Mio sole

Мой дом - моя крепость, моя берлога и мой единственный свидетель. Я живу в однокомнатной «хрущевке» в С-ске, доставшаяся мне от бабушки, пахнет тем же, чем и пахла при ней: воском для паркета, пылью на корешках книг и едва уловимым, пряным ароматом сушеной мяты, который застрял в щелях между мебелью навсегда. Иногда мне кажется, что я не просто живу здесь, а храню этот запах, как последнюю связь с тем теплым, надежным миром детства. Комната была залита тусклым, разбавленным светом. За окном, в проеме между серыми панельными домами, небо висело сплошным свинцовым полотном, без единого просвета. Дождь, начавшийся еще ночью, не утихал, лишь менял интенсивность: то переходил в назойливую морось, то принимался стучать по подоконнику крупными, тяжелыми каплями. Этот звук напоминал мне осеннюю симфонию. Он будил меня вместо будильника. Я потянулась, костяшка позвоночника хрустнула. Простыня была прохладной, одеяло тяжелым и уютным. Еще минуту, всего одну минуту неподвижности, прежде чем надеть на себя день. Квартира мала, но в этой малости была своя логика. Старый бабушкин сервант с хрусталем, который я никогда не использовала, книжная полка, забитая моей же коллекцией женской прозы и исторических романов, и компактный диван, заменявший мне кровать. Напротив висел телевизор, обычно молчащий. Я предпочитала тишину или музыку, но сегодня и музыка казалась лишней. Тишину нарушало лишь мое дыхание и заоконный дождь. На кухне, крошечной, но уютной, пахло кофе. Я поставила на маленькую двухконфорочную плиту чугунную бабушкину сковородку. Механические движения: щелчок конфорки, шипение масла. Два яйца, щепотка соли. Яичница. Глазунья. Солнце на тарелке, которого не было на небе. Желтки должны остаться жидкими, это принципиально. Бабушка говорила, что только так и надо есть яичницу. Я всегда ее слушалась, даже сейчас, спустя годы после ее ухода. Пока жарились яйца, я принялась за бутерброды. Хлеб, нарезанный ровными ломтиками, докторская колбаса, сыр. Все просто и предсказуемо. Я клала все это в пластиковый контейнер, и мое отражение в темном стекле духовки смотрело на меня отрешенно. Выразительные глаза, как все говорили. Прямой носик. Овал лица, который когда-то вызывал восхищенные вздохи. Сейчас он вызывал лишь у меня легкую усталость. Я провела рукой по щеке. Кожа гладкая, уходовая косметика исправно выполняла свою работу, но внутри будто что-то затянулось тонкой паутиной, легкой, но нестираемой пылью. «Татьяна Валентиновна Архангельская, начальник отдела», — мысленно представила я себя, глядя на это отражение. Звучало солидно. А внутри просто Танюша, которая второй год боится подойти слишком близко к кому бы то ни было, чтобы не обжечься снова. Обожглась я сильно. Ярко. Больно. До сих пор, если резко повернуться, краем памяти можно было зацепить тот обжигающий осколок и вздрогнуть. Лара. Ее имя до сих пор было где-то здесь, в этой квартире, закатившись под диван, как забытая сережка. Мы так и не нашли ту сережку. Я не искала. Кофе заварился, наполняя кухню горьковатым, бодрящим ароматом. Я налила его в большую кружку с надписью «Лучшему начальнику», подарок подчиненных на прошедший Новый год. Ирония судьбы. Лучший начальник в одиночестве пьет кофе и смотрит в осеннее окно. Поев и поставив кружку в раковину, я двинулась в ванную. Быстрый душ, чистка зубов. Я поймала себя на том, что разглядываю в зеркале не свое лицо, а отражение кафеля на стене за спиной. Белый, с голубыми полосками. Бабушкин кафель. Все в этой жизни было каким-то бабушкиным, кроме меня самой. Я была здесь чужой. Одевалась я, не глядя в зеркало в прихожей. Джинсы, плотные, темно-синие, мягкие от многочисленных стирок. Свитер, крупной вязки, серый, как небо за окном. Кеды, хотя на работе многие носили туфли. Мне было удобнее. Я не пыталась никому ничего доказать своим видом. Моя компетентность говорила сама за себя. А женственность… Ну что ж с ней поделать. Она была моей данностью, моей природой. Платья и каблуки остались в той жизни с Ларой, где мы ходили в театры и на вернисажи, и я чувствовала себя куклой на ее руке. Красивой и ухоженной. Я накинула на себя темно-синее демисезонное пальто, повязала шарф, сунула контейнер с бутербродами в сумку и ключи в карман. Последний взгляд на квартиру. Тихая, пустая, пропитанная запахами прошлого. Она ждала моего возврашения. На лестничной клетке был влажный запах бетона и чей-то слабый дешевый одеколон. Я спустилась на первый этаж, толкнула тяжелую подъездную дверь, и меня обнял холодный, влажный воздух. Осень в С-ске это сырость, пронизывающая до костей, и серое небо, нависшее над серыми домами. Дождь теперь был мелким, почти невесомым, но от этого не менее назойливым. Он оседал на волосах, на плечах пальто, на сумке. Я натянула капюшон и зашагала к автобусной остановке. Фабрика была в двадцати минутах езды от дома. Я всегда стояла у окна, если была возможность. Смотрела на мелькающие улицы, на людей, спешащих по своим делам. У каждого из них была своя жизнь, свои драмы, свои радости. Кто-то торопился к любовнику, кто-то к больной матери, кто-то просто на работу, как и я. Эта мысль немного успокаивала. Я была не одна в своей одинокой лодке, мы все были в одном море, просто в разных лодках. Я держалась за поручень, чувствуя, как покачивание укачивает не столько тело, сколько мысли. Они начинали растекаться, становиться вязкими, как этот дождь за окном. Вот мы проезжаем мимо парка. Лавочки пусты, лужи на асфальтовых дорожках отражают серое небо. Качели мокрые и безжизненные. Я вспомнила, как мы с Ларой гуляли здесь прошлой осенью. Она смеялась, подбрасывала ногой ярко-желтые листья, а я смотрела на нее и думала, что это счастье - вот оно, поймано за хвост, и больше не отпустит. Как же я ошибалась. Счастье оказалось скользким, как мокрый от дождя лист. Она ушла. Резко, без долгих объяснений. Сказала, что задыхается. В нашей уютной, налаженной жизни, в моей любви, в предсказуемости завтрашнего дня. Ей нужны были бури, а я предлагала тихую гавань. Она нашла свою бурю в лице женщины постарше, с деньгами и связями, которая могла подарить ей целый мир, а не просто угол в бабушкиной квартире. Сначала была пустота. Оглушительная, всепоглощающая. Потом пришла злость. Я злилась на нее, на себя, на весь мир. А потом злость выцвела, как выцветает на солце яркая ткань, и осталась вот эта серая, осенняя меланхолия. Усталость от одиночества, которое стало не временным состоянием, а постоянной резиденцией. Автобус резко затормозил, и я чуть не упала. Кто-то извинился. Я кивнула, не глядя, и вышла на своей остановке. Фабрика «Прогресс» представляла из себя огромное, вытянутое здание из красного кирпича, почерневшего от времени и городской копоти. Оно всегда напоминало мне средневековую крепость. Моя крепость. Моя работа. Проходная. Знакомое лицо вахтера, Николая Ивановича. — Татьяна Валентиновна, с добрым утром, — кивнул он, пропуская меня. — Доброе, Николай Иванович, — ответила я, стараясь, чтобы в голосе прозвучала энергия, которой не было внутри. Длинный коридор, пахнущий кожей, клеем и озоном от работающего оборудования. Звук станков доносился откуда-то издалека, ровный, ритмичный гул, похожий на дыхание спящего гиганта. Мой кабинет находился в небольшой пристройке, окна выходили во внутренний двор фабрики. Мой отдел это планирование и контроль качества в нашем цехе. Десять человек, в основном женщины. Я их уважала, они, кажется, уважали меня. Держалась ровно, справедливо, но без панибратства. Никто не знал о моей личной жизни, о моих предпочтениях. В С-ске такие вещи не афишировали. Я была для них просто Татьяной Валентиновной, строгой, но справедливой начальницей, которая всегда в джинсах и свитере. Раздевшись в своем маленьком кабинетике, я села за стол. Включила компьютер. На столе стояла фотография бабушки с дедушкой. Больше никаких личных вещей. Никаких намеков. Первые полчаса ушли на просмотр почты и план на день. Все как обычно. Никаких сюрпризов. Я любила эту предсказуемость. В дверь постучали. — Войдите. Вошла Наталья, мой зам. Женщина лет пятидесяти, с умными, внимательными глазами и вечной папкой в руках. — Татьяна Валентиновна, доброе утро. По плану на сегодня у нас совещание в десять, отчет по браку за прошлую неделю нужно подписать, и… — она сделала небольшую паузу, — к нам новый инженер-технолог приходит. Из головного офиса, из Питера. Я подняла на нее взгляд. — Из Питера? Сюда? Неожиданно. Что за птица? — Девушка. Молодая. Алина Викторовна Озерова. Говорят, перспективная. Прислали для внедрения новых методик раскроя. Инструктаж и знакомство с цехом в одиннадцать. Новенькая. Из Питера. Интересно, что заставило ее променять северную столицу на наш серый С-ск? Карьера? Авантюризм? Или, может, тоже бегство от чего-то? Я отогнала эту мысль. Нечего строить догадки. — Хорошо, Наталья Петровна, спасибо. К одиннадцати буду готова. Она кивнула и вышла. Я откинулась на спинку стула. Новый человек. Новые энергии. С одной стороны, это всегда стресс. С другой некое оживление в нашем привычном, размеренном мирке. Как камень, брошенный в стоячую воду. Расходятся круги. Я взглянула на часы. До совещания еще полчаса. Достала из сумки контейнер с бутербродами. Открыла его. Колбаса, сыр, хлеб. Все то же самое. Наверное, завтра сделаю себе омлет. Нужно же хоть какое-то разнообразие. Дождь за окном моего кабинета усилился. Он стучал по стеклу, словно пытаясь до меня достучаться, что-то сказать. Я прислушалась. Но это был всего лишь дождь. И его язык был языком воды и ветра, а не утешения. Я взяла первый бутерброд и откусила. Было безвкусно. Но есть было надо. Нужны силы, чтобы держать голову ровно. Чтобы никто не догадался, что Татьяна Валентиновна Архангельская, начальник отдела, образец собранности и компетентности, внутри просто уставшая Таня, которая очень хочет, чтобы кто-то обнял ее и сказал, что все будет хорошо. Но такого «кто-то» не было. И я сама себе сказала это, беззвучно, глядя в мокрое окно: «Все будет хорошо, Танюша. Держись». И я держалась.