секунду смело. То ли от света его лозы, то ли от гнева — все перед глазами Мо Жаня окрасилось в алый.       Преступник начал вырываться из пут с такой силой, что даже божественное оружие с трудом его удерживало, но не было существа, которое могло навредить его Учителю, пока Мо Жань дышал. Он послал поток силы по Цзяньгуй, и ублюдок выгнулся от боли, прекратив попытки разорвать лозу.       — Учитель, — с трудом сглатывая, позвал он и посмотрел на своего Чу Ваньнина.       Тот стоял без движения, будто не человек, а каменная статуя. Учитель не сводил взгляда с Чу Ваньнина на постели. Лицо медленно искривилось в брезгливую гримасу — Мо Жань никогда еще не видел таких сильных чувств на его лице.       Мо Жаня так поразила реакция Учителя, что он невольно ослабил давление силы, и тварь в плену Цзяньгуй наконец раскрыла пасть.       — Ты сожрешь свои глаза! Ты уже труп, сука! Не смей смотреть на него!       Голос звучал с такой злобой, что Мо Жань содрогнулся, но, наплевав на пустые угрозы этого демона в человеческом обличье, он поспешил к кровати, на которой все так же без движения сидел его старший Учитель. Он скинул верхнюю мантию — из простой ткани, но белую, как у его Учителя — и набросил на плечи старшего, скрывая от мира то, как сильно его ранили.       В этот момент ублюдок на полу едва не оглушил его своим ревом:       — Твою мать, Чу Ваньнин, так и будешь сидеть? Беги!        Он снова бился в путах, и по полу разлетелись алые искры от той силы, с которой он стремился разорвать Цзяньгуй.        — Я отрублю тебе руки, блядь! Не трогай его!       Мо Жань больше не слушал грязные проклятья. Вместо этого он опустился на колени рядом с постелью и прошептал:       — Учитель, теперь все будет хорошо. Учитель, я о тебе позабочусь.       В этот момент Чу Ваньнин, сидящий на постели, словно пришел в себя. Но посмотрел он не на Мо Жаня. Он перевел взгляд за его спину, туда, где все так же без движения стоял настоящий Учитель Мо Жаня. Его лицо стало еще бледнее, а потом он стянул на груди накинутую Мо Жанем мантию и поднялся на нетвердых ногах.       Мо Жань обернулся и проследил взглядом его путь. Старший Учитель прошел мимо заткнувшегося преступника, а потом упал на колени перед Чу Ваньнином.       — Спаси его, — хрипло попросил он. — Я не справился. Спаси. Умоляю.       За кого просил Учитель? Мо Жань наконец посмотрел на подонка, которого удерживала Цзяньгуй.        Его сердце пропустило удар. Потому что он встретился взглядом с самим собой. Тот, другой Мо Жань сперва тоже пялился на него, а потом неловко изогнулся и посмотрел туда, где теперь, коленопреклоненный, стоял Чу Ваньнин этого мира.       — Ты! — крик, полный животного ужаса, разнесся по комнате.       И наконец его Учитель заговорил:       — Как ты позволил этому случиться?       Какого черта? Мо Жань быстро поднялся на ноги и подошел к Чу Ваньнину. К Чу Ваньнинам?       — Учитель, давайте сначала позаботимся о ранах старшего Учителя, — он опустился перед вторым Чу Ваньнином и попытался поднять того с пола.       Но старший Учитель не желал двигаться с места и снова заговорил:       — Я был глуп и небрежен. У меня больше нет ядра, я не в силах помочь Мо Жаню. На нем проклятье Цветка Долгой Ненависти. Я ничего не могу сделать, — с этими словами он прижался лбом к полу, снова и снова повторяя: — Спаси его. Спаси его…              

***

      Чу Ваньнин снова стоял на коленях, но ему было плевать. Его гордость — да что там от нее осталось? — ничего не значила, ведь перед ним был человек с золотым ядром, равным по силе тому, что было у него самого.        Услышав о проклятии, Чу Ваньнин из другого мира содрогнулся и бросил взгляд на застывшего от страха Тасянь-Цзюня.       — Тяньвэнь, — бесстрастно позвал он свое божественное оружие, и Тасянь-Цзюнь с удвоенной силой забился в путах.       — Не трогай меня, блядь! Чу Ваньнин! Только посмей меня коснуться этой!..       Его тираду прервало резкое:       — Десять тысяч гробов!        Тяньвэнь вспыхнула, и десятки лоз опутали Тасянь-Цзюня, запечатывая в божественной ловушке.       Чу Ваньнин обессиленно выдохнул. Если этот Чу Ваньнин хоть немного похож на него самого, он не станет вредить Мо Жаню. В этот момент его коснулись чьи-то руки, и он дернулся, пытаясь отстраниться. На него испуганно смотрел Мо Жань из другого мира. Он был так похож и одновременно не похож на его Мо Жаня, что у него заныло сердце.       — Что?..        — Пойдемте, Учитель, — мягко сказал он, протягивая раскрытую ладонь.       — Врата скоро закроются, — бросил ему другой Чу Ваньнин. — Хочешь — оставайся тут.       Чу Ваньнин не сразу понял, что ему предлагают. Уйти вместе с ними? Он тут же вскочил на ноги, но пошатнулся, и его осторожно подхватил Мо Жань, почтительно поддерживая под локоть.       — Как мы вас тут оставим? — сказал он и с укоризной посмотрел на своего Учителя.       Чу Ваньнин сглотнул. Тот, второй, бросил на них раздраженный взгляд, но не добавил ни слова. Казалось, что он совсем не против оставить Чу Ваньнина здесь.       Они вышли из павильона, и Чу Ваньнин бросил последний взгляд на место своего заточения. Он боялся поверить, что никогда сюда не вернется, что боги смилостивились и послали Мо Жаню спасение.       По пути к вратам Чу Ваньнин увидел вдоль тропы только черные камни Вэйци на местах, где раньше стояли порабощенные стражи. Тяньвэнь запечатала силы Тасянь-Цзюня, и все его марионетки обратились в прах. Сюэ Мэн на свободе, у этого мира тоже появился шанс на спасение.       Впервые Чу Ваньнин и правда обрел надежду.       На этот раз, ступая во врата Жизни и Смерти, он не боялся. Но стоило ему сделать шаг в другом мире, как перед глазами все перевернулось, и чудесный мир погрузился во тьму.