За стенами этого дома...

      — Что ты делаешь?       — Ох! — вздрагиваю от неожиданности и поворачиваюсь на звук. — Ничего такого… просто хочу… винтовку старую починить.       Дина хмыкает и отводит взгляд в сторону. Остановившись в дверях амбара, обнимает себя за плечи, словно мёрзнет. Но при этом не дрожит.       — Всё нормально? — настораживаюсь.       На губах Дины мелькает очень неловкая улыбка, прежде чем она говорит:       — Пришла предложить тебе кофе. Мама Джесси сделала что-то вроде подарка. Говорит, неплохой, я и решила попробовать…       — Я… Да. С радостью. Это, — указываю на полуразобранное оружие, — не к спеху.       Она с облегчением вздыхает и вроде бы слегка расслабляется. Теперь скрещивает руки на груди. Я выдыхаю следом: может, тяжёлая тишина между нами секунды назад мне только показалась? Может, редкую неловкость я придумала?       — Только сходи в душ, я тебя прошу. Ты вся в грязище.       — Есть, мэм, — кое-как прячу улыбку, вытирая руки первой попавшейся тряпкой. — Не хотите со мной в душ, мэм?       Странной напряжённости между нами теперь вовсе будто никогда не бывало. Дина закатывает глаза, но не сдерживает смех. Отрицательно качает головой, но затем шёпотом прибавляет: «Может, позже». Мне достаточно и этого ответа, чтобы оставить винтовку, накрыть верстак брезентом и проследовать за ней в дом, забыв о делах до завтра.              — Всё ещё отврат, — морщусь. Стараюсь переключить всё внимание на то, чтобы собрать мокрые волосы в хвост. Между тем вздыхаю: — Извини, но либо нормального кофе больше не существует, либо нам не судьба его найти.       — А мне… — давит кое-как Дина. — Ну… может, пойдёт. Может, привыкнуть надо… С утра, чтобы проснуться, — самое то.       Но чашку она аккуратно указательным пальцем от себя отодвигает на сантиметр-другой.       — Значит, мне не судьба его найти.       Пожав плечами, я встаю из-за стола и поворачиваюсь к комоду у стены. Виски в недавно открытой бутылке, хранящейся за стеклянной дверцей, как раз хватает чуть меньше чем на полстакана. Уже налив, всё равно бросаю взгляд на Дину:       — Ты не против, если я запью?       — Не против, — натянуто улыбается она, когда снова сажусь за стол. — Как ты себя чувствуешь?       — Нормально. Почему ты спрашиваешь?       — В последние пару дней всё время либо на улице работаешь, либо вот, с верстаком копаешься. Будто занимаешь себя чем-то.       — Тебе кажется, — отмахиваюсь. — Я ещё с Джей-Джеем сижу каждый день. Это же не считается за работу, правда?       — Но тоже на улице. В дом фактически заходишь только поесть и поспать.       — Эй, — беру её за руку тут же, — слушай, я понимаю, нам с тобой непросто, и я иногда… ходячий хаос. Но всё сейчас в порядке. Я и сплю вроде неплохо, и эпизодов тех… давно не было. Просто на улице хорошо, вот и всё. — Хотя в последнее время это требует небольшого усилия, смотрю ей прямо в глаза: — Поверь мне.       — Я верю, — зажмуривается Дина. Сначала хочет убрать руку, но вместо этого мгновение спустя перехватывает покрепче. — Просто переживаю за тебя.       — Знаю. Но сейчас не трать на это силы, ладно? Вот прямо сейчас попробуй расслабиться. — Ободряющая улыбка, правда, выходит не очень, я это чувствую. — Ты сама пригласила меня на кофе, не порти своё же свидание. — Делаю пару глотков, возвращаю стакан на стол и подпираю подбородок правой ладонью. Мне тоже нужно наконец расслабиться. Строю заинтересованный взгляд: — Вот я в доме, не ем, не сплю, не сижу с малышом. Ты победила. Что дальше?       Дина вдыхает и выдыхает. Я всё ещё по глазам вижу: что-то не так; и она наверняка чувствует — со мной что-то не в порядке. Но заставляет себя расслабиться и перестать переживать на пустом месте; такое никому из нас не поможет, это она тоже скорее всего чувствует. Вслед за ней проще расслабиться и мне.       — Ладно, — соглашается уже живее. — Ты права. Кажется, я победила. И кажется, — тихий смешок, — у нас свидание.       — Так-то лучше. Как насчёт того, чтобы поговорить о чём-нибудь другом, а чуть позже потратить твои силы на что-то приятнее пустых переживаний?       — Мне нравится.              Выбираюсь из её объятий, как только Дина засыпает. Аккуратно встаю с дивана, сначала укрываю её пледом, потом почти бесшумно ищу одежду и одеваюсь, на плечи накидываю первую попавшуюся рубашку: глубокой ночью уже ощутимо прохладно. Прежде чем уйти, целую Дину в висок, наплевав вдруг, что могу её так разбудить.       Может, стоило бы и разбудить.       Выхожу через заднюю дверь и возвращаюсь в амбар к верстаку. Включаю лампу, убираю брезент — почти машинально. Несколько секунд думаю над тем, что осталось сделать, после этого достаю из рюкзака прицел и не спеша прикручиваю к винтовке. Хочется заглушить скрип и собственное копошение в ночной тишине, поэтому пытаюсь напевать под нос; но в итоге только про себя шепчу: «Прости, прости, прости».       Дине про сон наврала. Сплю я по-прежнему хреново. Остальное — правда; мне лучше. Исключение — странные навязчивые мысли о том, чтобы привести в порядок старую винтовку. С этим я в состоянии справиться сама. Но менее виноватой за враньё себя от этого не чувствую.              В дом возвращаюсь, едва завидев рассвет. Рубашку кладу туда же, откуда взяла, как идеальный преступник.       Я и есть идеальный преступник.       Дину нахожу спящей почти в том же положении, поправляю на ней плед. Пару секунд думаю, может, снова раздеться, лечь рядом и попробовать уснуть, но такие заманчивые, такие нормальные мысли куда-то уплывают, оставив после себя только привычную беспочвенную тревогу, а я, потеряв их из виду, тихо вздыхаю и иду наверх по лестнице.       В спальне проведываю и Джей-Джея — так же мирно спящего, как его мать.       Судя по всему, в этом доме только одно существо не может найти себе покоя.       Мой импровизированный кабинет встречает гробовой тишиной. Прямо по центру стола — уже покрылся пылью дневник. Неделями я про него даже не вспоминала, потому сажусь за стол с нерешительностью. В одном из ящиков нахожу ручку, барабаню пальцами по обложке дневника, открываю на пустом развороте, начинаю выводить линии в надежде, что это окажет какой-то терапевтический эффект на больную голову. Сто раз до этого не оказывало, но теперь-то однозначно…       Бей так чтоб наповал.       Замираю. С того дня и выстрелов, и винтовок было бессчётное количество; но это наставление в памяти так и не затерялось. Остаётся там, с его взглядом, с моим страхом. Живым, будто воспоминание о произошедшем на прошлой неделе. Живым.       Хватаюсь за ручку покрепче.       У тебя каждый выстрел на счету, — пишу в дневнике. Рядом рисую затвор винтовки. Мысленно перезаряжаю. Щелчок.       Почему не стреляла в Эбби, когда могла?!       Боялась не попасть с двух метров, твою мать?       В закрытом помещении громко, твою мать?       А умирать тебе не страшно?       А слушать, как ломаются кости — тебе не громко?       Речь даже не о тебе.       Речь о Дине. О её смерти, о её костях.       Ты ещё и врёшь ей без продыху.       Что это за дерьмо? Что ты творишь?       Я не знаю.       Ты правда хочешь расслабиться, всё исправить, всё забыть? Или врёшь? И теперь даже секс у тебя — результат постоянного чувства вины и бесполезная попытка попросить прощения? Потому что каждый чёртов день ты ей врёшь.       Нет. Всё не так.       Почему не стреляла, когда могла?       В безоружную сволочь — почему не стреляла?!       Почему позволила ей…              — Эй, если я там попаду в передрягу, бей так чтоб наповал, поняла?       Я не успеваю его остановить.       Винтовку крепко сжимаю в руках. Пытаюсь уследить за его движением без прицела. Но тоже едва успеваю.        Хочу бежать следом, но не могу двинуться с места.       Кричу, чтобы вернулся, но никто меня не слышит — ни он, ни противники.       Целюсь снова, готовлюсь прикрывать.       Когда его окружают, затвор заклинивает. Что бы я ни делала, затвор клинит. Жму на спусковой крючок, перезаряжаю, жму, слышу только щелчки. Кричу…              Открываю глаза, когда прокусываю кожу на ребре ладони. Не издавая ни звука, только в панике озираясь по сторонам, обнаруживаю себя на полу рядом со столом. Стараюсь не кричать, проглотить всё, что изнутри рвётся, даже вгрызаюсь повторно в руку для подстраховки. Потом отпускаю и восстанавливаю дыхание.       Убедившись, что пик приступа миновал, даю себе пару минут — слушаю, как звон в ушах затихает. Затем вслушиваюсь в тишину. Представляю, как пыль неспешно оседает до сих пор, с момента, как я упала; или сползла на пол. Устало собираю пылинки пальцами. Хвалю себя за то, что в голос так и не закричала.       Встаю на слабые ноги и прохожусь по дому — вроде никого не разбудила. Какое-то время брожу по комнатам в поисках какого-нибудь занятия. Ничего не найдя, принимаю душ. Дина скоро просыпается сама. Я тогда успешно делаю вид, что всё в порядке.       Весь день провожу на улице и у верстака. Раз за разом проверяю затвор починенной винтовки.       Нужно, чтобы работал исправно.       У тебя каждый выстрел на счету.       Про эпизоды я тоже соврала.       Но пока справляюсь сама.