За стенами этого дома...

      Крепко сжав карандаш пальцами, я открываю дневник. На чистых страницах почти сходу пытаюсь нарисовать его глаза, когда он мне улыбался, но получается только один, и то кое-как. Это страшно выводит из себя, и так оказывается зачёркнут очередной набросок, а за ним — вся страница; как несколько страниц до неё. Не в первый раз, далеко не в последний.       Сколько бы ни заставляла себя вспомнить знакомые эмоции, Джоэл в моих мыслях всё чаще не поёт, не улыбается, а молча смотрит на меня с упрёком. Это тоже выводит из себя, потому что я никак не могу угадать, в чём дело. Даже в кошмарах теперь — так же пытаюсь до него докричаться, а он ничего не делает в ответ.       Я не поняла, когда это началось, просто теперь так происходит. Занятая разгадыванием этого ребуса, я теряю из внимания и перестаю улавливать настроение Дины тоже; только на неё не злюсь. Но мне определённо не нравится не понимать до конца, расстраиваю ли её сейчас чем-то — ведь не хочу расстраивать.       С каждым днём стараюсь чаще без причины сидеть дома. Чтобы она видела: мне лучше. Постоянно кручусь вокруг Дины, как раньше — как когда мы только начали общаться или как когда мы только поселились на ферме; постоянно слежу и за Джей-Джеем. Но несмотря на всё время, какое провожу рядом с ними в такой спокойной обстановке, не могу понять, всё ли между нами в порядке.       Так что помалкиваю и вслепую пытаюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы точно было в порядке.       Отдаю себе отчёт в том, насколько боюсь её потерять.       И поэтому ты сама её оставишь?       Как только до этого докатилась…       От злости я скриплю зубами. Это тоже со мной происходит всё чаще. Иногда вспоминаю Сиэтл. А после вспоминаю, что у меня ограничено время, и как мало осталось сделать, чтобы уйти исправлять проблемы, которые я же создала. Одну проблему. Одну огромную проблему.       Да уж, в прошлый раз эта проблема тебя одной левой уложила.       Попадаю ножом по указательному пальцу. Настолько резко возвращаюсь к реальности, что начинает тошнить.       Должна была порезать мясо, а вместо этого вцепилась мёртвой хваткой в нож и крепко саданула по руке — будто так и целила отхватить две фаланги пальца минимум. От нарушенности момента внутри холодеет, мир вокруг, по ощущениям, замирает, очертания предметов размываются. Тогда я смотрю на руку с опаской, кажется, даже прищурив глаза. Пальцы на дрожащих руках вроде бы относительно в порядке, только один очень сильно поранен. Кровь из него сочится ярчайшая, пугающе реальная. И только вперив в неё взгляд, я наконец начинаю кричать — не столько от боли, сколько от ужаса.       Дина на улице, но наверняка может что-то услышать через окно. Мне даже кажется, она вдалеке восклицает:       — Эл?!       Надеюсь, только кажется.       Так же внезапно, как начала орать, я замолкаю, бросаю нож в раковину, хватаю первое попавшееся полотенце и заматываю все пальцы левой руки вместо одного. Дышу глубоко, ровно, спокойно. Вид окружающих предметов нормализуется, в голове быстро проясняется. Не смотрю какое-то время на руку, уже понимая, что это может спровоцировать эпизод. Мне сейчас только этого не хватает...       В ушах всё равно звенит. Я закусываю губы изо всех сил и рассматриваю кухню и тихонько считаю предметы, которые попадаются на глаза, чтобы успокоиться. Пытаюсь при этом устоять на ногах. Когда в кухне появляется Дина, сразу опережаю любые вопросы:       — Порезалась. Всё в порядке.       Но голос совсем не звучит как мой, хоть я и без понятия, откуда это знаю. Дина тут же кивает, убегает и возвращается с аптечкой. В глубине души удивляюсь, что у нас в этой спасительной коробке ещё что-то есть после того, сколько проблем я создала за последние пару месяцев. Моргаю и прихожу в себя уже когда Дина говорит:       — Ты молодчина. Ты справилась.       Потерянно смотрю на перебинтованную руку, потом ей в глаза. Похоже, поняв, что я не совсем была с ней какое-то время, поясняет:       — Ты смогла остановить приступ. Испугалась, но взяла себя в руки, я видела.       Внезапно честно отвечаю:       — Только всё равно тошнит.       — Пойдём подышим воздухом.       Мы выбираемся на веранду. Молчим, пока я перевожу дыхание. Мысли у меня в голове тоже затихают, и в этой тишине, честно признаться, не получается точно понять, отдыхаю ли на самом деле. Скорее только собираюсь с духом.       Наконец придя в себя, решаю оживить и мыслительные процессы. Прислушиваюсь, спрашиваю:       — Я не напугала Джей-Джея? Мне казалось, я кричала.       — Удивительно, но он ничего не услышал, — пожимает плечами Дина. — Да и крик это был странный, Эл, какой-то невнятный и короткий. Я сейчас даже до конца не могу понять, что услышала и почему побежала к тебе. Скорее почувствовала, что что-то не так.       — Извини.       Смотрю на закатное небо и думаю, как часто мучаю Дину на самом деле. Она наверняка из-за меня постоянно нервничает. Как будто годовалого ребёнка недостаточно, чтобы из-за него нервничать.       — Есть вещи, за которые не стоит извиняться, — качает головой она. — Тем более, сегодня мы вроде как поняли, что тебе постепенно становится лучше.       Как бы ни старалась, не могу с этим согласиться. Избегая ответа, неуверенно улыбаюсь уголком губ.       Ведь ты знаешь, как действительно сделать лучше. На самом деле у тебя даже не один вариант. И злишься ты потому, что знаешь и ничего с этим не делаешь.       Вот мысли и вернулись.       У меня не хватает сил, чтобы сейчас оскалиться, потому устало прикрываю глаза. Когда Дина целует в щёку и зовёт дальше готовить ужин, как только совсем приду в себя, я спокойно киваю, приговаривая тихо: «Да, сейчас». Дину ответ устраивает, так что она возвращается в дом: за моей спиной хлопает входная дверь.       Оставшись одна, вслушиваюсь в завывание ветра, шелест листьев и колосьев. Вдыхаю, выдыхаю. Представляю, что Дина права и мне на самом деле становится лучше. Представляю, что злость оттуда и берётся — это моё сумасшествие рвётся остаться и потому меня провоцирует. А я не дам ему остаться, не позволю.       Или себе не позволишь остаться.       Пистолет и пара патронов.       Месяц пути от силы. И всё. Не так много мучений, если подумать. Ради целой жизни в тишине.              Дуло пистолета упирается Эбби в затылок.       В этот раз я не позволю ей даже вздохнуть.              Снова просыпаюсь среди ночи, беззвучно — без крика, даже без лишнего вздоха. В этот раз чувствую: что-то совсем не в порядке. На грудь давит, но я всё равно без промедления встаю, хватаю одежду и выхожу из комнаты. Закрывшись в кабинете, спешно, но тихо одеваюсь; и принимаюсь искать. Я знаю, что ищу, но сначала не хочу себе в этом признаваться.       Затвор винтовки работает исправно.       Нахожу. Хватаю дневник, ботинки, босиком спускаюсь по лестнице. Будто что-то меня гонит.       Тетива лука совсем новая.       Из теней дома подступает страх, ужас. Нечто абсолютно иррациональное на меня надвигается; и я от него бегу. Хотя почти не чувствую ног.       К дробовику хватает патронов.       К страху примешивается злость и неуверенность. Хватаю рюкзак у входной двери, кое-как надеваю ботинки, куртку, выбираюсь на улицу. От свежего воздуха становится не по себе ещё сильнее. Чем больше вдыхаю, тем заметнее меня трясёт. Руки перестают слушаться. Нечто куда-то продолжает вести, и это уже совсем на меня не похоже, будто тело больше мне не принадлежит.       Я ОТДАЮ СЕБЕ ОТЧЁТ В ТОМ, НАСКОЛЬКО БОЮСЬ ЕЁ ПОТЕРЯТЬ.       У МЕНЯ БОЛЬШЕ НИЧЕГО НЕ ОСТАНЕТСЯ. ТОЛЬКО ЭТА ЗЛОСТЬ И ЭТОТ СТРАХ.       Так ты пойдёшь или нет?       Я замираю. Смотрю на верстак в свете одной старой лампы. Бездумно пялюсь, пока в правой руке с каждой секундой заметнее тяжелеет только что найденный в кабинете пистолет. Блеск металла напоминает: я уже успела его почистить, пока пререкалась с собой. На верстаке лежат два магазина, уже полностью заряженные. На полке под верстаком брезентом прикрыты винтовка, лук и дробовик. В отличном состоянии.       И только я не в отличном состоянии.       Руки дрожат, вижу, бросив на них взгляд. Я должна на себя накричать. Ещё и ещё, пока этого не будет достаточно, чтобы собраться и…       ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ, ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ.       Как думаешь, в какой именно момент всего твоего вранья ты говоришь правду?       Ты хочешь, чтобы стало легче. Лучше. Спроси себя ещё раз. Тебе станет легче, пока ты здесь?       Снова открываю глаза от щелчка пистолетного затвора. Перезарядила.       Пытаюсь задать себе встречный вопрос: станет ли мне лучше, когда я не буду здесь?       Но даже мысленно из горла не лезет ни звука.       Конечно, это плохо, конечно, это риск. Но вспомни, сколько боли Эбби тебе причинила. Ты так и живёшь в этой боли.       Сколько боли она причинила не только тебе? Речь на самом деле вообще не о тебе. А о том, как сошёл с ума Томми, как чуть не погибла Дина. И как — вообще-то — погибли...       Тяжёлый удар металла о деревянный пол. Выронила запасной магазин для винтовки. И хотя руки плохо слушаются, тут же машинально подобрала и спрятала в рюкзак.       Только ты можешь пойти.       Только так станет легче.       У тебя даже не хватает сил возражать. Настолько ты не можешь больше справляться.       Вместо того, чтобы собираться дальше, взвешиваю пистолет в руке, пытаюсь заставить себя одуматься. Потому что пути назад не будет. Бросаю взгляд на всё ещё перебинтованную левую руку. Дина сказала, я справляюсь. Дина сказала…       Ты правда хочешь и дальше заставлять её мучиться?       Она достаточно с тобой натерпелась.       Здравый смысл ещё остаётся, ещё пытается прорваться сквозь эти помехи. И только благодаря ему я слышу шаги на улице.       Дина останавливается в дверях амбара. Тихо зовёт:       — Элли. Не нужно этого делать.       Вместо ответа я выключаю лампу, беру рюкзак и оружие. Но хочется, конечно, поговорить, спросить…       Не нужно делать — что?       — Не надо, — повторяет она и выдвигается вдруг мне навстречу.       Почему-то всё внутри холодеет невыносимо. Я чувствую, как начинаю злиться, но внезапно оживший здравый смысл ещё может это приглушать. Мы так и останавливаемся друг напротив друга недалеко от дверей, не столкнувшись, хотя она, похоже, к этому была готова. В моей ведущей руке всё ещё дрожит — теперь до ужаса заметно — пистолет. Смотрю то на Дину, то на пол, но даже так — украдкой и в темноте — вижу, что выбежала на улицу она, едва одевшись. Наверняка жутко из-за меня испугавшись.       — Я прошу, — мягко продолжает Дина. Спокойный голос ещё сильнее бьёт по сердцу, когда я впервые за несколько дней различаю в её взгляде страх и беспокойство. Наверное, в глубине души я ожидала, что мы очень громко поссоримся или подерёмся из-за моего ухода; даже не думала, что она будет говорить вот так, тихо и испуганно. — Ты никому не должна…       — Должна. — У меня голос дрожит и едва ли есть силы на этот разговор. Но заставляю себя говорить, потому что не могу так просто Дину оставить. — Всё это не даёт мне покоя.       — Я понимаю. — Когда я качаю головой и собираюсь возразить, она вдруг осторожно касается моей щеки, и это заставляет меня мгновенно замереть. — Тебе трудно смириться, тебя это всё время грызёт. Но если сейчас уйдёшь, лучше не станет. Ни тебе, ни мне, ни кому бы то ни было ещё. Если найдёшь её, если даже заставишь её помучиться… даже если всё это переживёшь… — вдруг запинается.       — Я переживу, — пытаюсь её успокоить.       Ты сама себе веришь?       Она сказала «если», она сказала «если». Сказала «если».       Морщусь, будто от боли. Но бросив взгляд на улицу, понимаю, что какая-то часть меня действительно по-прежнему порывается идти.       — Не надо рисковать. Пожалуйста, Элли. Мы уже… Ты думаешь, ты… Нам обеим повезло, что мы выбрались из этой истории. Не возвращайся туда.       Короткими моментами во мне что-то кричит сумасшедше: «Куда?! Куда?! Она больше не в Сиэтле! Она уйдёт! Она…»       Я сжимаю кулаки с громким выдохом, потом нахожу в себе силы убрать пистолет в кобуру и накрываю её руку своей. Встречаю взгляд, почти не думая, что хочу чтобы она увидела в моих глазах.       Страх, если хочешь, чтобы она тебя остановила. Но ты и не хочешь, чтобы она видела, что ты боишься.       Ты и не должна бояться. Идея осталась той же. Если ты найдёшь Эбби и не спустишь курок…       — Я не хочу тебя потерять, — глухо произносит напоследок она.       …всё равно станет легче.       Это даже честно.       С какой-то стороны.       Дина дрожит, я ловлю себя на мысли о том, как давно этого не чувствовала, не видела. Она злилась, переживала, успокаивала, заботилась, вовремя собиралась с мыслями, вытягивала меня из моих эпизодов. И уже очень давно не дрожала. Даже от холода.       И теперь она дрожит — не только от холода. Понимает, что на самом деле едва ли сможет меня остановить. Слёзы ещё сдерживает, но дрожь скрыть уже не в силах.       Я думаю вдруг почти истерично: она будет дрожать так днями, месяцами. Она, может, ни с кем не будет об этом говорить. Пока не пройдёт достаточно времени, чтобы стало ясно, что я не вернусь.       Сколько времени нужно будет ждать, чтобы понять, что я не вернусь?       Теперь без уверенности или неуверенности, страха или гордости. Каков план? Вернусь ли я?       Если нет, я оставлю её с этим одну. Одну в большом доме с маленьким ребёнком и осознанием того, что все, кого она любила, мертвы.       Внутреннему голосу нечего ответить. Впервые. Абсолютно нечего. С пониманием этого где-то в груди начинает нестерпимо резать. От боли хочется кричать.       А как насчёт Джей-Джея? Он ведь вообще здесь ни при чём и не заслужил всего ужаса, уже произошедшего с семьёй, в которой он родился. И того ужаса, какой ещё может случиться.       Боль нарастает, чувствую, зажмурив глаза. Начинает казаться, что я задыхаюсь. Снова. Но в этот раз я концентрируюсь на этом и мягко отталкиваю Дину. Так мягко, как могу. В ответ она растерянно шепчет:       — Нет…       Но всё ещё не плачет, наоборот, неумолимо бросается навстречу. Я делаю несколько шагов назад, упираюсь спиной в злосчастный верстак и тяжело вздыхаю. Тогда она останавливается. Наступает тишина.       Кажется, проходит очень много времени. Я не хочу двигаться, принимать решение. Я хочу, чтобы всё это прекратилось. Хотела с самого начала.       Отдаю себе отчёт в том, что не знаю, где и когда это на самом деле прекратится.       Сбрасываю оружие, рюкзак и сама наконец сползаю на пол.       Вспомнив, сколько шума было внутри в последние несколько недель, начинаю плакать. Изо всех сил удерживаю дыхание, следя за тем, чтобы не провалиться сейчас в очередной приступ, но всё равно при этом почти неконтролируемо плачу и бездумно выговариваю наконец:       — Я никуда не пойду.       Это так и есть. Это правда. И мне не нужно повторять. Но всё равно слышу свой голос:       — Не пойду.       И себе я говорю:       — Прости.       Сначала себе, а потом всем остальным. Всему остальному.       Прости.       Я не могу. Это того не стоит. Я должна сейчас отпустить вместо того, чтобы за это цепляться.       Отдаю себе отчёт в том, что не могу знать, к чему всё придёт. Я не могу знать, что на самом деле всё исправит. Может быть, уже ничего.       Как бы мне ни хотелось верить, что это вовсе не так. Может быть, уже совсем ничего никак не исправить.       Дина опускается на колени передо мной и без слов осторожно обнимает.       Она молчит, но в моих воспоминаниях повторяет: «Ты дома, ты дома». И меня трясёт, но чувствую, что я дома. Вдыхаю глубоко и выдыхаю. Кое-как выговариваю:       — Я остаюсь дома.       И мне правда жаль. Меня будет мучить это решение, как каждое… как почти все мои решения; очень-очень долго.       Но даже имея целый проверенный арсенал и жажду всё исправить, если это вообще возможно исправить, я не могу быть уверена, что затвор не заклинит у меня самой — в голове.       Среди прекрасного хозяйства, недавно отлаженного оружия, во вполне хорошей небольшой семье, за стенами этого дома я — надломленный механизм, который ещё предстоит починить.       И сбежать от этого больше не получится.