Два мира

      Тасянь-Цзюнь вытянулся на узкой кровати и закинул руки за голову.       Как же его затрахали все эти святоши вокруг, сговорились сделать из него не пойми кого. Ладно, его Ваньнин — без сил и хоть немного чувствует себя виноватым, но почему этот второй просто не убил Тасянь-Цзюня? Тем более, перед глазами есть лживый щенок, зачем им всем живой Тасянь-Цзюнь? Неужели правда ждут, что он покается, обреет голову налысо и будет до конца жизни замаливать грехи? Сдохнут раньше, чем это случится. У него столько дел и планов, надо немного продержаться, они со вторым Чу Ваньнином отыщут в этом мире Ши Мэя, он сорвет гнусный ошейник, и потом… Что он будет делать потом? Тасянь-Цзюнь закрыл глаза и попытался уснуть. Без толку думать о таких далеких вещах.        Холод кусает его тело, живот сводит от боли, он лежит на жесткой земле, а снежинки падают на голую кожу.       Вдруг теплые руки приподнимают его лицо. Такие теплые, что становится больнее. Он с трудом разлепляет глаза и видит своего спасителя. Конечно, проклятый Чу Ваньнин, кто еще это мог быть? Сейчас он видит это совершенно ясно, несмотря на истощение. Этот молодой Чу Ваньнин говорит с ним мягко, пряча собственную тревогу, он пытается накормить его, но Тасянь-Цзюнь выплевывает:       — Проваливай! Нахуй мне твоя милость не сдалась.        — Если ты и правда этого хочешь, — вздыхает Чу Ваньнин и поднимается с колен.       Его силуэт быстро тает вдали, пока Тасянь-Цзюнь пытается встать на четвереньки и ползти за чудесным видением. Он хочет кричать: “Я не это имел в виду!” Но сил в теле не осталось. Тасянь-Цзюнь падает лицом в промерзшую землю и чувствует, как на него холодным одеялом ложится смерть.       Пробуждение ото сна резкое, будто по лицу ударили. Тасянь-Цзюнь вскочил, ощупывая свое взрослое тело — он был живой, теплый, сидел все в той же постели, в которой заснул. И Чу Ваньнин не бросил его там. Просто сон.       Дверь без стука распахнулась, и на пороге появился его двойник. В глаза сразу бросилось, что тот подрастерял свою непробиваемую уверенность — взгляд тусклый, кожа бледная, словно и его мучили кошмары.       — Пошли, старший Учитель хочет поговорить.       — Сядь, встань, иди, — с ненавистью перечислил Тасянь-Цзюнь. — Надо ему — пусть сам приходит, нечего команды раздавать.       Но этот Мо Жань, щенок дрессированный, вдруг подскочил к Тасянь-Цзюню и схватил его за грудки.       — Сукин ты сын, — прошипел он. — Лучше сдохни, сделай всем одолжение.       — О, — довольно протянул Тасянь-Цзюнь, стискивая чужое запястье. — Неужели Мо-цзунши на хвост наступили? Теперь мне интересно, что же такое придумал мой Ваньнин, что ты чуть не ссышься от страха.       Он оттолкнул своего двойника и поднялся с кровати, пока тот стискивал зубы и пялился на него.       — Пойдем, — похлопал он Мо-цзунши по плечу. — Не заставляй Ваньнина ждать.       Настроение стремительно улучшалось.       Во время короткого завтрака его Чу Ваньнин сдержанно описал свой план — влезть им обоим в головы и показать Тасянь-Цзюню прошлое щенка. Якобы воспоминания этого достопочтенного подпорчены, а так он увидит их в первозданном виде. Стало понятно, от чего так бесился второй Чу Ваньнин, и чего боялся щенок. Хоть Ваньнин и сказал, что смотреть они будут только счастливые воспоминания, но даже их хватит, чтобы поймать этого труса на вранье.       Тасянь-Цзюнь расслабился. Ему ничего не стоило посмотреть то, что он и так помнил, а вот второму Мо Жаню придется лгать и изворачиваться, а на это глядеть — одно удовольствие.       Они начали прямо там — в надводном павильоне. Уселись чинно в кружок, взялись за руки — еще бы мантры затянули, и можно всем вместе в монастырь отправляться. Тасянь-Цзюнь только моргнул, как комната растворилась, а перед глазами появилась полуразрушенная хибара. Ну, это место он помнил. Столько раз сворачивался на тонкой циновке, прижимая ладони к ноющему животу. Жрать хотелось постоянно, мать пропадала целыми днями, старалась раздобыть денег. А Тасянь-Цзюнь лежал и все ждал, кто придет раньше: мама или смерть?        Обманули его, как всегда, подсунули воспоминание, которое долгие годы только подпитывало его ненависть — всех сальномордых от обжорства заклинателей, всех богачей он потом убивал с огромным удовольствием, вспоминая голодное детство.        Дверь в хижину распахнулась, и он увидел со стороны, как его мать с улыбкой входит внутрь. Сам он, мелкий, в латанной-перелатанной одежде, тут же вскочил с циновки и кинулся обниматься. В его руках после этого появилась лепешка, и он впился в нее зубами, откусывая сразу половину. Мама гладила его по голове и все приговаривала: “Не торопись”. Но он жадно ел, пока не остался совсем маленький кусочек. Тогда Мо Жань замер и поднял глаза на мать:       — Мама, а как же ты?       — Кушай, А-Жань, мама поела на улице.       Тасянь-Цзюнь видел, что мать врала, но довольно кивнул и доел остатки лепешки.        За окном давно стемнело, и несмотря на то, что почти весь день маленький Мо Жань провел в полудреме, борясь с голодом, он снова устроился на циновке, теперь в теплых материнских объятиях, и быстро уснул под нежное пение.        Мать прижалась долгим поцелуем к его макушке и прошептала:        — Я так люблю тебя, мое маленькое сокровище.       Тасянь-Цзюнь хмыкнул и повернулся — он так сильно погрузился в воспоминание, что забыл о своих спутниках.       — Отличное воспоминание, — сказал он. — Сколько людей я зарубил мечом, думая об участи моей матери.        Чу Ваньнин не отрывал взгляда от пары на циновке. Его лицо застыло, кулаки сжались. Второй Мо Жань глядел на мать с тоской, брови сведены, глаза потемнели.       — Моя мать любила меня, это я прекрасно помню. И ублюдков из ордена Жуфэн помню. Чего вы мне доказать хотели?       — Мама всегда была якорем, когда становилось слишком тяжело, я думал, что она бы расстроилась, если я опущу руки. Разве ты не помнишь, чему она учила нас?       — Конечно, я помню, как ее наивность и вера в людей оставила нас на улице. Давай-ка лучше другое воспоминание, как мы тащили ее раздувшийся труп по дороге, пока остальные отводили взгляд и гнали нас, как собак.       Чу Ваньнин резко повернулся к Тасянь-Цзюню и открыл рот, но в его глазах был такой страх, что слова не решились появиться на свет.       — Не только мама о нас заботилась, ты забыл госпожу Сюнь?       Тасянь-Цзюнь хмыкнул.       — Как мне забыть, что с ней сделала та сука? И что мы сделали потом, отомстив и за нее, и за себя.       Мо Жань вздрогнул и сделал шаг назад.       — Еще один человек, который за свою доброту получил пинки и унижение. А ведь она почти выкупила себя, мы могли бы жить другой жизнью, если бы та мерзкая тварь не вмешалась.        — Хватит!       Щенок задышал чаще, и окружение стало меняться. Теперь они были на пике Сышэн.        Тасянь-Цзюнь хотел продолжить, ведь Мо Жань этого мира так стремился спрятать правду о том, что вырезал всех ублюдков в “Пьяном Нефрите”, позволил себе в первый раз ударить в ответ, позабыв наставления матери. Вот это было по-настоящему счастливое воспоминание! Крики и мольбы жирного Мо Няня, которого он с удовольствием выпотрошил, как поросенка на бойне. Славный день!       Но время было упущено, и теперь он смотрел на себя чуть повзрослевшего, но все еще не достигшего даже шестнадцати лет. Молодой Мо Жань сидел за низким столиком, постоянно ерзая из-за неудобной позы, а рядом сидел Чу Ваньнин. Его Учитель терпеливо придерживал руку младшей версии Тасянь-Цзюня и что-то тихо объяснял, ведя кистью по бумаге.       Взгляд этого мальчишки вызывал у Тасянь-Цзюня только тошноту — как будто перед ним сам Будда раскрывает тайны вселенной.       Чу Ваньнин его мира отчего-то на эту картину вовсе не захотел смотреть, уставился в пол, пока щенок любовался парочкой за столом, как будто и правда увидел что-то хорошее.       — И чего ты ждешь? — спросил Тасянь-Цзюнь у Чу Ваньнина с отвращением, и тот поднял на него свой взгляд. — Учил меня писать, какое благородство. Ты, блядь, назвался моим учителем. Это твоя обязанность.        Он едва заговорил, как воспоминание изменилось.       — Наш Учитель был добр и терпелив, — сдерживая гнев, сказал его двойник. — Чу Ваньнин не отказался от тебя, даже когда узнал, что ты свое имя едва можешь написать. И мы были благодарны. Ты был благодарен. Разве не помнишь?        Тасянь-Цзюнь огляделся.       Все тот же мальчишка, почти не изменившийся, вилял воображаемым хвостом перед Чу Ваньнином, выставляя на каменный стол сладости и кувшинчики с вином.       — Учитель должен попробовать! — с глупым восторгом сказал мелкий Мо Жань, и Чу Ваньнин из воспоминания растерянно посмотрел на него, но все же согласился выпить.       Вот уж нелепость! Тасянь-Цзюнь нахмурился. Он совсем не помнил такой сцены. Чтобы Чу Ваньнин тихой ночью сидел с ним и распивал вино?        — Ты ведь даже не помнишь, почему любишь “Цветы белой груши”, — сказал его двойник.        Он подошел к Тасянь-Цзюню слишком близко, а тот даже не заметил, разглядывая молодого Чу Ваньнина из прошлого. Воспоминание снова изменилось, теперь Чу Ваньнин обучал его детское “я” формам меча, снова и снова поправляя постановку ног, хватку на рукояти. В следующем воспоминании молодой Мо Жань протягивал своему наставнику вышитый платок, а Чу Ваньнин принимал его с таким удивлением, будто никто и никогда не дарил ему подарков. Его щеки чуть порозовели, и он недоверчиво сжал белую ткань, разглядывая не очень умело, но старательно вышитые цветы яблони.        Чу Ваньнин никогда не принимал его подарков. Швырял в стену или в самого Тасянь-Цзюня, плевался, оскорблял, всегда только отвергал.       — Хватит! — рявкнул Тасянь-Цзюнь и попятился. — Глупые воспоминания, я и не хотел их помнить.       Его Чу Ваньнин, напротив, шагнул навстречу, будто снова хотел что-то сказать.       — Я тогда считал тебя учителем, я о тебе заботился, ты доказал, что я был просто глупцом. Разве не так? Или ты сохранил тот платок? — с насмешкой спросил Тасянь-Цзюнь.       Чу Ваньнин запнулся и остановился.       — Видишь? Хватит копаться в моей голове. Нет ничего, что изменило бы мое к тебе отношение, — сказал Тасянь-Цзюнь, а потом добавил с ненавистью, которая скопилась у него в горле, будто отравленная кровь: — Лучше я покажу!        Все трое сейчас были связаны, и он вытолкнул их в собственное воспоминание.       Мир вокруг заливала кровь, крики и стоны заполнили воздух, а бездонное ночное небо над головами прорезала ужасная рана — путь в Преисподнюю. Два человека парили высоко-высоко, у самого разлома, когда демоны нанесли последний, самый мощный удар, и одна фигурка в небесах содрогнулась, а потом начала падать, пока вторая так и осталась у разлома, запечатывая его.       Тасянь-Цзюнь ненавидел этот день. Тогда он умер вместе с Ши Мэем, но эти глупцы пытались доказать ему, что на свете есть оправдание поступку Чу Ваньнина. Ему не нужны никакие другие воспоминания — только этого достаточно, чтобы раз и навсегда определить Чу Ваньнина во враги. Тасянь-Цзюнь мог бить его, унижать и пытать. Мог трахать, брать в жены, топтать сколько пожелает.        — Учитель! — воздух пронзил отчаянный крик юного Мо Жаня, и Тасянь-Цзюню захотелось заткнуть уши. Но вместо этого он посмотрел на Чу Ваньнина своего мира. Тот походил на призрака — белый и безмолвный. Глаза распахнуты, и в них плещется страх.        — Вот что ты такое, Чу Ваньнин. И ничто этого не изменит.       Щенок, вместо того, чтобы полюбоваться на то, что натворил Чу Ваньнин в прошлом, подошел к тому и взял за руку — утешитель ебаный.       Кровь в венах Тасянь-Цзюня вскипела. Это Чу Ваньнина жалеют?        — Я еще кое-что могу показать, — прорычал он, и все вокруг вспыхнуло красным, но это был не огонь и не кровь.       В центре комнаты стояла огромная кровать, скрытая алыми занавесями, но одних звуков хватало, чтобы понять, что происходит внутри. Два человека, задыхаясь от страсти, заполняли воздух стонами и криками.       — Скажи, что ты мой человек, — зазвучал его собственный голос, полный похоти и гнева, слышный даже сквозь стоны Чу Ваньнина из воспоминания. — Скажи, что хочешь, чтобы я тебя выебал!       — Полюбуйся, — сказал Тасянь-Цзюнь своему двойнику. — Вот МОЕ счастливое воспоминание. Захватишь себе на память? — засмеялся он, глядя на ошарашенного щенка. — Погляди, как твой прекрасный учитель умоляет меня засунуть в него член…       — Не надо, Мо Жань! — взмолился Чу Ваньнин, и сердце запело от сладкой агонии в голосе его наложницы.       В этот момент Чу Ваньнин из воспоминаний, до предела напичканный возбуждающей мазью, наконец сдался и выкрикнул:       — Трахни меня!       Остатки цвета покинули лицо его Чу Ваньнина, и мир погрузился во тьму.              

***

      Мо Жань увидел вспышку белого — Чу Ваньнин вскочил на ноги и бросился прочь из павильона — успел только протянуть руку, но потом бессильно ее опустил. Мо Жань перевел взгляд на Тасянь-Цзюня, который с наглой усмешкой развалился на своем месте, довольный результатом.        — Понравилось? — спросил тот с блеском в глазах. — Ваньнин всегда так смущается своих желаний.       Тасянь-Цзюню не стоило открывать свою пасть.        В ту же секунду Мо Жань накинулся на него и с наслаждением повалил на пол. Кулак взлетел в воздух и с хрустом впечатался в наглое лицо. Тасянь-Цзюнь хохотал, а Мо Жань бил его снова и снова.       Он хотел убивать, но не знал кого. Кто наложил это проклятие? Только сейчас Мо Жань поверил в его силу и по-настоящему испугался. Он и правда сделал все это с Чу Ваньнином. Он — Мо Жань любого мира — готов был под проклятием растоптать единственного возлюбленного, человека, который был смыслом его существования.        В этих воспоминаниях он увидел силу, с которой исказили его душу. Каждую каплю доброты проклятие превратило в ненависть. Никакие разговоры не помогут, Мо Жань сомневался, что даже удаление цветка спасет человека под ним. Разум Тасянь-Цзюня был раздроблен на мелкие куски, и все это месиво истекало кровью и гноем, ничего хорошего в нем не осталось. Как из этой зловонной кучи собрать нормального человека?       Даже воспоминания, которые служили Мо Жаню опорой и утешением, даже их проклятье бросило, как сухие ветки, в костер ненависти. Но теперь у Мо Жаня не получалось смотреть на Тасянь-Цзюня как на чуждое ему злобное создание. Хотел бы он и дальше заблуждаться, но это был он сам, с тем же прошлым, с любовью к Чу Ваньнину, но его чувств не хватило, чтобы удержать контроль над разумом, он все равно сделал все эти страшные вещи. И Мо Жань… под проклятьем он поступил бы так же. Он бы уничтожил Чу Ваньнина.        Кулаки окрасились кровью, по щекам текли слезы, а Тасянь-Цзюнь больше не смеялся, но по-прежнему не пытался вырваться. Быть может, остатки его души хотели получить эти удары.       Мо Жань не знал человека, который сотворил это с ними, но отчаянно хотел выместить злость. Поэтому он бил и бил Тасянь-Цзюня. Тот должен был умереть. Он должен был умереть, получив проклятый цветок, его жизнь ничего не стоила против страданий Чу Ваньнина.       С каждым ударом его собственная вина становилась все сильнее. Что же он натворил?        — Почему ты?.. — спрашивал он, задыхаясь между ударами. — Почему наш Учитель?..       В один момент его руки ослабели, и он сгорбился, опустив голову.       Тасянь-Цзюнь спихнул его с себя и поднялся на ноги, прижимая рукав мантии к окровавленному лицу.       — Мо Жань? — услышал он за спиной голос своего Учителя.       Он повернулся, опираясь на разбитые кулаки, и увидел, что тот смотрит на Тасянь-Цзюня. Это не его сейчас звал Чу Ваньнин.       — Просто бешеная собака накинулась, — сказал Тасянь-Цзюнь и улыбнулся, показывая окровавленные зубы.       Чу Ваньнин нахмурился и бросил недовольный взгляд на Мо Жаня, а потом жестом велел Тасянь-Цзюню выйти из павильона.       — Я обработаю его раны и вернусь, — сказал Чу Ваньнин, и Мо Жань остался совсем один.       Он, пошатываясь, встал на ноги и поправил одежду, забрызганную кровью. Его Учитель обещал вернуться, он будет ждать. И Мо Жань скажет правду. Если Чу Ваньнин после этого вышвырнет его с пика — так тому и быть. Но Учитель должен знать, что это грязные мысли его ученика питали проклятье, он должен узнать, какого человека приблизил к себе. Чу Ваньнину необходимо понять, какая угроза все это время находилась подле него. Чудо, что в этом мире преступный план неизвестного ублюдка еще не приведен в исполнение. Если это случится — Мо Жань обязан умереть.              

***

      Чу Ваньнин молча шел к комнате Тасянь-Цзюня — а ведь до всех этих событий именно Мо Жань ночевал в ней, когда засиживался в павильоне допоздна. Теперь привычный уклад рассыпался в пыль, сами их отношения дрожали и грозились разрушиться.       Чу Ваньнин достал из мешочка цянькунь лечебные мази и велел Тасянь-Цзюню сесть и ждать его, а сам отправился за водой и чистой тканью. Зная характер Мо Жаня, он верил, что Тасянь-Цзюнь заслужил каждый удар, но ему хотелось поговорить с ним наедине и вызнать, что произошло там, в их связанных сознаниях, поэтому Чу Ваньнин взялся смывать с бесстыдного лица кровь и накладывать заживляющее снадобье.       — Не спросишь, почему твой ученик взбесился? — спросил Тасянь-Цзюнь и коротко зашипел, когда Чу Ваньнин вправил ему сломанный нос.       — Ты его спровоцировал, — спокойно ответил он.       — Сразу думаешь обо мне худшее, — с притворной грустью сказал Тасянь-Цзюнь и вздохнул, жалкий актеришка.       — Ты помнил все, что тебе показал Мо Жань?        Тасянь-Цзюнь поморщился.        — Серьезно? Парочкой воспоминаний о том, как ты играл со мной в учителя, решили меня перетянуть на свою сторону?        — Значит, ты забыл, — сказал Чу Ваньнин со вздохом.        С одной стороны, они теперь знали, насколько глубоко цветок проник в сердце и разум Тасянь-Цзюня, а с другой — решение проблемы снова ускользнуло.       — Ты правда принял тот платок? — спросил вдруг Тасянь-Цзюнь.       Чу Ваньнин молча смыл остатки крови с челюсти Тасянь-Цзюня, потом сполоснул руки в тазу и вытер их чистой тканью. Глянув на помрачневшее лицо своего проклятого ученика, Чу Ваньнин достал из рукава сложенный вчетверо платок. Тот выглядел немного потрепанным, цвет вышивки поблек — все оттого, что Чу Ваньнин использовал его слишком часто.       Тасянь-Цзюнь выхватил платок из его рук и нахмурился, будто силился что-то вспомнить, а потом швырнул его обратно Чу Ваньнину.       В этот момент он ясно увидел, что решение только одно — найти заклинателя, подсадившего цветок. Нет ни единого шанса вернуть Мо Жаня полумерами. Чу Ваньнин все еще испытывал горечь от того, что знал своего ученика хуже, чем думал, но этого недостаточно, чтобы перечеркнуть все то хорошее, что их связывало. В конце концов, он ведь сам дал повод усомниться в том, что будет всегда на стороне Мо Жаня.       Повод…       — Почему ты не убил его? — спросил он, собравшись с силами.       На самом деле он хотел сказать: “Почему ты взял его в постель, а не просто убил?” Но смелости не хватило.       — Ты про Ваньнина? — с удивлением уточнил Тасянь-Цзюнь, а потом задумался. Он свел брови, припоминая что-то, а потом помотал головой, словно не мог поймать мысль. После этого Тасянь-Цзюнь пожал плечами и небрежно сказал: — Слишком просто. Ты вечно ходишь с видом “не-смей-думать-что-меня-можно-трогать”, не человек, а сраный небожитель без чувств и желаний. Приятно было растоптать твою лживую чистоту, показать, что у тебя такая же дырка, как у любого другого мужчины, и я могу ее хорошенько использовать.        Чу Ваньнин слепо отшатнулся и сбил со стола таз, полный воды — сапоги тут же промокли, но он не обратил внимания.       Тасянь-Цзюнь, заметив его реакцию, рассмеялся.       — К тому же убить можно только один раз, а трахнуть — сколько хочешь.       — И все? Это единственная причина?        — Ах, но так весело смотреть, как ради спасения чужой жизни ты выворачиваешь себя наизнанку, становишься на колени и сосешь мой член, только бы твой драгоценный Сюэ Мэн не сдох, как кланяешься в красном, как и положено хорошей женушке, а потом дико ебешься со мной, не в силах сопротивляться наркотикам, — сказал Тасянь-Цзюнь и с наслаждением добавил: — Кстати, нашу первую брачную ночь сегодня увидел и этот щенок. Его впечатлило, заметил?       Кровь отхлынула от щек Чу Ваньнина. Мо Жань смотрел на эту грязь?       Тасянь-Цзюнь поднялся и подошел к нему почти вплотную.       — Ваньнин, твой стыд пахнет для меня как лакомство, сразу хочется тебя съесть.       — Не зови меня так, — Чу Ваньнин отшатнулся, но Тасянь-Цзюнь тут же шагнул вперед.       — Мы ведь почти ровесники, — сказал тот с усмешкой. — Мне больше не хочется звать тебя учителем. Ладно, ты ищешь причину? Отобрать у тебя золотое ядро, титул старейшины, свободу, а потом и гордость, — Тасянь-Цзюнь прошептал это у самого уха Чу Ваньнина, пока тот, парализованный страхом, стоял без движения. — Мне просто захотелось.       Пощечина легла прямо на свежие раны, но Чу Ваньнин ни о чем не жалел. Говорить дальше не было смысла, так что он вышел из комнаты, оставив ухмыляющегося Тасянь-Цзюня в одиночестве.       Чу Ваньнин прошел по галерее к надводному павильону, когда понял — Мо Жань видел его двойника в постели с мужчиной. То есть, он практически видел самого Чу Ваньнина…       Он замер и поднес руку ко рту, сдерживая тошноту. Позорище.       Чу Ваньнину следовало развернуться и уйти к себе в комнату и уж точно не встречаться с Мо Жанем, но он обещал, поэтому сделал несколько глубоких вдохов и продолжил путь.        Мо Жань стоял спиной к нему, но тут же обернулся, услышав шаги.       — Садись, — устало выдохнул Чу Ваньнин.       Мо Жань сел и удивленно вздрогнул, когда Чу Ваньнин протянул руки и взял его ладони в свои.       Костяшки покрывали ссадины и запекшаяся кровь, он достал из рукава лекарство и принялся втирать мазь в ранки.       — Не буду извиняться за то, что побил эту скотину, — глухо сказал Мо Жань.       — Я и не просил.       — Но мне нужно извиниться перед Учителем.        Чу Ваньнин замер, а потом продолжил наносить мазь.       — Этого мне тоже не нужно.       — Ты даже не знаешь, за что я хочу просить прощения, — с горечью сказал Мо Жань.       Чу Ваньнин закончил обрабатывать раны и посмотрел на своего ученика.       — Я непочтительный, я перешел черту… — Мо Жань будто хотел сказать что-то еще, но вместо этого сжал губы, словно сам испугался так и не произнесенных слов. — И моя обида вчера… Учитель и правда должен меня убить, если я получу цветок, это были глупые мысли.        Чу Ваньнин невольно сжал чужие пальцы и уставился на Мо Жаня.       — Глупости ты сейчас говоришь. Я что…       Чу Ваньнин отдернул руки и сжал их в кулаки. Его взгляд уперся в столешницу. Он и правда виноват, раз довел Мо Жаня до таких мыслей. Чу Ваньнин в этом мире не испытывал ревности и не соперничал за любовь Мо Жаня, как он мог понять, что за чувство разъедает его внутренности? Почему такая обида живет в его сердце от того, что Мо Жань выбрал для передачи воспоминания не его, а того… того человека.       — Я говорил это, потому что мой двойник не должен был соблазнять своего ученика. Он — учитель, а значит, не справился со своей задачей.       — Все не так, — с болью в голосе сказал Мо Жань. — Тасянь-Цзюнь виноват, это потому, что он… — он снова сжал губы, не позволяя словам выскользнуть.       — Им управляет проклятье, его наставник делал выбор осознанно.        — Чу Ваньнин, почему ты так ненавидишь… — Мо Жань поймал его взгляд, в глазах его была тоска и нежность, от которой у Чу Ваньнина сбилось дыхание, — самого себя?        — Хватит об этом, — резко сказал Чу Ваньнин и встал со своего места.       Плечи Мо Жаня опустились, будто у него не осталось сил спорить.